Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 

Бывает же

Антоньев Евгений 

БЫВАЕТ ЖЕ

В дверь позвонили. За дверью торчала очкасто-лысая голова Юры Вуткина.

Довольная, она посредством рта вещала:

- Знаешь, Леха, мне сегодня принесли долг, который я, честно говоря, уже не надеялся получить и  поэтому эти деньги нужно срочно пропить. Давай сходим куда-нибудь,  как раньше. У меня сегодня настроение погулять. Устроим себе праздник?! Куда пойдем?

- Заходи! – тоном Верещагина велел Леха, и продолжал тетрализировать: - Ты знаешь к кому идти с таким настроением. И ты постучал в ту дверь, но «прошу учесть – не я это предложил».

- Куда деваться от знатоков отечественной кинематографии? – съязвил Вуткин по поводу последней цитаты.

- Ну вот, я и в родной среде, а то нынешнее мое окружение не так «продвинуто». Однако, как обычно, двигаем на Никитку, в дансинг, а там все станет ясно, - стараясь поддержать мажорное настроение друга, отвечал Алексей Ладов, однокурсник в прошлом и просто товарищ в настоящем Вуткина.

В семидесятых годах в Барнауле, на улице Никитина, в доме какого-то бывшего открыли человеческий пивбар, где, кстати, вкуснее, чем в других местах готовили цыпленка-табака и куда устремилась любящая пиво публика, уже уставшая от забегаловок – стояков. Туда же, оценив это место, повадились ходить и студенты, в том числе и Вуткин с Ладовым. Они называли его «дансингом».

Сейчас это было ностальгическое место. Там два друга, опиваясь пивом, устраивали громогласное чтение «Верноподданного»  Генриха Манна, лирического отступления автора о пиве, неимоверно точно передавшего эйфорическое душевное состояние, рожденного пенным напитком.

Программа, которую не озвучил до конца Вуткин, но которую сразу определил Алексей по настроению друга, как раз и предполагала мысленное возвращение в те  годы, уже кажущиеся далекими, замечательные своей беззаботностью, дурачеством, свободой после школьно – родительских крепостей.

Была середина лета и было тепло, поэтому в «дансинге» не задержались, неспешной походкой дошли до ресторана «Алтай», заглядывая в окна одноэтажной улицы Никитина.

Знаем мы с тобой, читатель, что заглядывать в окна неэтично. Но какое-то бесстыжее любопытство поворачивает наши головы в сторону чужой личной жизни. Пусть психологи и психиатры разбираются в пристрастиях наших, а мы подглядим за приятелями.

В ресторане у китайцев выпили водочки, закусили их огненным салатом и – прочь на улицу, где гуляют девчонки. По сценарию шло их пугание. Развеселившейся гурьбой гуляя по городу, так забавлялись над проходящими студентками. Кто-нибудь из оболтусов бежал им навстречу, визжа и мотая головой. И останавливался только у самых ног очумевших от неожиданности, тоже визжащих, сменивших неприступный лик на беспомощный, детский, оттого естественный. И уже это вызывало гомерический гогот подгулявших студентов.

Сейчас Алексей и провел это шоу, не смущаясь своего возраста и того, что его могут увидеть люди, называющие его по отчеству. Результат был тот же, тот же был восторг.

- Можем же еще, Вуткин, -  в перерывах между смехом лепетал Алексей, - а тебе-то не позволяет лысость и очкастость.

- Сам дурак.

- Первый раз ты мне об этом сказал двадцать лет назад. Напряги свои синайские мозги и выдай достойное твоего народа.

Такой диалог был частью их праздника, в желании которого они были всегда единодушны. Так было всегда.

Но Алексей сумел  на последнем курсе себя урезонить, когда вставал вопрос, чтобы сдать все долги, выйти на сессию, а там и на «госы» или остаться с незаконченным высшим.

В читальном зале, куда они пришли готовиться, было ярко-светло от весеннего солнца. Взгляд через широкое окно тянул на улицу к ручейкам, к коротким юбкам и колготкам, видимых из расстегнутых пальто. Это было единодушное влечение, которое каждый из них боялся озвучить. Но, видимо, Юра Вуткин был менее заморочен самозапретоми, поэтому он выдал:

- А идёт оно всё..! Идём, Ладов, пить.

- Нет! – протянул Алексей. - Нет, дружок. Я точно знаю: если я сейчас пойду, то не закончу институт. Думаю, и тебе надо наступить на горло своей песне.

Вуткин поёрзал ещё на стуле, пытаясь заглянуть в книгу, но вдруг решительно и молча встал, взял дипломат и… не закончил институт. Алексей остался, атаковал преподавателей, испытал унижение, но вырвал диплом, выйдя на вручение его в стоптанных кедах на босую ногу, совсем вышарканных джинсах, линялой футболке и по самые края налитый пивом – ему было за что отыгрываться декану.

Сейчас они шли по Ленинскому и вспоминали о минувшем. К счастью, никто из них не жалел о своем выборе.

Так дошли до ЦК – так в те годы называли ресторан при центральной гостинице.

- Вот здесь-то мы и осядем, – провозгласил Вуткин.

За столом воспоминания закончились, остались только тосты, да редкие реплики в адрес дам. Кстати, за столик напротив сели две девушки. Одна из них привлекала внимание Алексея. Она была с короткой стрижкой, с челкой на глаза. Глаза были большие, черные, красивые и печальные.

- Вуткин, Вуткин, глянь на соседок. Вон та черненькая – правда симпатяга.

Вуткин раздвинул рот, чмокнул и пошел приглашать на танец совсем другую.

Девчонки, привлекшие внимание Алексея, не обращали на своих соседей внимания, или, во всяком случае, искусно делали вид. Возможно это и тормозило Алексея в решении познакомиться.

Время двигалось к закрытию заведения. Возле девчонок стал крутиться синий от наколок гражданин. Перетанцевав с половиной зала, друзья так и не подошли к соседкам. Поскольку   вопрос о продолжении банкета никем не был решен, то ресторан друзьями был покинут.

И вдруг уже на улице Алексея осенило -  он вспомнил эту девушку.

Он знал ее еще девочкой - Ладой Шереметьевой, маленькой, худенькой, с тонкими ножками в колготках, вытянутых в коленях, черноглазой, очаровательной в своей детской непосредственности, очень смешливой и умницей. Ей было одиннадцать лет, когда она приехала отдыхать в пионерский лагерь. Алексей Ладов ехал в этот лагерь на практику и еще в автобусе обратил внимание на эту шуструю обезьянку. Лада восхищала всех педагогов: играла ли она роль в инсценированной сказке, парировала ли наставления  воспитателей, и даже когда пыталась скрыть боль от попавшего ей в глаз теннисного шарика, срезанного Алексеем.

- Тебе не больно, Лада? – суетился он вокруг нее.

Она выдавила из себя улыбку и помотала головой. Видно было, что она крепится, чтобы не заплакать. Она еще пыталась сделать подачу и одновременно потереть глаз, когда Алексей бросил ракетку и подошел к ней, обнял. И тут она расплакалась. Душевная девчонка. Кто знает, шарик ли был причиной слез, или другое – росла она без отца.

- Вуткин, - взвопил Алексей, и ты не узнал Ладку Шереметьеву. Ну помнишь, мы плавали с ней на плоту, когда ты  приезжал ко мне в лагерь. Идем назад.

И не давая опомниться медленно соображающему другу, Алексей возглавил шествие в прошлое.

Они подошли в тот момент, когда синий гражданин пытался наладить более тесные контакты. Алексей очень решительно вторгся в зону их стола и огорошил девушку несколькими вопросами, заданные тоном милиционера:

- Лада Шереметьева? Как  поживает мама? Ты закончила художественное училище?

Девушка в первый момент онемела. И тут в ее лице мелькнули детские черты - маска слетела, как слетала с пугаемых девчонок.

- Да, - протянула она, - а ты кто?

Синий гражданин видимо учуял сцену с допросом и исчез.

- Хватит тут сидеть. Мы вас забираем. А у тебя, Лада, в гороскопе прописана неожиданная встреча.

Вчетвером они вышли из ресторана. Алексей продолжал расспрашивать Ладу, шокируя ту подробностями из ее детства. При этом он не называл себя. По тому, как она реагировала на свалившегося биографа, было понятно, она не стала менее оригинальной, когда резко заходила вперед, упиралась руками в грудь, а глаза в глаза Алексею и настойчиво вопрошала:

- Нет, ну ты кто?

- Лада, ты сейчас удивлена, но я не думаю, что у тебя останется интерес, когда ты узнаешь, кто я. Мне нравится интрига, поэтому я пока помолчу. А ты дома поройся в своих архивах. Ты должна будешь выйти на меня.

В том, что она не узнала своего вожатого, не было сомнения. «Может оно и к лучшему.» - думал Алексей.

Но для первого свидания достаточно. Нужно дать собраться с мыслями ошарашенной девчонке. Тем более, она неспособна сейчас вести разговоры на другие темы и даже разрешение на последний  поцелуй дала скорее автоматически. Алексей, преодолевая все границы отношений воспитателя и воспитанницы, выдал полную программу вокзальных прощаний.

Сам он был шокирован не меньше.

«Это память сделала такой кульбит? – думал он. – Но при чем здесь память? Я видел ее только ребенком, но никогда взрослой, и все-таки узнал...»

Таксист попался человечный и внимательно выслушал Алексея, распираемого событиями последних часов.

Засыпал он с улыбкой.

Нетерпение заставило Алексея Ладова, позвонить Ладе раньше назначенного времени.

- Алло, привет. Это я, которого ты видела вчера последним. Ты меня вычислила?

Трубка молчала.

- Лада, ну что является домашним архивом?

- Фотографии.

-Конечно. В свое время я очень сильно пополнил твой архив своим творчеством  фотографа-любителя.

- Я смотрела фотографии, но … - она замялась, - я боюсь ошибиться.

- Да, да! Это я, похудевший от спортивных истязаний. - И, не давая Ладе уйти в филосовско-нравственные заморочки-размышления продолжал: - Вчера, когда ткал твой образ в ресторане, ясно видел, тебя что-то печалит. Может, если встретимся, мне удастся расплескать полную чашу печали твоей. «Пардон» за высокий стиль и инверсию. А..?

- Заходите за мной.

Чувствовалось, что вирус анализа  все же прошел в ее сознание.

-Думаю, что не стоит «выкать». Вчера, Лада, я своими губами снял с твоих губ это местоимение.

Вечером очень возбужденные Лада и Алексей приблудились к Вуткину домой. К нему же стянулись их бывшие сокурсники – так что получился праздник встречи, роль заводилы на котором взяла на себя Лада. Откуда у нее что бралось? Она придумывала какие-то невероятные конкурсы, состязания, каждому в которых была предоставлена роль без права отказа. И ведь никто не отказывался. Арии пел даже тот, кто путал ноты с техническим ревом. Ничто не могло остановить веселья компании: ни поздний час, ни стук соседей по трубе.

Когда наконец компании не стало, Лада и Алексей остались наедине.

В наш век, любовные  отношения не развиваются медленно, по спирали, подходя к кульминационной постельной сцене. Сейчас это пинок  всем романтикам, не успевающим насладиться плавным, красивым, гармоничным переходом к вожделенному олимпу. Неуемный тестостерон, а главное - общественное представление гонят нас по укороченному пути развития отношений.

Весь свой опыт Алексей выложил на разложенном диване. Но все, за что его раньше награждали, здесь не было воспринято вообще. «Ладно, - думал он, - тут много «но». Попытаемся, поборемся, а там видно будет». Алексей вспомнил самое начало этой дивной встречи. Ладу он долго не мог разговорить. Она тускло смотрела на него, механически отвечала. И только выпитая бутылка «Букета Молдавии» в кафе вывела ее из внутреннего оцепенения и вернула в общественное состояние. И какой же она стала сразу милой собеседницей, все быстро понимающей и реагирующей.

Молниеносной стрелой Лада ворвалась в жизнь Алексея, отбросив все, чем он жил. Каждая минута была наполнена ею. Все делалось для нее и ради нее. Но в первые минуты каждой встречи он видел потухший взгляд и еще, - что было очень неприятно ему – какой-то непонятный стыд в этом потухшем взгляде. Что, она стыдится его?.. Эта мысль до конца так и не смогла обрести логическую завершенность, потому что последующее посещение ресторана совершенно меняло Ладу. Вот это и определило сценарий их встреч. Каждый день они шли или в ресторан или в кафе.

« Ничего, - думал Алексей, - У меня есть время. Может быть, если ее оторвать от города, она забудет, что ее беспокоит.»

И однажды Алексей предложил ей:

- Лада, давай вспомним, ты – свое детство, я – свою юность. Поедем, поработаем в тот лагерь. Я смогу договориться.

Лада только пожала плечами. Но через день Алексей вернулся к этому разговору:

- Я все сделал, нас готовы принять, но нужно ехать срочно – сезон вчера начался.

Поставили их работать на второй отряд. Теперь они были воспитатель и пионервожатая. Первые три дня они умирали от тоски. Ладе нужен был стимулятор хорошего настроения, ностальгия по детству  не переполняла ее, и это настроение передавалось Алексею. Он даже боялся к ней подходить. Он сам не подозревал, что натворил, отняв город у Лады, об отношениях с которым у него сложились определенные подозрения, пока еще смутные. Но по тому, как знала она все кабаки города, по тому, что знала не только имена известных всему городу людей, по слезам в алкогольной экзальтации о невозможности иметь детей, по тому, что не стала учиться на инъязе из-за «окружающей посредственности», как говорила она сама, - все это заставляло призадуматься над выводами.

Пединститут, иже с ним иняз, не был славен, конечно, городской элитой. Знал это сам Алексей. Большинство провинциалов в институте в антагонизме были с городскими студентами, причем сами же и возводили эту стену из лжепринципов, из какой–то чванливости, происходившей видимо от запаха навоза, от пыли клубной самодеятельности. Конечно, на самом деле они чувствовали себя ущербно, но именно нападки на городских давали им эйфорию превосходства, на худой конец, равенства.

Лада, не искушенная в закулисной борьбе, наверняка не захотела мириться с таким хамством. А мнимое величие – удел дураков -  не было ее природой. В большой драке нет нейтралитета, и Лада наверняка попадала под молох сеялки или жатки, тем более, что была натурой яркой.

Это ли была причина ухода из института или другая, Алексей не пытался выяснять. В те времена отчисляли по всякому пустяку, например, если ты не соответствовал моральным принципам строителя коммунизма.

Как избежать дураков с их лозунгами? Ведь они сумеют подстроить под себя самый умный постулат. Поверьте, я видел идиота, без шуток утверждающего, что «битиё» определяет сознание.

Возможно, от таких Лада и ушла, закончив едва начавшееся обучение. Алексей тактично не выспрашивал подробности у  Лады и конечно не осуждал ее -  сам далеко не соответствовал мракобесию социализма. Ну, а Лада возможно от ложной стыдливости, возможно от нежелания осуждать кого-либо не распространялась о своем прошлом.

В один миг Алексей положил конец тоске.

- Пора брать организацию досуга в свои руки, - выдал он, разбуженный ранним солнцем, нагло бьющим в глаза из-за незадвинутой шторы.  – Лада, ты со  мной? Follow mе под мои знамена.

- Я буду мозговым центром, - сквозь сон из-под одеяла пробубнила она.

-« Центромозгируй и мозгоцентруй»,  а я – в магазин.

Как здорово идти по утреннему лесу летом. Эти «клювные летучки» еще не продрав горло, пытаются что-то сказать природе. Роса. «Многолапые бякины» лениво переползают с листа на лист. Им, дурехам, не подвластно человечье наслаждение утром.

- Ж-ж-ж, - сказал какой-то их представитель, спикировав на плечо.

- Как звать-то тебя? – процитировал Алексей анекдот. И не получив ответа, щелчком отправил черно-зеленое жужжало в чащу со словами: -  тяжело мне, Боря!

Пока Алексей ходил в магазин, Лада организовала  коллег на послеотбойное  время.

С этого все и пошло.

Вот уж безумствовали они! То среди ночи с топотом и гоготом неслись в лес смотреть, как цветет папоротник, то наводили ночью в бассейне шторм, то ваяли композицию из детской обуви, выпускали ночную стенную газету. Творчество лилось лавой под стимуляцией Лады.

Они стали предметом зависти, которую иные не пытались скрывать под ликом лженравственности.

- Лада, - смеясь, сказал однажды Алексей, - ты умеешь концентрировать вокруг себя две силы: тебя любящих и тебя ненавидящих.

- Да, и пусть захлебнутся в своей посредственности, - совсем не удивленная сказанным выпалила она.

Начальство словно онемело. Это совсем развязало руки бесчинствующим по ночам. Слава Богу, детки от этого не страдали.  Днем они были частью игры воспитателей и вожатых где-нибудь за пределами лагеря. Им доставалось забав. Благодарные, ночью они не мешали -  понимали: их время еще не пришло.

Лада для Алексея оставалась не меньшей загадкой. Один случай неприятно удивил его:

Второй вожатый наказывал мальчишку, заставляя его отжиматься. Видно было: «осужденному» тяжело.

- Что происходит? – спросил у Лады Алексей.

- Александр наказывает этого….

- Не слишком …?

- Так ему и надо. Так им всем надо.

И тут Алексей понял, что Лада в свое время наступит ногой и на его песню. Озлобленность, жестокость были скорее всего следствием обиды. Все же она была одинокая и незащищенная. Он вспомнил случай с теннисным шариком и резюмировал: « Да, это из той же оперы».

Алексей, понимая причины поведения Лады, не мог показать этого понимания ей. Для него это было почему-то под запретом. Именно это и отделяло Алексея от Лады. Наверное, он сам уже не хотел абсолютного слияния.

Сезон в лагере заканчивался, заканчивалось лето. Возвращение в город рисовало удручающую картину: опять бессмысленные таскания по кабакам для ублажения Лады... И он решил, что назрела необходимость перерубить отношения с ней, он не только не хотел, он боялся метастаз безответной любви. На откровенный разговор он не решался – боялся показать свою уже явную зависимость от нее, боялся насмешек Лады по этому поводу. Хотя, когда они возвращались из лагеря в автобусе, Алексей не смог сдержать горького сожаления от неизбежности расставания:

- Я боюсь, в городе, ты откажешься от меня, мне уже тяжело с тобой расставаться.

Впервые она улыбнулась открыто, улыбкой мудрой матери, утешающей неразумного ребенка.

- Ну что ты?! –  произнесла она ничего не объясняющую фразу.

Ему хотелось услышать еще какие-то слова, но Лада промолчала… И надежда умерла.

*   *   *   *   *

Он провожал Ладу домой после очередного «выхода». Они присел на скамейку. Алексей оседлал скамейку так, чтобы видеть лицо Лады. Она курила, а он все время говорил и пристально смотрел на нее. «Нес» он то, что не являлось его убеждениями, однако хорошо «текло», иногда перечил даже самому себе, но не останавливался.

- Ты считаешь себя умней других, - произнесла между затяжек Лада.

Наконец бомба взорвалась. Все, что угодно, он готов был услышать от нее, но не такой банальности. Можно подумать, кто-то способен адекватно определить свое «я» в окружении сапиенсов  и сказать себе: этот меня умней, а этот -  глупей.

- Ну, ты, Ладушка, не оригинальна, мне это говорили уже много раз. А я все ищу понимания. Вот и в тебе не нашел, поэтому пошел искать дальше. Прощай.

Почти год Алексей пребывал в светлой печали. Были радужные воспоминания, но никакого разочарования, сожаления, обид.

Однажды снова выплыл Вуткин с очередным желанием праздника.

Алексей почему-то позвонил Ладе

- Мы идем с Вуткиным в «Алтай». Не составишь нам компанию? Я очень, очень, очень хочу тебя видеть.

- Нет.

В ресторане заиграла музыка. От дальнего столика вышло несколько девушек танцевать. Одна из них была в нелепых брючках, нелепого цвета. Она нелепо танцевала. Она не была как все. У нее была короткая стрижка с челкой на глаза, глаза были большие, черные, красивые и... глупые.

После танца Алексей подошел к их столику.

- Почему ты пришла?.. Отвечать не надо. Это риторический вопрос.

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.