Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 29 (бумажный)» Критика и рецензии» Алексей Максимович Штирлиц (заметки)

Алексей Максимович Штирлиц (заметки)

Товарищ У 

АЛЕКСЕЙ МАКСИМОВИЧ ШТИРЛИЦ (заметки) 



           Im Monate October
Las irgendein Pfarrer
Ueber meine Leiche
Irgendwelchen Textus
Aus einem meiner
Zahlredchen Bucher.

 М. Горький


Максим Горький нынче не в моде.
В общем, это хорошо. Ничто так не унижает гения, как бездумное преклонение бараньего стада. Горький дорог нам не как хрестоматий-ный отец всех совписов, но как суровый соглядатай Бога на бренной земле, вечный и мрачный скиталец. И Ленин дорог нам как скорбный, непонятый титан, невесть зачем увесисто прошедшийся по этой земле, а не как всехний лукавый дедушка. И Маяковский нам дорог как мятежный ангел апокалипсиса, навсегда проклявший ее, непотребную землю эту, а не как литератор в широких штанах. Совдеп опошлял своих героев. Только теперь, под рев и гогот многоликого быдла, вырастают они в своем подлинном величии и печально взирают на нас сверху вниз, недоступные глумлению полулюдей.
Не знали и не знают Горького. Изучали не-когда в школе «Мать», откровенную агитку, потому что Ленину случилось как-то раз ее небрежно похвалить; «Песню о Соколе» читали, проходили «Песню о Буревестнике» в средней школе (господи, какой же скукой веет от словосочетания «проходили в средней школе»), изучали, изгаляясь затем в разнообразных пародиях.
Не знали Горького, не знают и знать не бу-дут.
Интеллигенцию, т. е. ту ее часть, которая очень любит так себя называть, отталкивают от Горького a) его дружба с большевиками и б) его нравоучительство, кажущееся ей с позиции сегодняшнего дня наивным и примитивным.
«Человек – это звучит гордо» – несовремен-но, по-детски и совсем некрасиво. «Я не знаю ничего лучше человека» – в наши дни походит на издевательство. Чем можно оправдать такой метафизический инфантилизм?
Не тот умен, кто заумен, и не тот понятен, кто внешне прост. Человек, которому есть что сказать, никогда не будет кутаться в дешевый бутафорский туман; пошлая таинственность – удел праздных кривляк. Много ли стоят напы-щенные кумиры современных псевдоинтеллек-туалов? Не много они стоят.
Вот в чем вопрос: часто гений бывает настолько глубок, что не может сознательно обозначить истинные, нутряные цели и мотивы своей деятельности. Пытаться осознать, понять, «учуять» их – святая и тяжкая задача, возло-женная на думающую часть потомков. Хоть что-то осмыслить, хоть что-то подметить, копнуть поглубже – наша почетная и ответ-ственная обязанность.
И когда мы копнем глубже, ревностный мо-нархист и усердный богомолец Достоевский окажется отчаянно-радикальным социалистом, вселенский мудрец Толстой – заурядным автором женских романов, а основатель социа-листического реализма и певец прогресса Горький – мистиком величайшей, нечеловече-ской религиозности.
Говоря об атеизме достойных людей вооб-ще, Горького в частности, нельзя не вспомнить знаменитый карамазовский вопрос: «Если бога нет, значит, все дозволено?» И действительно, неужто все дозволено? Не получается ли так, что человек, внешне отрицающий бога, но утверждающий своей жизнью великий духов-ный идеал, обнаруживает религиозность внут-реннюю, более искреннюю и глубокую, чем тот, кто для обретения духовного мужества нужда-ется, как в допинге, в некоем внешнем, чисто умозрительном образе. Бог – всего лишь слово из трех букв, понятие, ярлык, аппроксимация, оно никогда не вместит все то непостижимое и беспредельное, что имеет наглость подразумевать; так не честнее ли, не благород-нее ли не профанировать бога, не делать из него метафизическое пугало?
Бросается в глаза сугубая декларативность гуманистических лозунгов Горького. Боль, мрак, безысходность пронизывают его произ-ведения. Так называемые самые обыкновенные люди описываются как ужасные гоблины, чудовища, бездумно и планомерно выкорчевы-вающие все живое вокруг себя. Все светлые персонажи этих книг вопиюще временны, вопиюще преходящи; едва появившись на земле гоблинов, должны они уноситься прочь, туда, откуда не возвращаются. Невыносимая легкость бытия – не более чем изящное слово-сочетаньице, привлекающее своей парадок-сальностью пресыщенных человеков. Вы знаете, что такое НЕВЫНОСИМАЯ ТЯЖЕСТЬ БЫТИЯ?
 
Он – знал. Глубина и накал его книг невы-носимы, их не скрыть за бодрыми хуманисти-ческими лозунгами. Декаденты с напудренными носами, недалекие щеголи-танатофилы, экзи-стенциалисты всех мастей, так любящие козырять своим дешевым пессимизмом, издохли бы в страшных судорогах, если бы им удалось хотя бы краешком глаза заглянуть в ту бездонную пропасть, по краю которой задум-чиво хаживал этот удивительный человек.
Суровый воин, он не любил говорить об этом. Раз только сознался:
«Вообще я знаю много, так много, что для меня было бы лучше, легче хотя бы половины не знать того, что мне пришлось узнать. Позна-ние, действительно, умножает скорбь».
В описании Горького одинаково тягостны и отвратительны и зверства пьяных мужиков, и ужин в почтенном семействе. Чехов, что ли, говорил, что можно написать, как люди кушают – и волосы встанут дыбом. «Оправдания же нам нет, никому» – эти слова старика Каширина могут служить эпиграфом к любой горьковской вещи. Тем более непонятной и неуместной кажется обильная и упрямая гуманистическая риторика этих архимизантропических произве-дений.
На деле официальный оптимист и гуманист оказывается пессимистом и мизантропом.
Здесь бы стоило, чтоб не быть голословным, наприводить в подтверждение ворох цитат. А я не буду. Можно растянуть эту короткую замет-ку до размеров монографии – зачем? Берите любую повесть Горького, любой рассказ – и читайте. Тот, кто читал Горького, поймет меня сразу. В знаменитой «Жизни Клима Самгина» вообще ни одного положительного персонажа, одни насекомые. Самое страшное – когда, вчитываясь, понимаешь, что это вот и есть наиполнейший социалистический ли, капитали-стический, реализм…
Итак, Горький – человеконенавистник? Зна-чит, врал он, утверждая, что не знает ничего лучше человека? Значит, смеялся над нами? Нет. Разгадка – в словах учителя Новака, тоже пренеприятно описанного типа, из позднего горьковского рассказа:
«Человек и люди – не одно и то же, нет. Че-ловек – враг действительности, утверждаемой людьми, вот почему он всегда ненавистен людям».
И Горький был людененавистником, потому что он был человеколюбом. Возлюбив бога в человеке, нельзя не возненавидеть самого человека, грязную людскую единицу. А чело-веконенавистничество, порожденное боголю-бием, в свою очередь рождает действительную, пламенную, безбрежную любовь к человеку – чувство, доступное очень и очень немногим.
Не случайно первая редакция очерка Горь-кого о Ленине носила название «Человек».
«Все необыкновенное мешает людям жить так, как им хочется. Люди жаждут – если они жаждут – вовсе не коренного изменения своих социальных навыков, а только расширения их. Основной стон и вопль большинства:
“Не мешайте нам жить, как мы привыкли”.
Владимир Ленин был человеком, который так исхитрился помешать людям жить привыч-ной для них жизнью, как никто до него не умел сделать этого».
Сравните со словами Новака. Тождествен-ность полнейшая.
Вот что такое человек для Горького. Гордое звание человека нужно заслужить. Но если жил ты как свинья…
О, совсем не случайны ницшеанские усы Алексея Максимовича!

Снова Горький о Ленине:
«Может быть, Ленин понимал драму бытия несколько упрощенно и считал ее легко устра-нимой, так же легко, как легко устранима вся внешняя грязь и неряшливость русской жизни.
Но все равно для меня исключительно вели-ко в нем именно это его чувство непримиримой вражды к несчастиям людей, его яркая вера в то, что несчастие не есть неустранимая основа бытия, а – мерзость, которую люди должны и могут отмести прочь от себя.
Я бы назвал эту основную черту его харак-тера воинствующим оптимизмом, и это была в нем не русская черта. Именно она особенно привлекала душу мою к этому человеку – человеку с большой буквы».
Дерзновение – главное в человеке. Пораже-ние неизбежно, но чем яснее осознается эта неизбежность, тем почетнее сопротивляться ей. Должен верить, как говорил старый дон Хуан Карлосу Кастанеде.  
Вот в чем заключается особая религиозность Горького – жестокая и патетическая. Вот почему так часто встречается в его творениях особый образ – посторонний, странник, созер-цатель, чужой человек. Это один из лучших образов писателя – Алексей Пешков, чужерод-ный элемент, великолепный в чавкающем мире. «У него душа соглядатая, он пришел откуда-то в чужую ему, Ханаанскую землю, ко всему присматривается, все замечает и обо всем доносит какому-то своему богу», – жаловался, пугаясь, Толстой Чехову. Он понимал, хитрый старец, всю сомнительность и бесполезность своей накладной бороды назначенного пророка рядом с действительным земным приятелем господа бога, Алексеем Максимовичем Штир-лицем… Вы, люди, вы думали, что поймали Алексея Максимовича; но вы его так и не рассекретили..

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи:  7
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.