Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 29 (бумажный)» Проза» Сказка про сказку (миниатюра)

Сказка про сказку (миниатюра)

Алёхин Анатолий 

СКАЗКА ПРО СКАЗКУ (миниатюра)

Жил был на свете один старичок. Он жил один и много курил, думая о разном. Говорят, раньше он зарабатывал тем, что думал по заданию родины над устройством всяких непонятных штук, но так как штуки были и впрямь непонятные, и, даже если их понять, то рассказывать о них уж точно было невозможно, а написать, как требовалось, и подавно, он оставил это занятие, и родина забыла о нём, не приставала к нему больше. Мозг, или что ещё, чем он думал, работали по инерции, но от курения и возраста он часто забывался и уплывал вдаль. Взор его в эти часы угасал, хотя по лицу нет-нет да пробегали волны. Он говорил потом, что там, куда он уходит, тоже ничего непонятно, но можно видеть и слышать, и чтобы ухватить, не нужно придумывать слова и сложные предложения (ведь ему пенсию платили исправно), и он бормотал разные истории, которые почему-то называл сказками. Одну из таких сказок он и рассказал мне душным летним вечером, когда табак у него кончился, а в лавку идти было лень, и он попросил у меня закурить.

Был город. Город был молод и красив собой, но очень хил и болезнен. Его болезнь ощущалась повсюду: он подолгу хмурился, часто медленно плакал, – не навзрыд и не с грустью, а так.... уныло. Из его многочисленных дырочек всё время текла мутная вода – она собиралась в одну большую канаву, вода была без цвета – не жёлтая или зелёная, как это бывает обычно, а серая. И текла эта вода очень медленно из стороны в сторону по кругу.

В редкие мгновения город оживал, прихорашивался, его одежды чистились и приобретали голубые и розовые оттенки, в такие времена даже вода в канаве тоже светлела и текла быстрее. Но это было нечасто. В основном же неясные симптомы мучили его: то жар и липкий пот, то озноб, отрыжка, всегда сырость и ветхие, хотя с виду благородной породы, постройки. Его люди тоже были нездоровы, и как же иначе: здоровый дух в здоровом теле. Они прорыли множество канавок в его тщедушном организме, и постоянно шуршали в них ногами и гремели железными колёсами. Внутри города всё гудело и зудело с утра до поздней ночи, изо дня в день, из года в год.

Склизкими утренними часами мутные ручейки людей устремлялись в эти канавки, разбегались по разным местам и застаивались там в лужицах. Они вообще любили быть кучно.

Маленькие посёлки суетились задумчиво в утробах этого города, все всех знали и были одинаковы. Город часто тошнило, и тогда эти посёлки выстраивались в длинные очереди и терпеливо, переминаясь с ноги на ногу, дожидались своей порции того, что из города выделялось. В импозантных сырых и угрюмых постройках вместе с людьми селились тараканы, мыши, крысы, кошки, собаки. Они все жались друг к дружке, потому что город болел часто, а случись с ним что, что им делать?

Правду сказать, несмотря на свою хилость, город был плодовит и в связях неразборчив: то тут то там вырастали маленькие дети его, которые даже так и назывались – микрорайоны. Город их не признавал, о них не заботился, они жили сами по себе и только через вырытые канавки общались с хмурым и капризным отцом.

Вообще-то жизнь городу приносила одни неприятные ощущения: что-то в нём шумело, двигалось, скрежетало, его раскапывали и закапывали, постройки сносили и снова строили, с грохотом по нему елозили трамваи и поезда. А ему хотелось быть красивым и смотрящим вдаль. Он вытягивал вверх свои раскрашенные башенки и колоколенки, раздувал грудь, приклеивал на себя аляпистые картинки, вообще любил косметику. Но болезнь точила его изнутри. От него пахло, и если бы не время, которого прошло не так ещё много, наверное бы он согласился умереть... печально и красиво, но... да и не дали бы ему спокойно умереть.

Что-то заболтался, зевнул старик, – речь, собственно, не о городе. Что город, он такой какой есть, и больше никакой...

Он привычно смял сигарету, прикурил, затянулся с удовольствием. Клубы дыма поползли вверх, солнечные лучики играли в этих клубах, было тихо и по-хорошему спокойно.

Город как город, продолжил он, всё как везде... может быть, врожденная болезнь какая? Рахит, наверное.

Так вот, однажды, когда город притих в приступе болезни и затаился, чтобы самого себя не ощущать, с неба прямо на его золочёную макушку соскочил маленький солнечный зайчик. Он немного попрыгал по блестящим побрякушкам, соскочил вниз и побежал по хмурым улицам, заглядывая на бегу в давно немытые окна, за которыми привычно копошились обитатели города.

Был он лёгким и стремительным. Весело прыгал по лужицам, и в них рябила светлая улыбка, скользил по мокрому асфальту, по сырым стенам домов, заставляя их оживать и светиться. Когда он взбирался на блестящие побрякушки города, те начинали искриться солнечным светом, и город будто бы забывал о своей врожденной немощности.

Особенно весело было, когда солнечный зайчик падал на лица людей, хмурые и серьёзно озабоченные состоянием здоровья своего города, жители недоумённо прищуривались, начинали что-то различать вокруг и в себе, и их сморщенные лица разглаживались, землянистый цвет сменялся живым, идущим изнутри, и они, несмотря на всю свою врожденную серьёзность, расползались в улыбке.

Весело жилось солнечному зайчику. Всё ему было интересно и в радость, потому что он никогда не был один, и быть один он не мог, потому что он – отражение, а отражение всегда должно отразиться в чём-то. Он постоянно двигался и скользил с места на место, не потому, что торопился или нервничал, а просто такова его природа – двигаться. К нему пытались привыкать, потому что ведь всем нравишься, когда светишься изнутри, удержать его в ладонях, начищенных тазах, некоторые даже мыли окна, догадавшись, что там, где чисто, он бывает чаще. А он нигде не задерживался, да и зачем ему это? Ему было радостно, а радостно, когда движешься, и наоборот. У него появилось много знакомых, он сновал повсюду, и его узнавали. Одни прикрывались ладонями, щурились, нацепляли на глаза защитные очки. Другие – наоборот, старались дольше удержать его – стягивали с себя прелые одежды и подставляли бледные тела, как будто этим можно заинтересовать. Но он был сам по себе и мог быть только будучи сам по себе, потому что, оставаясь с кем-то, он переставал быть и в нём появлялось что-то, что уже им не было и стать никогда не могло. Лишь однажды солнечный зайчик задумался о чём-то, засиделся, и от него отцепились лучики, маленькие, но такие же светлые и подвижные, которые начали свой путь. Когда они встречались – получались яркие огоньки, оттого что такова природа света вообще. И при этих огоньках наш солнечный зайчик иногда начинал видеть что-то в себе, где-то в глубине, там, откуда исходил свет. Это было что-то хрупкое, почти прозрачное и еле уловимое. От этих ощущений рождалась мысль, и такова уже природа мысли, которая светом, конечно же, не бывает, рождались тяжёлые думы: если я не только свет, значит что-то во мне светится? Значит есть что-то, что меня порождает, и я не есть просто я, а чьё-то отражение, отражённый свет? Тяжело думалось ему, потому что ведь он уже много знал и был наслышан. Когда он задумывался об этом, он тускнел и меркнул, потому что, чтобы думать, надо меркнуть, чтобы свет пошёл туда, где ничего нет, сколько хватает глаз, и света никогда не хватит, чтобы всё там осветить. В эти мгновения его не было, и город начинал недомогать, срыгивать и кашлять натужно. Вновь текла туда-сюда бесцветная тяжёлая вода в большой канаве, серым мерцали окна и стены, всё затихало вокруг в предчувствии приступа боли. К счастью, такое случалось нечасто, потому что солнечный зайчик был сообразителен и быстр, и в тот момент, когда он отвлекался от грустных поисков источника себя, он успевал заметить, какие страшные изменения происходят вокруг. Он успевал увидеть и почувствовать, как всё ужимается, ссыхается и мокнет. И в этом скукоженном сыре он с ужасом видел себя, ведь он мог быть только в отражённом. Неужели это я? Удивлялся он. Только что я был другим! Нет, нет, только не это! Но как всегда бывает на этом свете, приходится где-то задерживаться. Наверное, есть закон остановки света, который трудно математически выразить, он ещё не вошёл в учебники. Так или иначе, но однажды он задержался где-то, ему показалось, что так надо, не всё же время скакать! Время потянулось, – когда свет останавливают, время начинает тянуться, чтобы образовать пространство, где бы действовали санитарные нормы, над которыми, не напрасно же! думали учёные физики-теоретики и врачи-практики; он подолгу засиживался то на том, то на другом. И вот это я, и вот это тоже я, думалось ему, потому что если есть пространство и чётко выверенные санитарные нормы бытия, то начинает думаться однообразно. И вот эта чёрная сковорода, и вот эти немытые окна, и вот эти хмурые лица, и эти старые стены, и это я? Этого так немного, меня становится мало, я расщепляюсь, грустил он, наверное потому, что по законам физики он должен был двигаться со скоростью света, но в этом пространстве, по санитарным нормам, для скорости света не хватает места. Ну а по другим законам, если санитарных норм не хватает, свет устремляется туда, где этих норм нет, а норм нет там, где вообще нет ничего, потому что там, где что-то появляется, сразу появляются нормы. И там, где нет ничего, свет сразу делает что-то, он просто не может иначе, потому что это уже по другим законам, в больших пространствах свет запыхивается, ему часто приходится останавливаться, чтобы отдышаться от такой скорости. Ну а что такое остановленный свет, это и школьнику понятно! Это как заброшенное место, чего там только нет: то много тепла, звуков и цветных запахов, то сырые стены, серая вода и шорохи тараканов в тёмной кухне.

Так-то вот. Кончилась сигарета, а старик долго ещё вертел в пальцах окурок.

Здесь для больного города уже не ставили ночных горшков, его не мыли, потому что привыкли к его болезни и думали: выноси, не выноси – всё равно загнётся, что марафет наводить? И город смердил, покрывался болячками. Мелкие грызуны как могли помогали ещё, а крупные давно махнули рукой и всё лишнее из своих нор распихивали кругом. Ишь, мол, расфуфырился тут, на-ко тебе!

Ну да не о городе я, продолжил задумчиво рассказчик.

Метался наш солнечный зайчик, метался в узком пространстве санитарных норм времени и бытия, а ведь когда мечешься, то обязательно на что-то да и наткнёшься. Случай ли какой подвернулся, или закон какой-то сработал, а только увидел наш солнечный зайчик солнце на небе. Вот это я! Сразу понял он. Просто я поменьше, потому что я – быстрый. А оно большое и поэтому медленное. Но зато его ведь никто не догадается упрятать, оно движется с достоинством, само по себе, много видит и знает, его на всех хватает, а ему никто не нужен, оно просто смотрит, любя, сверху. Это просто много таких как я, подумал солнечный зайчик: солнце – это город солнечных зайчиков, оно состоит из миллионов меня, осенило его! Сосредоточился он, глядя прямо на солнце, и как только увидел далеко, так его и не стало, а во вспыхнувшем свете появилось бесконечное небо и белые облака, и золочённые верхушки дворцов, и аккуратные аллеи парков и фонтаны. Так и живёт теперь солнечный зайчик в пространстве света. Там ничего не может его остановить, потому что там ведь нет (пока) санитарных норм. Он снова резвый и весёлый и уже нигде не задерживается, так только, подразнит иногда мальчишек, которые ищут его с зеркальцами. Просто чтобы их развеселить.

Старик молчал и улыбался старой стене, где притаился, внимательно слушая, солнечный зайчик. И тот улыбнулся старику в ответ и легко выскользнул в окно догонять уходящее солнце, чтобы вернуться сюда снова, когда захочется.

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.