Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 111 (октябрь 2016)» Проза» Третий - лишний (повесть)

Третий - лишний (повесть)

Хилькевич Василий 

ТРЕТИЙ – ЛИШНИЙ

Севастопольская быль


А счастье было 
Так близко!

Из песни

ПРЕДИСЛОВИЕ


В ноябре 1941 года остатки нашего училища эвакуировались из осаждённого Севастополя на Кавказ. На берегу Каспийского моря, в небольшом городке Ленкорань, мы продолжали учёбу до лета следующего года.
Здесь мы с болью в сердце узнали, что 3 июля 1942 года героические защитники оставили город Севастополь.
250 дней отважные моряки Черноморского флота и армейские части стойко и мужественно сдерживали мощный натиск немецко-фашистских захватчиков, отвлекая сюда значительные силы противника. Они до конца выполнили свой патриотический долг.
А через два дня, 5 июля, нас досрочно выпустили из училища лейтенантами и распределили по всем флотам страны.
В числе пятнадцати выпускников я попал на Северный флот. Здесь нас направили не на корабли, как мы ожидали, а на береговые батареи, что нам очень не понравилось.
Мне повезло: я назначен на батарею не один, а с Борисом Новиковым. Мы не были друзьями, но хорошо знали друг друга. И как это помогло на новом месте, среди незнакомых пока людей!
На «сотке», которая в первый год войны была наскоро установлена на небольшом острове в Баренцевом море, я служил командиром взвода управления, а Борис – командиром огневого взвода.
В добротном доме, построенном самими артиллеристами из выловленного в море бруса-плавника, нас поселили вместе в отдельной комнате.
Надо сказать, что батарея наша находилась вдалеке от линии фронта, и только изредка пролетавшие вдоль побережья немецкие бомбардировщики да всплывающие подводные лодки напоминали нам о войне. И хотя «сотка» находилась в повседневной боевой готовности, служба наша проходила довольно спокойно. Это очень не нравилось Новикову. Он рвался в бой.
Ничто так не сближает людей, как дикий Север и война. Койки наши были рядом, и в короткое время мы знали друг о друге всё. Мы стали неразлучными друзьями. К нашему удивлению, мы были земляками: оба выросли на Смоленщине, только в разных районах.
Красивый и умный, Новиков вместе с тем был простым и добрым малым. Обладая большими способностями, начитанностью и эрудицией, он никогда не зазнавался, наоборот, был скромен до застенчивости.
Однако я заметил, что после своего ранения он стал каким-то задумчивым, грустным, чего я никогда не замечал за ним раньше, до нашего выступления на фронт. В Севастополе он был общительным, весёлым и жизнерадостным парнем.
Что ж, война всех нас сильно изменила, мы все очень быстро повзрослели. И у каждого она отняла кого-то из близких и дорогих людей. Так что такая перемена в нём не очень-то удивила меня.
Борис вёл дневник и меня тоже приохотил к этому занятию. Крепкая дружба наша скрашивала однообразие службы на диком заполярном острове.
Но через полгода нам суждено было расстаться: меня вдруг неожиданно повысили, назначив помощником начальника штаба отдельного артиллерийского дивизиона береговой обороны, в состав которого входила и наша батарея. Причиной такого повышения было, видимо, моё изобретение нехитрого приспособления для управления артиллерийским огнём. Оно давало возможность в короткое время подготовить все данные для стрельбы.
Однако такое повышение меня больше огорчило: я расставался с моим новым другом, к которому так сильно привязался. Но приказ получен, и я отбыл в штаб дивизиона с надеждой на то, что мы будем встречаться довольно часто.
Скоро обстоятельства развеяли и эти надежды. Однажды, это было летом сорок третьего, ко мне вдруг заявился Новиков. Сколько было радости! Он мне показался возбуждённо-весёлым. Оказалось, что его переводят на новое место службы и тоже с большим повышением: он назначен командиром артиллерийской части на боевой тральщик.
Борис рассказал мне, что всех наших ребят, что прибыли на север, взяли на боевые корабли. Ведь в училище нас готовили корабельными артиллеристами. И не зря же мы проходили морскую практику!
– А я?! – вырвалось у меня из груди. – Почему же я не назначен на корабль?
Новиков пожал плечами. Он не знал этого. А я был сильно огорчён и очень завидовал другу: ведь он будет воевать по-настоящему, да ещё на корабле!
Быстро летит время за дружеским разговором, и мы не заметили, как пришла пора расставания. И никто из нас не думал, что расстаёмся мы навсегда.
Борис подал мне аккуратно завёрнутый в белую чертёжную бумагу небольшой свёрток и сказал:
– Это мои записки. Пусть побудут у тебя. Там, на корабле, всякое может случиться, война ведь. Если останусь живым, то заберу их у тебя после войны, а погибну – делай с ними, что захочешь.
– Что ты! Зачем так печально заканчивать нашу встречу? Ты будешь жить, и мы обязательно встретимся! – воскликнул я, чтобы приободрить друга. Он действительно отправлялся на очень опасную службу.
На Баренцевом море шла жестокая война за коммуникации. Конвоирование транспортов, прибывающих к нам от союзников с очень важными грузами, было сопряжено с большим риском и неизбежными потерями кораблей. Самолёты, мины, подводные лодки и надводные корабли противника постоянно угрожали караванам судов.
 – Да, я верю, что я буду жив, – сказал Борис, – ведь я в рубашке родился!
Он широко, светло улыбнулся, как может улыбаться только этот милый, добрый крепыш. Таким я его и запомнил на всю жизнь.
Увы! Война была так жестока, что и ему не помогла его «рубашка». Скоро до меня дошла трагическая весть: тральщик, на котором воевал старший лейтенант Новиков, был торпедирован фашистской подводной лодкой и затонул в холодных волнах Баренцева моря.
Дневники друга я возил с собой, как драгоценные реликвии, как память об этом замечательном русском парне.
После войны я с большим трудом демобилизовался и стал гражданским человеком. Нелёгкая жизнь закружила меня, и я позабыл о записках моего друга.
И только после выхода на пенсию, когда у меня появилось много свободного времени, я стал разбирать свои бумаги и в стареньком чемодане обнаружил пожелтевший от времени свёрток. Когда я развернул его, то нашёл в нём несколько полуобщих тетрадей в клетку, исписанных мелким убористым почерком.
Я с жадностью набросился на эти записки, и передо мною во весь рост встала наша героическая молодость. Я взялся за перо. Что из этого вышло – судить читателю. А я, как сумел, выполнил свой последний долг перед моим поколением.
Пусть новые поколения людей узнают о том, как мы жили, любили и боролись за свободу и независимость нашего народа и Родины.
 


* * *

Это они, люди моего поколения, грудью закрывали амбразуры вражеских дотов, бесстрашно шли на воздушный таран, со связками гранат бросались под гусеницы танков.
Они спасли мир от кровожадного фашизма, отстояли свободу и независимость не только своего народа, но всего человечества.
Большинство из нас родилось накануне или после Великой Революции. Мы росли в свободной стране и дух свободы впитали с молоком матери.
У нас было сильно развито чувство собственного достоинства, поэтому среди нас не было подхалимов. Мы не привыкли унижаться, умели дать отпор и дерзкому хулигану, и любому врагу.
А Гитлер хотел поставить нас на колени. Безумный фанатик! Он хорошо знал, сколько у нас дивизий и полков, танков и самолётов, но не имел никакого представления о силе духа свободолюбивого народа.
Ни лавины вражеских танков, ни психические атаки вооружённых до зубов фашистов не могли заставить нас покориться. Лучше смерть, чем неволя!
Мы росли патриотами, страстно, всеми силами души любили свою молоденькую Республику Советов, нашу ровесницу, потому что в ней начиналась новая, доселе невиданная жизнь, бурная, захватывающая, зовущая на труд и на подвиг. Мы гордились тем, что живём в такой удивительной стране, и всеми силами своих горячих сердец, всеми помыслами и делами старались как можно скорее помочь ей, быстрее поставить её на ноги, укрепить и украсить.
Постоянный поиск двигал нами. Какие дерзновенные мечты рождались в наших горячих головах! Какие дела совершали мы, вдохновляемые этими мечтами! Мы смело шагнули на Северный полюс, проникли в Антарктиду, проложили артерию жизни через холодную пустыню Северного Ледовитого океана.
Всем нам была присуща активная жизненная позиция. Мы остро чувствовали свою причастность ко всему происходящему в стране и понимали всю ответственность, которая ложится на нас в этом невиданном созидании свободного мира. Мы решительно вторглись в жизнь, стараясь по-новому преобразить её, сделать лучше, интереснее; бескомпромиссно боролись с вредными пережитками, со всем тем, что мешало продвижению вперёд; мы были напористы, находчивы и неутомимы.
Мы шли туда, куда нас посылали комсомол и партия, не искали лёгких дорог и тёплых местечек, не ломали голову над тем, хорошо там будет или плохо. Мы знали: раз посылают, значит так и надо. Шли и работали с огромным подъёмом и молодым задором. В труднейших условиях строили Днепрогэс и Турксиб, Магнитку и Комсомольск-на-Амуре.
Молодая Республика остро нуждалась в грамотных специалистах. «Кадры решают всё!» – вот лозунг того времени. И мы сели за парты, чтобы стать инженерами, геологами, педагогами, врачами. Мы жадно тянулись к знаниям и стремились достичь в науке новых высот.
Конечно, не все могли учиться в то трудное время, но кто учился, делал это очень серьёзно, настойчиво овладевая знаниями. Средних школ было мало, и я хорошо помню, как многие одноклассники ходили на занятия за 12–15 километров. Каждый день! В любую погоду! В лаптях, стоптанных валенках, а в тёплое время года – босиком. Ходили и учились. Да ещё как учились!
Самые талантливые прославили потом отечественную науку удивительными открытиями: проникли в тайны атома, построили космические корабли, изобрели автоматы, облегчающие труд.
На наших глазах преображалась страна и её люди. Все потянулись к грамоте и культуре. Вот почему многие из нас, особенно девушки, стали педагогами, учили других, «сеяли разумное, доброе, вечное, новое». Они осуществляли культурную революцию.
На щедрых хлебах империализма быстро рос фашизм, угрожая миру кровопролитной войной. Нужно было срочно крепить оборону Родины, и многие парни пошли в военные училища, чтобы стать грамотными и умелыми командирами: лётчиками и моряками, танкистами и артиллеристами.
Мы усердно трудились изо дня в день и делали это не ради денег, а из чувства долга, старались своим неустанным трудом сделать Отчизну богаче и краше. И мы работали с настоящим энтузиазмом, так как понимали, что только трудом, самоотверженным трудом можно победить и голод, и разруху, и вековую отсталость.
К труду мы привыкли с малых лет. Трудолюбие в наших семьях ценилось превыше всего. Родители переделывали всё наново, и мы, дети рабочих и крестьян, активно им помогали, не гнушались никакой работы: нянчили младших сестрёнок и братишек, таскали воду, пасли скот, мыли полы и стирали бельё, пололи посевы и гребли сено, рубили дрова и бороновали землю.
В труде мы закалялись и мужали. Мы привыкли добывать свой хлеб в поте лица. Постепенно это превратилось в потребность. Труд для нас стал жизненной необходимостью. И даже сейчас, в преклонном возрасте, многие ветераны продолжают работать, умножая богатства родной страны. Да как работают! Они показывают молодым образцы коммунистического труда.
У меня есть хороший друг детства. Ему уже под 70. Недавно перенёс очень сложную операцию, долго лежал в больнице, лечился. Но только стал на ноги, – снова пошёл на работу, которую не оставлял и после ухода на пенсию. Вот что написал он мне в письме: «Я ещё работаю. Без труда не могу. Пришёл на службу – и забыл про свои болячки. Работа – это моя жизнь».
Трудная, полная лишений жизнь не развратила нас. Через все невзгоды пронесли мы лучшие моральные качества. Высокое чувство дружбы и товарищества украшало нам жизнь и помогало преодолеть все препятствия. О, как крепко мы дружили! Дружба согревала нас и в детстве, и в школьные годы, и на войне.
Помню, как в восьмом классе собрался бедный, но весёлый, жизнерадостный народ. Учились охотно, помогали друг другу. Совместная учёба сплотила и  сблизила нас. Незаметно летят ученические годы. Скоро вылетели мы из тёплого школьного гнезда и разбрелись по большим и малым дорогам огромной страны. А через два года грянула вдруг война, и совсем затерялись мы в водовороте событий. Но школьную дружбу не забыли.
После военной грозы уцелевшие товарищи стали искать друг друга. Восстанавливалась переписка, начались случайные встречи. Наконец, долгие поиски увенчались успехом: мы собрались в родной школе через сорок лет после её окончания!
Многие приехали сюда за сотни, тысячи километров. Опалённые войной, убелённые сединой, мы снова были вместе! О! Это была удивительная, волнующая встреча с давно ушедшей молодостью! Это было радостное торжество школьной дружбы, чистой и верной, прошедшей проверку суровым временем! После наши встречи стали регулярными.
А сколько у нас в стране проходит традиционных встреч однополчан, друзей по оружию, по пролитой крови!
Нам чуждо зазнайство и высокомерие. Как бы высоко ни поднялись мы по служебной лестнице, никогда не теряли простоты и человечности.
Мы берегли честь смолоду. Как чутко, внимательно и бережно относились мы к девушкам! Мы умели ценить их скромность, чистоту и верность, их самоотверженность. Мы никогда не шли на сделку с совестью, не посягали на их честь. Ох, как надобно усвоить это современной молодёжи!
Это про нас поётся в песне: «Как молоды мы были, как крепко мы любили, как верили в себя!»
Да, верили в свои силы, верили в лучшее будущее, во имя которого безропотно несли своё нелёгкое бремя. Мы были оптимистами. Как бы ни было нам трудно, мы никогда не вешали носа, не опускали рук. Наоборот, с ещё большей энергией  бросались навстречу трудностям, чтобы быстрее  их преодолеть. И преодолевали!
У нас всегда было приподнятое, жизнерадостное настроение. Мы любили петь, танцевать, веселиться. Пели всегда: шагая на работу и с работы, в короткие минуты отдыха, вечерами после напряжённого трудового дня. Песня вливала новые силы в уставшие мускулы, поднимала настроение. Нам «песня строить и жить» помогала. Мы верили: «…И тот, кто с песней по жизни шагает, тот никогда и нигде не пропадёт!»
Сейчас живут лучше, богаче, а поют редко. Может быть, потому что слушают готовые песни по радио, телевидению и магнитофонным записям. У нас не было такого технического оснащения, мы любили петь сами.
Недоедая, недосыпая, мы никогда не теряли бодрости духа. Мы умели находить в нашей повседневной напряжённой жизни маленькие радости. Радовались своим трудовым успехам, радовались яркому солнцу и зелёной травке, с наслаждением слушали песни птиц, были счастливы, что живём в такой замечательной стране! Мы не знали, что такое скука.
Так вот и жили мы в трудные, но интересные довоенные годы. Но я, кажется, увлёкся воспоминаниями.
Давайте-ка лучше почитаем записки Бориса Новикова.

 


ПРОЛОГ


1.

Ура! Я поступил в училище! Сбылась моя мечта стать военным моряком. Теперь я курсант Военно-Морского Артиллерийского училища имени Ленинского Коммунистического Союза Молодёжи Украины. После его окончания буду артиллерийским командиром на военном корабле.
Сам не пойму, почему меня вдруг потянуло к себе море. Я вырос на Смоленской земле, вдали от моря, которого никогда не видел. Наверное, виноват в этом великий фантазёр Жюль Верн, заразивший меня таинственными приключениями отважных героев на морских просторах. Впрочем, в этом виноват не один Жюль Верн. Я запоем читал увлекательнейшие произведения Грина, Станюковича и других писателей-маринистов.
Море так страстно звало к себе, что я пренебрёг даже советами дорогих родителей: они были против такого выбора моей будущей профессии.
Отец мой, человек умный и очень трудолюбивый, днями пропадал в колхозе, где работал бригадиром. Он рано уходил из дома и возвращался поздно, особенно весной, летом и осенью, в горячую пору полевых работ, и мы редко виделись. Но, узнав от матери о моём намерении послать документы в военно-морское училище, он однажды застал меня дома и, как бы мимоходом, но очень внушительно сказал:
– С аттестатом отличника ты можешь поступить в любой институт без экзаменов и стать врачом, инженером или учителем. Думаю, что интереснее быть на земле, чем всю жизнь болтаться в море.
Больше он ни разу не возвращался к этому разговору, надеясь, видимо, на моё благоразумие.
А вот мать моя, милая, добрая моя мама, почти каждый день уговаривала меня отказаться от этой сумасбродной затеи. Я очень уважал и любил свою маму и всегда удивлялся, откуда в её худом теле столько силы и энергии.
Каждый день она вместе с отцом вставала с первыми петухами и, проворно орудуя у пылающей печи, готовила завтрак, обед и ужин на большую нашу семью. (У меня было три сестры и два брата.) Всех нас надо было хорошенько накормить. Пищу для нас она старалась приготовить повкуснее, что ей всегда удавалось.
Занятая стряпнёй у печки, мать каким-то чудом находила время сбегать в сарай подоить корову, накормить ненасытных свиней, а потом снести на сыроварню часть молока для государства.
Сама она ела наспех, часто прямо на ходу, а потом бежала на дальние луга сушить и сгребать в копны сено, полола колхозные посевы, жала серпом рожь, ячмень и пшеницу, убирала лён, полола картошку, веяла и сортировала зерно на гумне и делала многое другое.
Все эти нелёгкие работы она старалась выполнять как можно лучше, чтобы никто не мог её упрекнуть, что она, жена бригадира, трудится недобросовестно.
И совсем непонятно, когда она успевала полоть свой огород и копать свою картошку.
Так вот, эта неутомимая женщина, моя дорогая мать, видя, что я не хочу отказаться от своих намерений, однажды в отчаянии обхватила меня своими худыми руками, припала к моей груди и залилась горючими слезами. Страшным, хватающим за сердце, завывающим и прерывающимся рыданиями голосом она запричитала, как над покойником:
 – Милый Боренька, умница и красавчик ты наш, да что это такое ты удумал?! Какая тебе охота сгинуть в морской пучине в расцвете лет?! Каждый день на этом самом море будет тебя подстерегать страшная смерть! И ни мать, ни отец не найдут на дне морском могилы твоей!
Ах, как тяжело было слушать эти вопли любящей матери! Я горячо убеждал её в том, что никакая опасность не грозит мне на море, что я буду плавать на стальных кораблях, которым не страшны любые штормы. Но все мои доводы не могли её убедить, она была категорически против моего выбора.
И всё-таки я не отказался от своей мечты. Наоборот, меня ещё сильнее влекло к себе неведомое море.
А в мире было очень неспокойно. Гитлер развязал в Европе захватническую войну. В воздухе запахло порохом. Большинство моих товарищей-одноклассников поступало в военные училища, чтобы готовить себя к защите Родины. Я тоже хотел её защищать на море.
Я решительно отправился в Севастополь. Как только я вышел из вагона, сразу увидел то, к чему стремился в своих мечтах. Передо мною сверкала голубая бухта, в зеркале которой застыли стоявшие у причала тральщики и эсминцы, подводные лодки и крейсера. Я остановился, очарованный, и восхищённо воскликнул:
– Здравствуй, море!
Передо мной, как на параде, стояли военные корабли, на одном из которых я скоро буду плавать, а может быть, и воевать!
Прибыв в училище, которое находилось недалеко от железнодорожного вокзала, я увидел курсантов в белых форменках с синими, как море, воротниками, в белых бескозырках с вьющимися за плечами лентами с золотыми якорями, и сердце моё растаяло в груди. Я понял, что сделал правильный выбор.
Я благополучно прошёл медицинскую комиссию и без вступительных экзаменов был зачислен в училище.
Так я стал курсантом. Сколько новых впечатлений и новых знакомств! А строгий распорядок дня был таким насыщенным, что некогда было думать об отчем доме.
Но вечером, когда после отбоя я ложился в чистую и мягкую кровать, сразу вспоминал маму и отца, младших сестрёнок, вспоминал друзей и школьных товарищей. Где теперь они? Многие были призваны на военную службу, других жизнь разбросала по всей необъятной стране.
С тоской утраты вспоминал светлую речку нашу, на берегах которой прошло моё босоногое детство; тенистый парк, где тёплыми вечерами гулял с друзьями; просторные луга, красиво пестревшие множеством цветов; соседний лес, наполненный птичьим гомоном и смолистым ароматом, – всё то, что было совсем недавно моей вольницей, где беззаботно и весело, хотя в трудностях и лишениях, прошли мои детские и отроческие годы.


2.
 
Училище наше разместилось на плоской возвышенности, круто подымавшейся от Южной бухты. Здесь были построены двух– и трёхэтажные каменные здания: учебные корпуса, жилые кубрики и другие помещения.
На хорошо ухоженном обширном дворе ровными рядами росли молодые шелковицы с блестящими ярко-зелёными листьями; кудрявые, как наши дубы, тенистые каштаны; жиденькие акации, покрытые зелёной кружевной накидкой. Красивы эти южные деревья, но мне всегда вспоминалась наша скромная белоствольная берёзка с распущенными зелёными косами гибких ветвей. Мне казалось, что нет на свете дерева красивее нашей чудесной берёзы!
Между рядами деревьев – цветочные клумбы и большие круглые аквариумы с невиданными рыбками: ярко-красными, оранжевыми и золотистыми. Рыбки эти очень напоминали золотую рыбку из чудесной сказки великого Пушкина. Я любил подолгу стоять у какого-нибудь аквариума и наблюдать за этими юркими экзотическими созданиями.
За административным и жилым корпусами раскинулся обширный плац для строевых занятий и всяких торжественных построений.
Отсюда, сразу за бухтой, за красивой колонной памятника погибшим кораблям, хорошо было видно Чёрное море, уходящее за горизонт. Я часто любовался его бархатной синевой и недоумевал: почему это ласковое море названо Чёрным? Ведь оно всегда такое лазурное, красивое. Его надо было назвать Синим морем!
Жили мы в просторных и светлых кубриках. Здесь ровными рядами стояли застланные байковыми одеялами металлические кровати. Рядом с ними – пирамиды с боевыми винтовками.
За спальнями, в отдельной комнате, разместились умывальники. Одежда наша и другие вещи хранились в специальных ящиках, которые называли здесь рундуками, а само помещение это – баталеркой.
После домашнего нашего спанья на жёстких матрацах, набитых грубой соломой, их у нас называли «сенниками», сон на пружинных кроватях с мягкими ватными тюфяками, покрытыми белоснежными простынями, казался блаженством.
А как нас здесь кормили! В сравнении со скудной нашей пищей дома четырёхразовое питание в училище было праздничным пиршеством.
На завтрак нам давали белый хлеб со сливочным маслом и очень сладкий чай. Дома у нас такой чай назывался «внакладку», и мы его не пили вовсе. Изредка, по большим праздникам или после бани, пили чай «вприкуску»: давали тебе кусочек сахару, и ты, откусывая от него маленькие крошечки, пил горячий чай, стакан за стаканом. Так как порция сахару расходовалась очень экономно, то сладости его почти не чувствовалось.
Почему у нас было так скудно со сладким? Да потому, что в двадцатые и начале тридцатых годов сахару в магазинах не было. А позже, в 38–40-е годы, когда сахар и дешёвые конфеты стали продаваться, у наших родителей не на что было купить эти сладости.
Помню, как тётя, сестра матери, прислала нам из Ленинграда фунт сахару (400 граммов). Мать с каким-то благоговением завернула голубоватые куски рафинада в чистую холстину и спрятала в старый комод.
В первый же праздник она пригласила на чай своих подруг: соседок и кумушек. И вот гости уселись за большим столом вокруг сверкающего начищенной латунью самовара и с торжественным выражением на лицах следили за матерью. А она специальными щипчиками  колола большой кусок рафинада на маленькие крошки величиной с горошину и осторожно клала их на блюдечко, стоявшее на середине стола.
Наколов сладкого гороха, мать стала разливать в чашки дымящийся кипяток и подавала на блюдце своим подругам, на лицах которых было написано умиление.
И вот чаепитие началось. Каждая женщина клала в рот кусочек сахару, шумно дула на налитый в блюдце горячий чай и, жмурясь от удовольствия, звучно прихлёбывала остуженный кипяток. Чай пили с огромным наслаждением, перекатывая по языку сахарную горошину, чтобы она медленно таяла. Старались, чтобы одной крошки хватило на чашку чая.
За чаем шёл оживлённый разговор о том, о сём, о делах и заботах, о различных новостях. Гости раскраснелись и вспотели от выпитого в большом количестве чаю и были очень довольны столь редким угощением.
А какой вкусный и питательный обед давали нам в училище! Он состоял из трёх блюд: на первое – наваристый флотский борщ с мясом, на второе – хорошо заправленные маслом макароны по-флотски, рисовая или гречневая каша с большой котлетой или куском мяса, на третье – вкуснейший компот из фруктов.
Ужин наш состоял из двух блюд: супа и каши. А вечером, в 21 час, нам давали ещё сладкий чай с белым хлебом.
В общем, кормили нас превосходно. Не удивительно поэтому, что при таком питании мы стали быстро поправляться и набирать силу.
А как мы питались дома? На завтрак – кусок чёрного хлеба и кружка молока; на обед – два первых блюда: щи без мяса и суп картофельный с косточкой, «затовканый», а нередко тоже без мяса.
У многих же на обед было что-то одно: щи или суп. Вечером доедали то, что оставалось от обеда, кружку молока или простокваши. Иногда, вместо супа, варили гречневую или ячневую кашу, но такое было очень редко.
В трудные тридцатые годы, когда колхозы никак не могли стать на ноги, очень многие крестьяне жили впроголодь. На трудодни в колхозе получали немного зерна второго или третьего сорта пополам с сорняками, а в иные годы ничего не получали. Питались только тем, что давал огород. В редкие, очень урожайные годы давали на трудодни немного хорошего зерна. А семьи были большие, по восемь-десять душ – попробуй прокорми такую ораву!
В магазинах хлеба тоже продавали мало и только по одной буханке в руки. Чтобы купить кислую, тестяную, как глина, буханку хлеба, надо было простоять в очереди полдня. Многим хлеба не доставалось. Бывали очень тяжёлые годы, когда очередь за хлебом занимали с вечера и стояли всю ночь.
Весной в такие годы многие голодали. Ни хлеба, ни картошки у них к этому времени не оставалось – всё зима съедала.
Наша семья, правда, не голодала. Спасало мастерство отца. Он не только пахал и сеял, но умел сапожничать: ремонтировал старую обувь, шил новые сапоги. Так как денег у крестьян не было, то за работу приносили немного сала или мёда, муки или крупы. Этим мы и кормились.
Да, всё мне нравилось в училище, и я, выросший на воле, скоро привык к новой жизни, к её строгому военному регламенту. Не нравились мне только строевые занятия в летнем лагере, где мы сразу после зачисления проходили курс молодого краснофлотца.
Шёл июль месяц, стояла непривычная для меня, невыносимая жара. От неё хотелось  спрятаться в тень или забраться в воду, а тут надо было по четыре часа в день стоять с винтовкой в строю под палящим солнцем, отрабатывая различные строевые и ружейные приёмы, или маршировать по раскалённой площадке.
Горячий пот заливал наши лица, белой солью проступал сквозь синюю робу. Очень хотелось пить. Но и вода, которую здесь дезинфицировали хлоркой, была тёплой, вонючей, противной.
Даже скучные уставы не надоедали так, как эта строевая муштра. Но я стоически переносил все трудности, помня о том, что всё надо преодолеть во имя избранной цели.
Скрашивали наши тягостные занятия в лагере практические стрельбы из боевой винтовки и пистолета. Я ещё в школе очень метко стрелял из малокалиберной винтовки, за что был награждён значком «Ворошиловский стрелок». Но здесь я почему-то долго не мог привыкнуть к боевой винтовке и часто мазал. А из пистолета я первое время стрелял совсем плохо. Это меня сильно огорчало.
Однако  частые тренировки помогли мне лучше овладеть приёмами стрельбы, и к концу лагерной жизни я стал стрелять довольно метко и по мишени, и по движущейся цели.
Вознаграждением за все лишения, которые мы переносили в лагере, было вечернее купание в море. Купаться я всегда шёл с каким-то благоговением, с душевным трепетом. Так верующий фанатик идёт в церковь молиться.
Я вырос у речки и вместе с многочисленными соседскими пацанами днями пропадал на её берегах. Мы до угольной черноты жарились на песке под горячими лучами солнца, подолгу плавали и ныряли в светлых водах, ловили руками под затонувшими корягами и в норах рыбу и раков. Река была для нас настоящей колыбелью.
Плавать я научился лет шести. Хорошо помню тот знаменательный день. Родители наши, занятые работой от зари до зари, не могли смотреть за нами, и мы были предоставлены самим себе.
Нас никто не лелеял, не пестовал. Мы росли, как деревья в лесу: нас гнул ветер, сушило солнце, испытывали на прочность трескучие морозы. Такая самостоятельность рано научила нас правильно ориентироваться в самых сложных ситуациях и принимать нужные решения. Как это пригодилось потом и в повседневной жизни, и в бою! Мы упрямо шли вперёд к заветной цели, не надеясь на чью-то помощь.
Я давно хотел научиться плавать, и Юрка, мой сосед, вызвался помочь мне в этом. Он был года на два старше, уже учился в школе, перешёл во второй класс и умел плавать.
В тот памятный день мы с Юркой отправились на реку, к неглубокой песчаной отмели. Это место облюбовали для купания женщины, и оно называлось у нас Бабьим плёсом. Быстро раздевшись, мы вошли в воду. Юрка взял меня за руку и решительно повёл в глубину. Я смело следовал за своим другом, доверяя ему во всём, но когда почувствовал, что вода подступает к груди, я вдруг испугался и остановился.
– Не пужайся! – подбадривал меня мой наставник и повелительно тянул за руку, побуждая идти дальше. – Надоть зайтить по самое горло, тогда легче плыть будет.
Так уговаривал меня Юрка и с силой потащил за собой. Но тут я почувствовал, что вода дошла уже до подбородка, и опять остановился.
Учитель мой выпустил мою руку и показал, как надо грести. Сначала он проделал это на месте, а потом поплыл, по-лягушачьи загребая под себя изогнутыми в локте руками. Отплыв метра на три, он повелительно крикнул:
– Плыви ко мне!
Я закрыл рот, зажмурил глаза, оттолкнулся ногами от твёрдого спасительного дна и стал торопливо орудовать руками и ногами. И что вы думаете? Поплыл, да как ещё поплыл!
Не знаю, как я тогда не утонул вместе со своим сопливым учителем! Наверное, мы с ним родились в рубашках.
Зато с тех пор я стал плавать, с каждым днём всё уверенней и лучше. Я стал теперь существом земноводным. Целый день со своими сверстниками барахтался в воде, совершенствуя свои плавательные способности.
А когда вырос и загорелся вдруг мечтой стать моряком, я решил серьёзно тренироваться. По нескольку раз пересекал поперёк нашу довольно широкую реку, подолгу плыл против быстрого течения, нырял на большие расстояния, с каждым днём увеличивая своё пребывание под водой.
Я не только хорошо плавал «сажёнками», или вольным стилем, как называется это по-спортивному, но овладел кролем и брассом. Так что чувствовал я себя на речке, как рыба в воде.
А теперь, к своей большой радости, я получил возможность купаться и в море, в знаменитом Чёрном море!
К морю водили нас тоже строем, через пологую возвышенность, за которой открывалась небольшая бухточка. В ней мы и купались.
Когда мы первый раз поднялись вверх, то увидели очень высокий обрывистый берег, огромной крутой скалой поднимавшийся от воды. Шедший рядом со мной Олег Комаров, выросший в Севастополе, толкнул меня в бок и тихо сказал:
– Здесь вот снимали кинокартину «Мы из Кронштадта». Ты смотрел её?
– Конечно! – ответил я и от удивления остановился. Но меня сзади подтолкнули, я вспомнил, что иду в строю и снова подобрал нужную ногу, всё время озираясь на грозную глыбу берега.
– С этого вот крутого обрыва белогвардейцы сталкивали в море пленных моряков, помнишь? – продолжал Олег.
Да, я хорошо помнил эту замечательную картину. Я так полюбил этот фильм, что смотрел его несколько раз. О, какие патриотические чувства он вызывал во мне! Героическая борьба моряков-балтийцев, раскрытая в этой увлекательной кинокартине, звала на подвиги.
Купались мы не менее часа и за это время успевали охладить наши разгорячённые на строевых занятиях тела. На смену усталости приходила бодрость.
Так что купание было для нас очень приятным занятием. Я чувствовал себя на воде уверенно, свободно и легко плавал взад и вперёд. Всё время удивлялся тому, что некоторые мои однокурсники плохо плавали: они барахтались в воде, по-бабьи загребая под себя руками. «А ещё в военно-морское училище пришли», – мысленно осуждал я их.
В лагерь мы возвращались в приподнятом настроении, отдохнувшие и освежённые. Вечернее солнце уже не палило так нещадно, как днём, а ласково грело наши лица. Мы шли и радостно пели.
Однако с каждым новым днём мне всё больше не нравилась наша тесная бухточка, я рвался из неё на морской простор. Вся беда заключалась в том, что нам не разрешалось заплывать за линии трёх шарообразных буёв, условно отгородивших бухточку от моря. Там, у этих буёв, постоянно дежурила спасательная лодка.
Нас было так много, что вода в неглубокой заводи становилась мутной, и меня всё время манила чистая зелень воды за буями, а за этой светло-зелёной полосой открывалась синяя гладь безбрежного моря.
Она так сильно манила в свои объятия, настойчиво звала в безбрежную даль, что я готов был плыть до самого горизонта. Мне так хотелось померяться силой с могучим морем! И однажды, когда сторожевая шлюпка ушла куда-то, я не устоял перед этим зовом моря, посильнее взмахнул сажёнками и скоро проскочил запретную линию.
Я так самозабвенно орудовал руками, что в короткое время преодолел зеленоватую полосу и выскочил на синий простор. Я перешёл на брасс и быстро удалялся от мутной бухточки.
Вдруг я услышал позади себя крики и оглянулся: меня настигала спасательная шлюпка. Старшина, поднявшись с сидения, со свирепым выражением лица что-то кричал мне, пересыпая свою речь бранными словами.
Я перестал плыть и с недоумением смотрел на приближающуюся шлюпку, не понимая, что от меня хотят. Я не устал и в помощи не нуждался. Шлюпка поравнялась со мной, и грозный старшина приказал мне перебраться в неё. Я пробовал возражать, утверждая, что чувствую себя хорошо и сам доплыву до берега. Но старшина так прикрикнул, что мне ничего не оставалось, как лезть в шлюпку.
Старшина торжествующе сдал меня, как пленника, командиру роты. Но старший лейтенант, в противоположность старшине, не стал меня ругать, а только укоризненно покачал головой и негромко промолвил:
– Далековато, Новиков, вы заплыли сегодня.
Конечно, за такое самовольство я был наказан. И наказание  это было хоть и небольшим, но очень неприятным: я вместе со всеми отправлялся к морю, но купаться мне запрещалось.
Я уныло сидел на берегу и сначала возмущался такому издевательству над свободной личностью, но после, хорошенько поразмыслив над случившимся, понял, что сержусь зря. Сам виноват. Нужно было спросить разрешение на такой заплыв, а не самовольничать.
Впрочем, добрый наш командир роты, словно чувствуя мои переживания, через два дня вызвал меня к себе и сказал, что разрешает купаться и зачисляет меня в спасательную команду. Я был, конечно, рад этому и даже загордился таким назначением.
Теперь я должен не просто купаться, но смотреть за тем, чтобы никто не утонул. Польщённый доверием, я был очень благодарен умному командиру и бдительно следил за купающимися товарищами. Однако помощь моя так никому и не понадобилась. Спасать было некого: никто не хотел тонуть.
Совсем неожиданно тяжёлую лагерную жизнь сменила морская практика. В середине августа мы покинули наш палаточный лагерь и прибыли на учебный корабль.
Им оказался старенький крейсер «Коминтерн», и это меня очень обрадовало. Пусть списан он по старости для учебных целей, пусть скорость его мала – всего девять узлов, но зато это не какой-нибудь пароходишко, а военный корабль с настоящими пушками и другим вооружением.
Учебный корабль наш был однотипным с прославившейся в революцию «Авророй». Три таких крейсера были построены в России в далёком 1903 году, 37 лет назад. Тогда они были первоклассными кораблями доблестного русского флота, а теперь «Аврора» стала историческим памятником, а «Коминтерн» – учебным судном. Судьбу третьего их собрата я не знал.
Так как все мы не могли разместиться вместе с командой крейсера в тесных кубриках, то желающим разрешили устраиваться на палубе. Я попросился на палубу, где облюбовал укромное место под рострами. Мне выдали подвесную корабельную койку в парусиновом чехле, и на ночь я крепил её под рострами и спал, как в гамаке. Я был очень доволен таким исходом дела, потому что в кубриках было душно, а на палубе, даже в жаркую погоду, чувствовалась свежесть моря.
Основным нашим занятием здесь было корабельное дело. Я с огромным интересом изучал устройство корабля, материальную часть артиллерии, основы навигации и штурманского дела. Даже морской устав не был для меня скучным, как общевойсковые уставы, которые мы изучали в лагере. С настоящим увлечением осваивал я флажной семафор и азбуку Морзе. Этот язык знаков и символов был необходим для связи с другими кораблями и берегом.
А как мне нравились учебные прогулки на шлюпке! В хорошую погоду мы довольно часто плавали сначала на вёслах, а после и под парусами. Я сравнительно быстро овладел приёмами гребли и безошибочно выполнял все команды. Гребля хотя и утомляла, но постоянное ощущение близости моря бодрило и вызывало желание плыть и плыть в этой водной синеве. Лёгкий ветерок приятно освежал разгорячённое лицо и грудь, снимая усталость.
С парусами оказалось гораздо сложнее. Их установка и правильное крепление были необходимы для безопасного плавания. Корабельный боцман, который обучал нас всем премудростям шлюпочного дела, терпеливо и настойчиво показывал, что и как делать, заставлял по нескольку раз повторять каждый приём, и мы наконец-то стали сами, без его помощи, ставить паруса и управлять парусной шлюпкой с учётом направления ветра.
О, как приятно было промчаться под надутыми парусами по морскому простору! Парусная шлюпка, как огромная белая птица, неслась по волнам, лицо обдувал свежий ветер, а в груди всё пело от радости.
Большую часть времени наш крейсер стоял на якорь-бочке в глубине обширной Северной бухты, откуда хорошо был виден морской простор. В море мы выходили редко, но всё-таки за полтора месяца раза три побывали в Одессе и два раза – в Евпатории.
Я очень любил эти походы через безбрежное море, когда целыми днями не видишь земли. Кругом, куда ни посмотришь, только синие волны морского простора. Вот это и была для нас настоящая морская практика, настоящая закалка!
А сколько самого неожиданного и прекрасного виделось в море! Помню, возвращались мы из Одессы. Было ещё очень рано, до подъёма далеко, но меня разбудили звуки сирены. Я осмотрелся и увидел вокруг корабля густой белый туман. Казалось, что мы плывём в молоке. Теперь я понял, почему включили вдруг сирену: это нужно было для того, чтобы с нами не столкнулся встречный корабль, – видимости ведь никакой в этой молочной мгле!
Вставать не хотелось, было зябко. Но и сон уже не шёл. Повалявшись ещё несколько минут, я всё-таки расстался с тёплой койкой, быстро оделся и подошёл к борту. Было тихое утро, на море – полный штиль, не чувствовалось даже лёгкой качки.
Я смотрел в белую мглу, которая постепенно становилась светло-розовой: там, за туманной пеленой, всходило дневное светило. Скоро под его горячими лучами туман рассеялся, и в голубом небе засверкало яркое солнце. Море сразу радостно вспыхнуло. Ярко-синее, с золотистыми бликами на гребешках появившихся маленьких волн, оно было очень красиво!
Справа и слева, сзади корабля блестящими тушами выпрыгивали резвые дельфины. А один смельчак всё время мчался впереди крейсера, словно прокладывал ему безопасный фарватер. Казалось, что дельфины состязаются в скорости со стальным кораблём. Я долго любовался этими загадочными крупными рыбами и дивился их силе и выносливости.
В это время года на Чёрном море штормило редко. Но всё же несколько раз на корабль наваливался штормовой ветер, и сильная качка проверяла нас на стойкость. А однажды вечером разыгрался настоящий шторм в семь-восемь баллов. Волны были так высоки, что свободно разгуливали по палубе, а брызги от их ударов о борт и надстройки корабля долетали до моей койки.
Но это не пугало меня. Наоборот, шторм вызывал у меня какой-то подъём и такой прилив энергии, что хотелось померяться силой с разбушевавшейся стихией.
В такую погоду сделал для себя очень важное открытие: я создан для моря! Да, меня не укачивало, не тошнило, не было рвоты, как у многих моих товарищей, которые очень страдали от морской болезни. Они так «травили», что всю душу выворачивало наизнанку. Ко всему этому у них пропал аппетит. Больше того, пища была им противна, они не могли есть. Неудивительно поэтому, что некоторые курсанты совсем исхудали и не могли дождаться окончания этих мук.
Я же, наоборот, ел за двоих и очень быстро поправлялся. К концу практики я прибавил в весе на восемь килограммов!
Но в конце сентября мы вернулись в училище, где скоро начинались учебные занятия. Многие радовались этому: кончились их «рвотные» муки. А мне так не хотелось расставаться с полюбившимся мне стареньким крейсером! Отличное питание, чистый морской воздух, различные физические занятия на корабле очень благоприятствовали укреплению моего здоровья. Я вернулся с морской практики с большим запасом энергии, и мне не страшны были теперь любые нагрузки.
Сразу после возвращения в училище состоялась торжественная церемония принятия военной присяги. Хотя все мы заметно волновались, давая клятву на верность народу и Родине, но мы были готовы к такой клятве. Мы любили свою Отчизну и готовы были отдать ей не только все свои силы, но, если понадобится, и саму жизнь. Да, мы готовы были в любую минуту встать на защиту Отечества!
А врагов у нас было немало. Мы были окружены империалистическими хищниками, которые ждали только удобного момента для того, чтобы проглотить молодую Республику рабочих и крестьян. Но самым кровожадным хищником становилась фашистская Германия. Гитлер бредил мировым господством и приступил уже к осуществлению сумасбродного замысла, захватывая малые европейские государства.
После присяги мы стали настоящими воинами, защитниками Родины. Нам вручили боевое оружие – знаменитую нашу старенькую трёхлинейную винтовку.
Теперь нам выдали выходную форму и разрешили увольнение в город. Первое в нашей жизни увольнение было очень многолюдным. Всем хотелось посмотреть город, в котором мы прожили уже три месяца.
Я тоже решил прогуляться в город и заодно сфотографироваться. Родители мои, да и друзья в каждом письме просили прислать фотокарточку в морской форме.
Сфотографировался я прямо в шинели и бескозырке, как был одет по осенней форме. Но когда я через две недели пришёл за фотографиями, то получился забавный казус: я никак не мог найти свои снимки среди готовых фотографий.
Бойкий фотограф, худой смуглый еврей, постоянно был занят: желающих сфотографироваться было много. Я не осмелился спросить его о фотокарточках и нерешительно топтался у столика, на котором стоял большой ящик с готовыми карточками. Не знаю, сколько прошло времени, но фотограф, видимо, заметил мою растерянность и после очередной съёмки подошёл ко мне.
– Не нашёл фотокарточки?
– Нет, – ответил я, – наверное, ещё не готовы.
– Готовы! – сказал он уверенно и стал быстро перебирать фотографии. Скоро он вынул шесть карточек и сунул мне в руку:
– Вот они, держи!
Я глянул на смотревшего на меня очень симпатичного юного моряка с мягкими девичьими чертами красивого лица и отрицательно покачал головой:
– Нет, это не я.
– Да ты что? Чокнутый? – искренне удивился еврей, пронзая меня чёрными глазами. – Это же твоя физиономия!
– Если это действительно я, то сильно приукрашен.
– Не дури! – решительно сказал фотограф и широко улыбнулся, поняв мою оплошность. – Да ты на самом деле красавец-мужчина! И можешь поверить мне: любая севастопольская львица будет у твоих ног!
Резким движением левой руки он озорно надвинул мне на нос бескозырку и легонько подтолкнул к выходу.
Я быстро шёл по улице, держа в руке фотокарточки и всё ещё не верил, что несу свой собственный портрет. Дело в том, что дома у нас не было зеркала. Правда, раза два-три я подстригался в парикмахерской, но особенно не присматривался к своей персоне. Так что я не знал, каков я есть. По дороге в училище я всё недоумевал: «Неужели я на самом деле такой?»
Вернувшись в малолюдный кубрик, я сразу направился в умывальную комнату, где на стене было укреплено небольшое зеркало. Я внимательно всмотрелся в него и увидел там своё лицо, очень похожее на красивую фотографию. «Так вот я какой? Вроде бы ничего мордашка», – ухмыльнулся я, довольный.
Ободрённый словами фотографа, я решил сходить на танцы на знаменитый Приморский бульвар. Я очень любил танцевать, чему научился на деревенских вечеринках, куда ходил со своими одноклассниками, жившими в ближайших от посёлка деревнях.
Я хорошо вальсировал и любил этот популярный на селе танец, где его часами танцевали в девять, а то и в двенадцать колен. Нравилась мне ещё стремительная полька и нехитрый, но весёлый краковяк, особенно увлекался виртуозной кадрилью.
Теперь, вспоминая весёлые вечеринки, с благодарностью думал о простых девушках-крестьянках, которые научили меня танцевать. Я всегда восхищался добротой и силой духа нашего замечательного народа.
Колхозы были слабыми, люди жили бедно, но широко и весело. Какие здесь вечеринки устраивались и игрища по праздникам! – Душа радовалась! Молодёжь собиралась в самой просторной избе. Всем хотелось погулять, и набивалось сюда столько народу – яблоку некуда упасть! Пар так и валил из открытой двери, часто гасла керосиновая лампа от скопления углекислоты. Но никто не замечал этих неудобств, потому что всех захватывали весёлые танцы. А кто мог устоять, когда гармонист лихо рассыпал вдруг задорную плясовую?!
В перерывах между танцами, для передышки, устраивались бесхитростные, но забавные игры. Шутки и остроты так и сыпались со всех сторон! Веселилась тут молодёжь от души!
В первый раз шёл я на Приморский бульвар с большим предубеждением: я много слышал от своего нового друга Олега Комарова, жившего в Севастополе, о ветрености и непостоянстве местных девушек, об их трезвом расчёте в выборе сердечного друга. Вот почему они охотно заводили знакомство с курсантами последнего курса, морскими лейтенантами и материально обеспеченными сверхсрочниками. На краснофлотцев первого года службы и курсантов-первокурсников, на «салаг», как нас тут называли, они и смотреть не хотели.
Когда я появился на обширной площади у Графской пристани, на берегу Южной бухты, именуемой Приморским бульваром, то был поражён огромным скоплением здесь молодых людей, в подавляющем большинстве своём военных моряков. Первое моё впечатление – большое сходство с нашим базаром. То же многолюдие, тот же шум. Только вот музыка, льющаяся над этой тёмно-синей толпой, говорила о том, что здесь не купля-продажа, а танцы.
Кого тут только не было, на этом знаменитом Приморском бульваре! Уверенно и смело вели себя здесь преуспевающие «морские волки», прослужившие на флоте более трёх лет и за это время усвоившие все премудрости и тонкости зыбкой, как палуба, любви. С достоинством держались степенные старшины-сверхсрочники, внимательно выбиравшие себе подруг жизни. Сверкали золотом «крабов» и нарукавных нашивок блестящие лейтенанты, за которыми ревниво ухаживали проворные севастопольские невесты в надежде на удачу. Были здесь и умудрённые жизнью, засидевшиеся в холостяках или разведшиеся старшие лейтенанты и даже капитан-лейтенанты.
Эта мужская часть собравшегося здесь общества была самой активной. Они танцевали, прогуливались по набережной со своими подругами, чувствовали себя здесь, как рыба в воде. Они занимали центральную часть площади, где постоянно вертелся пёстрый круг танцующих пар.
А вокруг этого деятельного центра, на краю шумной толпы, неловко топтались, завидуя старшим, молодые моряки: краснофлотцы-первогодки и мы, курсанты первого курса. Большинство этих ротозеев попросту убивали здесь время выходного дня. И только некоторые из них, самые смелые, отваживались торопливо подскочить к оставшейся пока не у дел девице и попытать счастья. Немногим это удавалось, зато они чувствовали себя на седьмом небе, танцуя с барышней из самого Севастополя!
В тёмно-синих волнах мужской массы, как в штормовых валах, буквально тонули малочисленные женские фигурки. Выделялись расфранченные и раскрашенные севастопольские львицы не первой уже молодости, прошедшие огни, и воды, и медные трубы. Очень заметны были нарядные красавицы, которых нарасхват разбирали многочисленные поклонники. Очень старались показать себя размалёванные девицы, под румянами и белилами прятавшие изъяны своих некрасивых лиц. Пугливыми стайками порхали с места на место молоденькие девчонки-школьницы. Их привело сюда огромное любопытство и надежда на счастье. У них ещё не было никакого «любовного» опыта, они совсем плохо знали жизнь, легко попадали в искусно расставленные сети коварных сердцеедов и очень скоро сгорали в сладком любовном огне.
Признаться, я совсем растерялся, попав в эту шумную толпу, и не знал, как себя вести. Жадно присматривался к окружавшим меня людям, с любопытством следил за танцующими парами, с трудом пробравшись к вертящемуся кругу.
Идти самому танцевать и в мыслях у меня не было. Все барышни здесь моментально расхватывались самыми проворными кавалерами. Да и танцевали здесь чаще всего грустные замедленные танго и темпераментные фокстроты, а я плохо владел этими модными танцами. Только несколько раз я сходил у себя в посёлке в местный Дом культуры, где уже стали популярными эти европейские танцы, и стал постигать их премудрости, но уверенно их исполнять я так и не научился.
Вальс танцевали здесь довольно редко, но когда раздавалась знакомая плавная мелодия, меня вдруг подмывало покружиться и завертеться вместе со всеми. «А почему бы не попробовать?» – подумал я, изнывая от желания, и вдруг заметил совсем рядом остановившуюся пока без кавалера раскрашенную девицу и робко шагнул к ней. «Ну и срам будет, если не пойдёт», – мелькнуло у меня в голове, но девушка неожиданно мягко улыбнулась и пошла за мной в круг.
Ободрённый таким успехом, я с большим подъёмом плавно закружил её по кругу, вызывая на лице барышни улыбку удовлетворения.
– О, ты недурно вальсируешь, мальчик, – похвалила она и стала расспрашивать об учёбе и жизни в училище. Я отвечал без особого интереса: партнёрша не нравилась мне своей искусственной внешностью. Она была похожа на похудевшую матрёшку, поэтому я не воспользовался появившейся у меня возможностью познакомиться с севастопольской девушкой.
После этого первого посещения знаменитый Приморский бульвар мне не понравился, и я побывал здесь за зиму только два-три раза. Причём, не танцевал, а так поболтался от скуки со своими товарищами-однокурсниками.
Вот почему на увольнение я ходил редко, больше читал, увлёкся боксом и борьбой. Занимался этим в спортивном зале, расположенном рядом с нашим жилым кубриком. Я так увлёкся спортом, что даже во время «мёртвого» часа, когда мы после обеда должны были отдыхать в кроватях, я, всё ещё не привыкнув спать днём, уходил с Олегом Комаровым в спортзал.
Бледный и худой, Олег оказался крепким, жилистым парнем. Мы долго мяли друг другу бока на мягком мате или бились толстыми боксёрскими перчатками. Не знаю, спортивные ли наши занятия или необычная обострённость характера Олега влекли меня к нему, и мы быстро сблизились.
Умный и очень впечатлительный, Комаров был резок и прямолинеен до бестактности. Честный и добрый, он презирал ласку и мягкость, по-печорински не верил в добропорядочность людей и очень не любил разговоры о любви и дружбе. Когда ему что-нибудь не нравилось, он звучно цыркал сквозь зубы, словно сплёвывал, и быстро отходил прочь. Я всё время удивлялся, откуда у него в молодые годы такая разочарованность жизнью.


3.

С первого октября мы приступили к занятиям по программе первого курса. Учился я охотно и легко. Помогала хорошая подготовка за среднюю школу. Ну, голова, конечно, варила.
Мне нравились все учебные предметы, но с особым рвением изучал морское дело, материальную часть артиллерии и теорию стрельбы. По этим специальным предметам у меня сразу пошли одни пятёрки. Успешно овладевал я и общеобразовательными предметами: высшей математикой, физикой, электротехникой.
Плохо было с иностранным языком. В школе я изучал немецкий, не любил его и потому знал неважнецки. В училище мы стали изучать английский. Давался он мне с трудом, хотя я и охотно им занимался. Мне он нравился. Но уж очень трудным было английское произношение!
Я завидовал тем ребятам, которые и в школе изучали английский. Им было, конечно, легко совершенствовать свои знания. Однако постепенно я втянулся в изучение этого языка, проявил настойчивость и скоро сумел преодолеть все трудности. Я знал, что многие морские термины – английского происхождения, а потому решил в совершенстве изучить этот язык.
Хотя занятия наши длились по семь часов, я не уставал. Большой перерыв на обед с часовым отдыхом после него, а также чередование теоретических лекций с практическими занятиями и повторением вносили некоторое разнообразие в нашу учёбу и не утомляли.
Нравилась мне самостоятельная подготовка. Она была обязательной для всех, занимались мы в специально отведённом для этого классе, но здесь мы были предоставлены сами себе и чувствовали себя свободнее, чем на уроке. Мы могли сами решать, какие предметы готовить и сколько времени ими заниматься.
Так как я хорошо усваивал материал на уроках, то повторение изученного не занимало много времени. Я увлёкся чтением художественной литературы. К чтению я пристрастился ещё с детства, с первого класса, и всегда был пожирателем книг. Это была моя страсть. Вторым моим увлечением была рыбалка, о которой, увы, можно было только вспоминать.
В училище имелась богатая библиотека, так что выбрать хорошую книгу не представляло большого труда. Очень много было хороших произведений из истории развития русского флота, о морских сражениях, о знаменитых русских мореплавателях и великих флотоводцах. Запоем читал книги об удивительных подвигах прославленных адмиралов: Ушакова, Корнилова, Нахимова.
К своему удивлению и большой радости узнал, что отважный флотоводец вице-адмирал Нахимов – мой земляк. Он тоже вырос на Смоленской земле, вдали от моря, а стал знаменитым военным моряком и прославил Родину выдающимися победами на море. Я очень гордился этим и хотел хоть чуть-чуть быть похожим на этого прославленного флотоводца! Его знаменитый Синоп просто изумил меня смелостью, дерзостью и простотой решения тактического замысла, выполненного с таким блеском! Ах, как хотелось мне прославить своё имя немеркнущими подвигами, чтобы быть достойным преемником великого земляка!
С новым интересом перечитал я замечательную книгу Сергеева-Ценского «Севастопольская страда», которую я читал ещё дома. Но теперь, находясь в легендарном Севастополе, я с особой силой прочувствовал героический подвиг его защитников в прошлом веке.
От таких книг крепла гордость за русских, за их беззаветное служение Отчизне. Чтение это поднимало патриотический дух и вселяло уверенность в наше великое будущее, к которому мы стремились с такой страстью.
Я думал: если в то далёкое время, когда народ наш был угнетён и бесправен, жил в ужасной бедности и нищете, был тёмен и забит, он всегда совершал героические подвиги на поле брани, то какими отважными героями должны быть мы, защитники Советской России, выходцы из народа, ставшего свободным и независимым!
Я постоянно вспоминал штурм неприступной крепости на острове Корфу, которым руководил адмирал Ушаков. Под градом ядер и пуль, раскалённых камней, под потоками расплавленной смолы и кипятка русские воины неудержимо лезли по лёгким лестницам на высочайшие каменные стены, сотнями, тысячами гибли при этом, но взяли-таки эту неприступную крепость, удивив своим подвигом весь мир. Очень хотелось быть похожим на этих бесстрашных героев!
Вечером у нас было около часа свободного времени. Мне нравился этот час, когда мы были относительно свободны: могли гулять по двору, любоваться открывавшимся с плаца морским простором, читать книги или писать письма, заниматься спортом.
Часто в это время мы собирались на небольшой площадке за жилым корпусом. Здесь, за глухой стеной кирпичного здания, рос раскидистый каштан, а рядом с ним поднималась высокая акация в лёгкой кружевной накидке из красивых овальных листочков.
В тени стены и деревьев даже жарким днём было свежо и прохладно. Понравилось нам это место, и всё больше курсантов собиралось здесь, чтобы поговорить о том, о сём, перекинуться весёлой шуткой.
Не знаю, кто первый попробовал запеть, но все сразу подхватили песню, и она полилась в вечерней тишине по училищному двору, потекла с высокого холма в Южную бухту.
С тех пор это место стало притягательным для тех, кто любил песню. А таких было большинство. Среди них был и я. Я очень любил песни, которые повсюду распевали на родной Смоленской земле. Я вырос среди песен.
Дома у нас очень любил петь отец. Он вставал раньше всех, с первыми петухами, и пока мать готовила завтрак, садился за свой верстак и шил или осторожно, чтобы не разбудить нас, детей, тихонько стучал молотком, забивая в кожаную подошву деревянные гвозди. Работал и тихонько мурлыкал себе под нос какую-нибудь песню. Песня была его постоянной спутницей.
Весной, летом и осенью песни слышались кругом. Женщины ходили пешком на дальние луга сушить сено и, чтобы быстрей шагалось, пели звонкие песни. Пели они и во время работы, чтобы спорилась она и не так утомляла. А после работы, когда уже и солнце уходило на отдых, они возвращались домой усталые и голодные, но всё равно пели. Песня бодрила, снимала накопившуюся за день усталость.
Весёлые и грустные, песни неслись в эту страдную пору над лугами и полями и радовали сердца людей. Так было и во время прополки, и в жатву – во всякую работу. Песни были слышны повсюду, потому что разносились от деревни к деревне – по всей округе.
А как задушевно пели парни и девушки, мужчины и женщины на зимних посиделках и вечеринках, на свадьбах и других гулянках! Пели все, кто тут был, пели слаженно, вдохновенно. И хоть бедно жили, плохо и мало ели, а веселились от души, не унывали, не вешали носа, хорошей песней подкрепляя свою душевную бодрость.
Хорошо помню: натанцуются, устанут парни и девушки, присядут отдохнуть на длинные деревянные лавки, а кому сесть некуда, стоят тесными группами в сторонке. Девушки тихо разговаривают, парни весело и громко балагурят – «регочут». Но вот две подружки в полутёмном уголке запели песню. Её сразу подхватили другие, она всё крепчает, захватывает всех. Уже и мужские басы вливаются в напевную мелодию девчат, и гремит песня, бьётся под низким потолком, рвётся из тесной хатёнки на улицу и там, притихшая, плавно течёт по уставшей деревне.
У нас в посёлке была хорошая традиция: после трудового дня все жители, стар и млад, тянулись в большой липовый парк, чтобы отдохнуть на свежем воздухе, подышать вечерней прохладой. Ходили в парк, конечно, и мы, молодые парни и девушки. Тесно становилось на широких аллеях от множества людей.
Нагулявшись, первыми уходили домой старички. Позже покидали тенистые молодые аллеи семейные люди. А мы оставались в опустевшем парке почти до рассвета и во весь голос распевали свои любимые песни. Это были песни патриотические, героические и, конечно же, про любовь и дружбу.
И вот теперь, в далёком от родных мест городе у моря, я снова мог петь в кругу новых товарищей.
Сюда приехали парни со всех уголков нашей необъятной страны, поэтому училище было многонациональным. Большинство курсантов приехало из соседней Украины и обширной России, много было грузин, армян, башкир и других народностей. Это очень обогащало наш песенный репертуар, потому что каждый знакомил со своей любимой песней.
Мы, русские, пели задушевную «Пряху», раздольную «Тройку», «Стеньку Разина», украинцы – «Распрягайте, хлопцы, коней», грузины – «Сулико». А такие знаменитые песни, как «Катюша», «Три танкиста», «Каховка», знали все и пели их с особым энтузиазмом.
Скоро среди нас выделился признанный всеми запевала. Это был весёлый и очень бойкий Яша Липман из Одессы. Не то цыган, не то еврей, он больше был похож на грека. Рослый, плечистый и красивый, он имел оригинальную внешность: прямой нос с горбинкой, целая копна чёрных волос на голове, чёрные глаза и такое смуглое лицо, что даже губы были не алыми, а светло-коричневыми и слегка отдавали синевой. Позже, когда я познакомился с ним поближе, он сказал мне, что отец у него еврей, а мать – цыганка.
Голос у него был звонкий, чистый, как у артиста, и владел он им превосходно. Он любил петь цыганские романсы и раздольные песни о море. Часто запевал старинную морскую песню «Раскинулось море широко». Мы дружно подхватывали её и с воодушевлением пели о трагической судьбе матроса в далёком прошлом.
А позже мы узнали новую песню о моряках и быстро её полюбили:

На рейде большом легла тишина,
А море окутал туман.
И берег родной целует волна,
И тихо доносит баян:

«Прощай, любимый город,
Уходим завтра в море.
И ранней порой
Мелькнёт за кормой
Знакомый платок голубой».

С особым интересом пели «Любимый город», «Спят курганы тёмные» и другие современные песни.
Сильные патриотические чувства вызывала у нас только что появившаяся песня «Если завтра война». Мы с особым подъёмом пели её такие слова:

И на вражьей земле мы врага разобьём
Малой кровью, могучим ударом.

Эти слова вызывали у нас гордость за непобедимую Красную Армию, за доблестный Военно-Морской Флот. И твёрдо верили, что разобьём любого врага. Мы готовы были сделать это хоть сейчас.
А ещё мы восхищались успехами нашей авиации и бесстрашных лётчиков. Нашим кумиром был прославленный Валерий Чкалов, который и в мирное время совершал героические подвиги. И мы с гордостью пели:

Мы рождены, чтоб сказку сделать былью,
Преодолеть пространство и простор,
Нам разум дал стальные руки-крылья,
А вместо сердца – пламенный мотор.

Такие песни подымали наш дух, и никакие трудности, никакие опасности не страшили нас. Мы были уверены в силе и могуществе нашей великой Родины, в непобедимости наших Вооружённых Сил.
Как-то поздней осенью выдался на редкость хороший вечер: тихий, тёплый, солнечный, и любители песни вновь собрались на «певчей» площадке. К нашему удивлению, Липман на этот раз пришёл с новенькой гитарой. Ах, как она украсила нашу спевку! Яша мастерски играл и под аккомпанемент звонкого инструмента так здорово пел свои романсы, что всех нас околдовал. И как я по-хорошему завидовал ему!
Надо сказать, что в детстве я как-то увлёкся балалайкой, которая у нас в провинции была так же популярна, как и гармонь. Позже, когда старший брат Иван стал работать, он купил мандолину, инструмент у нас довольно редкий. Мандолина мне очень понравилась, а к балалайке я совсем охладел. Скоро я научился играть на мандолине самые распространённые песни и многие танцы.
Когда я учился в девятом классе, моим соседом стал Лёнька Примеров, сын приехавшего к нам в посёлок нового директора льнозавода. Мы быстро сошлись с ним и скоро стали друзьями. Так вот, у Лёньки была гитара, и он изредка играл на ней. Мягкие певучие звуки этого невиданного инструмента покорили меня.
Я попросил приятеля научить меня играть на гитаре. Он охотно согласился и стал показывать некоторые самые простые вещи. Но не тут-то было! Гитара почему-то не давалась мне. И перебор у меня не получался, и с ладами я был не в ладах. Очень переживал свои неудачи и не мог понять, почему сравнительно быстро научился играть на балалайке и мандолине, а с гитарой ничего не получалось.
«Терпенье и труд всё перетрут», – говорит мудрая русская пословица. Понемногу гитара покорялась мне. Через год я уже неплохо играл несколько песен, два очень популярных у нас вальса «Златые горы» и «Голубой Дунай», русскую плясовую, «Яблочко», краковяк, «Барыню» и знаменитую «Коробочку».
В училище в суете повседневной службы я как-то забыл про гитару. И вот теперь она напомнила о себе. После этого памятного вечера я стал подумывать о том, что надо, пожалуй, и мне купить гитару. Ах, как мне нравился этот удивительный инструмент! С его помощью можно было выразить все свои чувства и переживания.
Чем больше я думал об этом, тем сильнее укреплялся в правильности такой затеи. А почему бы и не купить? Деньги теперь у меня были постоянно.
Когда я вскоре после поступления в училище узнал, что нам будут платить стипендию, то очень удивился. Ведь нас бесплатно кормили и одевали. Зачем нам деньги? И деньги, по моим понятиям, немалые. Получив в первый раз 80 рублей, я просто растерялся и не знал, что мне с ними делать. Я не пил, не курил, а на текущие мелкие расходы тратил не так много.
Родители наши жили бедно, у них никогда не было лишних денег. Поэтому ни в детстве, ни в юности нам не давали ни копейки. Практически мы не знали, что такое деньги, мы не привыкли к ним.
А в училище у меня появились деньги. Я отправился на увольнение, нашёл в городе нужный магазин и купил новенькую, пахнущую лаком гитару.
Теперь по вечерам вокруг моей койки собирались курсанты нашей роты, и мы пели под аккомпанемент звонкого инструмента. Многие в роте умели играть на гитаре, и скоро мой репертуар расширился.
Наступила зима, и мы отсиживались в кубрике. Южная зима мне не понравилась. Она совсем не была похожа на нашу зиму: морозную, снежную, бодрящую. Здесь и снегу, считай, не было. Ночью выпадет, а днём, смотришь, уже растаял. Поэтому зимой здесь было сыро, слякотно, и совсем не хотелось быть на улице. Гитара очень скрашивала теперь наше вынужденное сидение в кубрике.
Да, всё шло хорошо у меня, не повезло вот только с командиром отделения. Он тоже был курсантом, но учился уже на третьем, последнем курсе. Был он старше нас всего на два года, но держался высокомерно и заносчиво.
У него колючая рыбья фамилия Ершов, и внешность его очень её оправдывала: холодные выпученные глаза и толстые растопыренные губы. Он был колюч и юрок, как ёрш. Являлся к нам всегда тихо, незаметно и как-то неожиданно. С нарочито напущенной на себя строгостью, что делала его лицо ещё более непривлекательным и неприятным, колючим взглядом своих маленьких глаз старался выискать какой-нибудь беспорядок, чтобы придраться к чему-нибудь и дать нагоняй. И всегда что-нибудь находил: то у кого-то кровать заправлена не так аккуратно, как надо, то чья-то табуретка стояла не на месте, то ещё что-нибудь ему не нравилось, и это вызывало его гнев.
Командир наш никогда не улыбался, не шутил, всегда был непроницаемо замкнут, разговаривал с нами отрывисто, сердито. Он сразу нам не понравился, и я часто вступал с ним в пререкания, за что он меня наказывал. Но больше всех невзлюбил его Олег Комаров. Он всегда вступал с ним в спор, и Ершов мстил ему за это самым предательским способом: часто лишал его очередного увольнения, зная, что Комаров – местный, из Севастополя, и всегда рвался домой к матери и сестрёнке.
А однажды, после отбоя, когда мы уже крепко спали, наш «грибатый Ёрш» учинил нам такой скандал, что мы были потрясены его новой постыдной выходкой. Он всех нас разбудил грубыми окриками, обнаружив у каждого какой-то непорядок: у одного ремень лежал бляхой не в ту сторону, у другого воротничок форменки был плохо разглажен, у третьего ботинки стояли не на месте.
Потрясённые этим, мы были до глубины души возмущены таким произволом, и ещё сильнее возненавидели своего командира.
Ах, как мы завидовали нашим соседям! У них тоже был командир отделения со старшего курса, но как отличался он от нашего Ерша! Он был прямой ему противоположностью.
Румяный, свежий и подтянутый, он приходил к своим подчинённым с доброй улыбкой и всегда шутил:
– Сейчас мы посмотрим, как вы тут хозяйничаете, как нарушаете уставной порядок!
– Не нарушаем, товарищ командир! – весело и дружно отвечали ему курсанты.
А он стремительно проходил вдоль коек, весело продолжал:
– Так уж и не нарушаете? И кровати у вас в порядке, и все вещи на месте?
– Так точно, всё в порядке!
И действительно, соседи так старались не ударить лицом в грязь перед этим милым человеком, что койки заправляли очень старательно, я бы сказал, любовно. И во всём у них был идеальный порядок.
А если у кого и была кровать не совсем хорошо заправлена, командир сам ловким и быстрым движением крепких своих рук так поправлял её, что ни единой складочки на ней не оставалось.
– Вот как надо заправлять! – весело говорил он, словно приглашая своих подчинённых делать это так же.
Потом командир по-домашнему садился на табуретку и снова спрашивал, обводя всех лукавым взглядом:
– Ну, а двоек много нахватали?
– Никак нет! Одни четвёрки и пятёрки! – бойко отвечали курсанты, окружая плотным кольцом любимого командира.
И начинался у них задушевный разговор о доме, о письмах, о прочитанных книгах.
 


Сердцу хочется ласковой встречи
И хорошей, большой любви.

Песня из кинофильма «Первая перчатка»



ГЛАВА ПЕРВАЯ


Прошла короткая южная зима, и в марте тихо, незаметно вступила в Севастополь весна. О, как непохожа она была на бурную, звонкую весну на родной Смоленской земле!
Там под горячими лучами весеннего солнца быстро тают снега, и вешняя вода говорливыми ручьями сбегает в низины, затопляя их мутными потоками. Мощные потоки эти устремляются к рекам, и от сильного напора воды гулко трещит и ломается толстый лёд.
Большие льдины, напирая друг на дружку, медленно плывут по течению, освобождая реки от зимних оков. А мы, отважные пацаны, бесстрашно прыгаем на льдины и несёмся вдоль берега.
А какой ликующий гомон стоит в свежем воздухе от многоголосого пения вернувшихся в родные края перелётных птиц! Звонкими серебряными колокольчиками заливаются над проталинами серые жаворонки. Радостно насвистывают у своих домиков пёстрые скворцы. Шумно галдят в берёзовой роще чёрные грачи.
Кругом слышится весёлый шум шагающей по земле красавицы-весны, как торжественный гимн пробуждающейся природы.
Да, совсем не такой была эта первая для меня весна на далёком от родных мест юге. Но весна есть весна. И тут чистой голубизной сверкали небеса, ярче светило лучистое солнце, и от его тепла и света распускались деревья и покрывались молодой листвой, а внизу, на земле, нежно зеленела трава. Свежо, светло, красиво!
«Весна, весна – пора любви!» В теле подымались какие-то новые силы, хотелось петь и танцевать. Радость жизни била через край. Мне вдруг захотелось прогуляться, развеяться, и в первое же воскресенье я отправился в увольнение.
Обласканный тёплым солнышком, я бодро шагал к Корабельному спуску, намереваясь пешком дойти до Приморского бульвара. Но вот послышалось позвякивание и постукивание трамвая, который приближался ко мне от Корабельной слободы.
Я никогда не ездил в трамвае и вдруг решил: «Прокачусь-ка сегодня!» И словно по щучьему велению, по моему хотению, старенький трамвай остановился рядом и гостеприимно распахнул обе двери. Я шагнул в переднюю и осмотрелся.
В вагоне народу было не так много. Сиденья, правда, все заняты, но в проходе пассажиры стояли не так густо.
Моё внимание привлекла девушка с какой-то провинциальной внешностью. В Севастополе модным был берет, а у этой на роскошные локоны накинут синий платок. Но как шёл ей этот простенький платочек! Он ярко оттенял красоту смуглого с нежным румянцем лица.
Все девушки здесь старательно красились, а на её лице я не заметил никаких следов косметики. Впрочем, она в этом и не нуждалась. Густые брови её и так были достаточно темны, а маленькие губы ярко алели, как спелые вишни.
Одета девушка была тоже довольно скромно: тёплый коричневый жакет домашней вязки и простая чёрная юбка.
Чем больше я всматривался в незнакомку, тем сильнее она мне нравилась. Я не мог отвести от неё восхищённых глаз.
Девушка, весело разговаривавшая с подругой, видимо, почувствовала на себе мой пристальный взгляд и посмотрела на меня. Что-то ярко вспыхнуло в её очах, и оттуда заструились голубые лучи волшебного света.
Одно мгновение длилось это чудо, но сердце моё сладко вздрогнуло. Девушка быстро опустила глаза, спрятав их сверкающее сияние под густыми ресницами.
Я был стеснительным, даже робким в обращении с незнакомыми девушками, но сегодня какой-то бес проснулся во мне. Меня так сильно потянуло к миловидной девушке, что я смело начал пробираться к ней, не очень вежливо расталкивая стоявших в проходе людей. Я решил во что бы то ни стало познакомиться с ней.
Но трамвай остановился, девушка быстро встала и выпорхнула в открывшуюся дверь. Я устремился за ней, но навстречу хлынул людской поток, и меня оттеснили назад. Однако я снова довольно грубо стал протискиваться вперёд и, наконец, приблизился к заветной двери. Но она, коварная, захлопнулась вдруг перед самым моим носом.
Какая досада! Не повезло! Но я не падал духом. Сойду на следующей остановке и обязательно разыщу её!
Когда я вышел из трамвая, то увидел невдалеке Приморский бульвар, который шумел и бурлил, как штормовое море.
Я обрадовался. Вот где я разыщу эту чудесную незнакомку! Она, конечно же, здесь. Где ещё быть в Севастополе хорошенькой девушке в выходной день?!
Я отправился туда и внимательно высматривал синий платочек. Несколько раз я обошёл шумную людскую толпу – нет синего платка. Тогда я протиснулся к танцующим и не спеша, пару за парой, пересмотрел всех. Но опять безрезультатно.
«Эх, голова садовая!» – спохватился вдруг я. Девушка могла снять платок: сегодня было очень тепло. И я снова отправился на поиски, всматривался в каждое девичье лицо. Увы! Незнакомки здесь не было.
Что за чертовщина! Где же ещё может быть она? Это просто невероятно! Словно сквозь землю провалилась!
Изрядно намяв бока, я выбрался из тесной толпы и остановился в нерешительности. Что же делать? Где её искать? Но этого я, к сожалению, не знал.
Простояв ещё минут десять-пятнадцать, раздосадованный такой неудачей, медленно побрёл от шумного бульвара. Куда я шёл? Я этого не знал. Впрочем, это уже не имело для меня никакого значения. Трамвайной незнакомки не было, а без неё увольнение потеряло свой смысл. Поразмыслив над этим, я решительно направился в училище.
И вдруг! Да, да, именно вдруг и совсем неожиданно я увидел синий платочек! Девушка стояла с каким-то армейским парнем недалеко от Дома флота. Я прибавил шагу и скоро убедился, что это она, эта, так сильно заинтересовавшая меня, незнакомка! С кем же она так весело, так оживлённо разговаривает? Неужели с «пехотой»? Это было удивительным.
Проходя мимо загадочной пары, я бегло, но очень внимательно посмотрел на счастливчика. Это был рослый и широкоплечий курсант зенитного училища. Училище это, как и наше, тоже находилось на Корабельной стороне, на самом спуске, пониже нашего, и на правой стороне, если подниматься вверх. Так что мы были соседями. Но добрососедских отношений с курсантами-зенитчиками у нас не было. Наоборот, наши курсанты, как и все моряки в городе, относились к своим соседям высокомерно и презрительно называли их «пехотой», потому что они носили армейскую форму.
Меня удивила и озадачила такая ситуация: красивая девушка встречается в Севастополе с армейцем. Неужели моряков мало? Признаться, такое открытие меня сильно приободрило. Я вдруг возомнил, что смогу отбить  у долговязого зенитчика эту милую девушку. Тем более, что по внешности парень сильно уступал своей хорошенькой подруге. Бледное скуластое лицо с большим носом, широким ртом и оттопыренными ушами не было привлекательным.
Что же делать? Как познакомиться с девушкой, когда я её, наконец, нашёл? Я медленно удалялся от этой негармоничной пары, лихорадочно думая над тем, как осуществить своё желание, вспыхнувшее во мне с такой силой.
Я вдруг решил, что надо подойти и смело сказать скуластому зенитчику, чтобы он проваливал подальше. Но порыв этот так же быстро погас, когда я сообразил, что из такой затеи ничего не выйдет. Парень хоть и «пехота», но по всему видно, довольно крепок и может запросто накостылять по шее. Но и это не самое главное. Какая девушка станет после этого разговаривать с таким нахалом? Нет, этот вариант явно не годился. Да и по своему характеру я бы не смог его осуществить, ведь я никогда не был забиякой. И к армейским я не питал никакой враждебности.
Как же поступить? Раздумывая над этим неразрешимым вопросом, я замедлил шаги, а скоро совсем остановился и посмотрел назад: зенитчика с девушкой на прежнем месте уже не было. Где же они? Я быстро посмотрел вокруг и увидел их на извилистой дорожке. Странная пара эта подымалась на густо поросший зеленеющими деревьями Исторический бульвар, откуда доносилась танцевальная музыка.
Постояв минут пять, я неторопливо отправился за ними. Я никогда здесь не был, и теперь с интересом рассматривал это второе в Севастополе место отдыха молодёжи. Как и на Приморском бульваре, здесь тоже танцевали и прогуливались влюблённые пары. Но если на Приморском для танцующих была вся обширная прибрежная площадь, то здесь пары кружились на небольшом круглом помосте с поручнями, как на корабельном мостике. «Пятачок» этот был невелик и буквально забит любителями танцев. Зато вокруг простирался своеобразный экзотический парк, и здесь, в тени деревьев, было прохладно.
Местная публика тоже заметно отличалась: моряков совсем мало, зато много было курсантов-зенитчиков, красноармейцев и командиров местного гарнизона. Много было здесь и гражданских парней.
Когда я подошёл к танцплощадке, над ней разносилась грустная мелодия танго. Я протиснулся на деревянный помост и скоро отыскал интересовавшую меня пару. Зенитчик был на целую голову выше своей барышни и потому склонился над ней, изогнув свою широкую спину, как бы прикрывая ею изящную фигурку девушки.
Жаль, что я не умею танцевать этот красивый танец! Ну, не беда. Дождусь вальса и обязательно приглашу незнакомку. Я стоял в стороне, у самых перил, и терпеливо ждал окончания танца. От нечего делать рассматривал здешних девушек. Они тоже заметно отличались от красавиц Приморского бульвара. На них не было столь изысканных нарядов, да и косметики поменьше.
Но вот музыка стихла. Скуластый зенитчик со своей красавицей отошёл к перилам и остановился, о чём-то оживлённо разговаривая. Они были недалеко от меня, но я стал пробираться к ним поближе, чтобы сразу пригласить девушку на вальс.
Мне сегодня очень везло. Словно по моему заказу заиграли вальс, и я сразу шагнул к незнакомке. Она без всякого жеманства прямо посмотрела мне в глаза, сделала шаг навстречу и положила левую руку на моё плечо. Осторожно обняв девушку за талию, я взял её правую руку и повёл в круг. Только сейчас я увидел так близко её глаза. Они были синие, как море.
– Это ты? – спросила она.
– Да. Я долго искал тебя.
– Зачем?
– Ты мне очень нравишься.
– Спасибо за откровенность. Но у меня уже есть парень.
– Этот долговязый зенитчик?
– Да.
– Могла бы найти и получше.
– Он лучше всех!
– Вот как? Но танцевать с тобой он разрешит?
– Конечно.
Она опустила глаза, а я закружил её и с восторгом думал, какие красивые у неё глаза. За время короткого нашего разговора я хорошо рассмотрел их и понял, что они светлей морской синевы. Они очень похожи на омытые росой полевые васильки.
На площадке было ещё мало танцующих, и я вихрем кружился со своей милой барышней. Она умело ладила мне, и мы легко и быстро скользили по «пяточку». Однако всё новые пары входили в круг, и на площадке становилось тесно. Мы часто сталкивались с танцующими, кто-то недовольно ворчал, но я не обращал на это никакого внимания и, очарованный, всё кружил и кружил синеглазую красавицу.
Я лихо кружился и видел, что моей партнёрше это нравится. Лёгкая улыбка блуждала по её красивому лицу, а из-под опущенных  ресниц вырывались яркие голубые искры. Это ещё больше воодушевляло меня, и я кружился бесом.
Барышня моя вся раскраснелась от быстрого танца, на полураскрытых алых губах играла улыбка удовольствия. Но чудесных своих очей она не подымала, словно боялась их волшебным светом совсем очаровать меня.
Зато я не сводил с неё восхищённых глаз. Вся разгоревшаяся от танца, она была очень похожа на только что распустившуюся розу. Я смотрел на неё с какой-то ненасытной жадностью, словно боялся, что её отберут у меня, уведут куда-то, и я больше никогда её не увижу.
И снова, как в трамвае, девушка удивила меня своей интуицией:
– Не смотри на меня так, – тихо сказала она, не подымая глаз.
– Как? – спросил я. Она помедлила с ответом, а потом сказала:
– Как удав на кролика.
– Совсем наоборот! – возразил я.
– Не надо! И не будем так долго кружиться. Я очень устала. Голова кругом идёт.
Я послушался и тихо повёл её по кругу в такт музыке.
– Как тебя зовут? – спросил я.
– Тоня.
– А меня – Борис.
Чудесный вальс кончился, и я бережно повёл Тоню к её зенитчику, по-прежнему стоявшему у ограждения площадки. Когда мы подошли к нему, девушка ласково сказала:
– Знакомьтесь.
– Борис! – с готовностью назвался я и протянул парню руку. Он обхватил её широкой своей ладонью и крепко стиснул:
– Миронов, Михаил.
Я постарался разговориться с этим счастливчиком и начал расспрашивать его об училище и учёбе. Он охотно отвечал, ничем не выражая своего неудовольствия моим присутствием.
Заиграли фокстрот, Тоня взяла зенитчика за руку и повела в круг.
А я был счастлив! Счастлив, что познакомился с этой очаровательной девушкой. К моей радости, здесь, на Историческом бульваре, вальс играли чаще, чем на Приморском, и я неизменно танцевал его с Тоней.
Здесь даже стремительную польку заиграли, и я поспешил пригласить синеглазую красавицу. Я очень любил этот темпераментный танец и сегодня исполнял его с необыкновенным душевным подъёмом.
Немногих увлёк он, и на «пяточке» было сравнительно свободно. Я лихо кружился то в правую, то в левую сторону и с радостью видел, как расцветает от удовольствия прекрасное лицо Тони. Она даже один раз посмотрела на меня восхищённым взглядом, обдав сияющими голубыми лучами. И хотя быстро погасила этот чудесный жар, короткий взгляд этот зажёг моё молодое сердце сладким огнём.
Я с удовлетворением отметил, что ей нравится танцевать со мной. По всему было видно, что я произвёл на девушку благоприятное впечатление, и это меня окрыляло.
Я заметил, что Миронов, в противоположность мне, не очень-то увлекался танцами. Танцевал он редко и предпочитал фокстрот и танго. Но и тут инициатива всегда исходила от Тони.
А меня танцы так захватили сегодня, что я не заметил, как пролетело время. Я совсем забыл, что надо возвращаться в училище. Об этом напомнил Михаил. Он сказал, что пора домой, и раскрасневшаяся от танцев Тоня покорно взяла его под руку, и они спустились с танцплощадки.
Я отошёл в сторону и в нерешительности топтался на месте. Я чувствовал, что мне надо отстать от них, не мешать им. Но Тоня вдруг остановилась, повернула свою кудрявую головку и спросила:
– Ты с нами, Боря? Ведь нам по пути.
– Да, да, конечно! – воскликнул я радостно и быстро сбежал к ним. Я зашагал рядом с Тоней, и она решительно взяла меня под руку. Что-то очень сладкое растаяло у меня под ложечкой. Ах, как я был благодарен этой удивительной девушке! Я был счастлив и, видимо, от этого говорил без умолку. Тоня охотно поддерживала разговор, изредка к нам присоединялся и немногословный Миронов.
– Ты хорошо знаешь Севастополь? – спросила меня девушка, когда мы стали подниматься по Корабельному спуску.
– Нет, не знаю, – признался я. – Всё собирался посмотреть  панораму и так вот не выбрался. Я и на Историческом бульваре сегодня впервые. Редко ходил в увольнение и не успел познакомиться с городом.
– Так ты и знаменитую нашу панораму не видел? – изумилась Тоня. 
– К сожалению, не видел.
– Миша, ты посмотри на него! Разве так можно? – возмущалась девушка.
– Да, да, конечно, – согласился с ней зенитчик. – Как можно жить в Севастополе и не знать Севастополя?!
– Если ты не возражаешь, то мы с Мишей покажем тебе в следующий раз наш город, – предложила Тоня.
– Буду очень благодарен вам! – воскликнул я.
– Тогда в субботу мы встречаемся на Историческом бульваре, у танцплощадки, – сказала девушка.
Я чуть не запрыгал от радости.
– Ты, наверное, не знаешь и что значит само слово «Севастополь»? – продолжала экзаменовать меня милая патриотка своего чудесного города.
– Нет, – вынужден был и на этот раз признаться я. И от этого я почувствовал себя очень неловко и начал конфузиться. Ведь и вправду, я совсем оплошал. Почти год живу в городе и ничего о нём не знаю.
– Севастополь – это Белый город! – с чувством гордости произнесла Тоня.
– Очень правильное название! – сказал я. – Когда я смотрю на город с высоты нашего училища, то мне кажется, что белый лебедь отплывает от скалистого берега в синее море.
– Хорошее сравнение! – похвалила девушка.
– А почему море названо Чёрным? – спросил я свою прелестную учительницу. – Ведь оно всегда такое синее, такое ласковое!
– Да, действительно, почему? – переспросила и Тоня, обращаясь к Михаилу. – Я этого тоже не знаю.
– Мне кажется, – не совсем уверенно ответил Миронов, – что такое название дал ему кто-то после опасного шторма или даже после кораблекрушения. Ведь сильные штормы на Чёрном море не редкость.
Но это были предположения. А истину не знали и мои новые знакомые.
Между тем мы подходили к зенитному училищу, и я вдруг с большой надеждой подумал, что Миронов сейчас уйдёт домой, а я один пойду с Тоней дальше, до самого дома. От этих мыслей сердце моё забилось сильно и радостно.
Но Михаил продолжал путь с нами, и я догадался, что он провожает девушку до дому. Это сильно озадачило меня. А как же теперь поступить мне? Тоже идти с ними до конца или свернуть в училище? В этом у меня не было никакого опыта, а тем более в таком необычном положении, когда нас было двое.
И опять выручила Тоня. Когда мы поравнялись с моим училищем, она остановилась, протянула свою маленькую, но крепкую руку и ласково сказала:
– До встречи в субботу!
– До встречи! – с чувством благодарности ответил я и осторожно пожал её руку. Михаил молча протянул мне на прощание свою огромную лапу, и мы расстались.
Ах, как мне повезло сегодня! Я не чувствовал под собою земли и летел на крыльях счастья! О! Она сама назначила мне свидание! Оно вселяло  такие надежды! Я был на седьмом небе.
Всё это очень походило на волшебный сон, и я, лёжа в постели, до мельчайших подробностей вспоминал удивительное воскресное увольнение и остался доволен им. Настоящий же сон, конечно, не шёл ко мне.
Вспоминая до мельчайших подробностей всё, что сегодня случилось, пришёл к выводу, что я – самый счастливый человек на всём белом свете. Да, это бесспорно. Я познакомился с такой чудесной девушкой! И где? В самом Севастополе! Это было невероятно.
Снова и снова вставал передо мной  прекрасный облик этой удивительной девушки. От него веяло такой свежестью, что сердце моё замирало от восторга.
Но самым необыкновенным было то, что эта синеглазая мадонна, выросшая в Севастополе, совсем не была похожа на жеманных и высокомерных здешних красавиц. Наоборот, она была проста и естественна, «без этих маленьких ужимок, без подражательных затей, всё тихо, просто было в ней».
«Какая простота, какая прелесть!» – горячо шептал я и не хотел расставаться с чудесным видением. Молодое сердце сладко билось в груди, а мечты были так хороши и так высоко парили!
Все в кубрике давно спали, а я так размечтался, что совсем позабыл о сне. А тут ещё взошла луна. Мягкое серебристое сияние хлынуло в широкие окна. Большой квадрат этого яркого света стал медленно двигаться по полу, подкрадываясь ко мне. Вот он уже ползёт по одеялу, и вдруг прозрачные лунные волны хлынули мне на голову, заставив зажмуриться. Теперь во всём мире ничего не было, кроме этого голубого сияния. И я опять вспомнил лучистый взгляд милой девушки.
В сильном волнении я встал с кровати и подошёл к окну. За ним в ночном небе сиял сверкающий месяц. На улице так светло, что в блестящей жидким серебром Южной бухте были отчётливо видны уснувшие корабли. Сами собой пришли в голову хорошо знакомые слова:

Ночь светла, над рекой
Тихо светит луна,
И блестит серебром
Голубая волна.

В эту ночь при луне,
На чужой стороне,
Милый друг, нежный друг,
Вспомни ты обо мне!
 


ГЛАВА ВТОРАЯ


Вы верите в любовь с первого взгляда? Не верите? – Напрасно! А я вот сразу влюбился по уши. Каждый день теперь я ложился и вставал с образом милой девушки и упивался её красотой, теплотой её прекрасных синих очей. Она нередко являлась ко мне даже на занятиях, хотя и не мешала хорошо усваивать учебный материал.
После знакомства с Тоней, в груди у меня что-то росло и ширилось, наполняя всего меня неизъяснимым блаженством. Силы прибывали, я всё успевал делать быстро и хорошо. Э, да что говорить! Я очень переменился после этого счастливого знакомства. С каждым днём я становился всё лучше.
Раньше я не заботился об увольнении, не старался быть исполнительным, часто дерзил своему командиру Ершову. Теперь же я только и думал об увольнении, когда снова увижу синеглазую красавицу. Чтобы не терять этой возможности, я очень старался: тщательно, без единой морщинки заправлял койку, никогда не опаздывал на построение, не спорил с нелюбимым командиром отделения и не получал от него замечаний.
Я был уверен, что никто не лишит меня увольнения и стал тщательно к нему готовиться. Самое сложное – это хорошенько выгладить брюки.
Гладильная комната наша так мала, что всегда битком набита курсантами, толпившимися здесь в ожидании своей очереди на заветный утюг. А жара тут такая, будто топилась не старенькая, потрескавшаяся плита, а огромная мартеновская печь.
На пышущей жаром, раскалённой докрасна плите тесно разместились утюги. Как только они нагревались, их быстро расхватывали и торопливо гладили, потому что рядом стояли на очереди другие и всё время подгоняли в этой адской работе. Пот ручьём лился по лицам гладильщиков.
Я хорошо знал: в пятницу в гладильной такой ажиотаж, что она становится похожей на пекло, поэтому я выгладил брюки заранее. Да так постарался, что стрелками можно было резать хлеб.
Никогда я так не волновался, как в эту субботу, когда вместе со всеми увольняющимися построился для осмотра. Проверял нас сам начальник строевого отдела училища майор Дзиерешвили. Высокий, широкоплечий – настоящий богатырь, но стройный и подтянутый, он всегда был опрятно одет: китель и брюки тщательно выглажены, пуговицы начищены до золотого сияния, а подворотничок сверкал ослепительной белизной. Его безупречная внешность была образцом для подражания. Этого же он требовал и от нас, курсантов.
Заложив руки за спину, возвышаясь над нами, он медленно двигался вдоль строя и своим орлиным взглядом внимательно осматривал каждого увольняющегося. Вот он остановился и, показывая левой рукой на проштрафившегося курсанта, громко, на всю площадь, говорил:
– В брюках клин – вон из строя!
Курсант лишался увольнения и, сконфуженный, понуро опустив голову, брёл в кубрик. А вот и новая жертва:
– Бескозырка – блин – нет увольнения!
Все замерли, ожидая своей очереди, и опять грозный голос майора:
– Ботинки не видел гуталин – марш в кубрик!
Я слушал гневный голос майора и всё больше волновался. Я не вшивал в штанины клиньев, потому что не любил широкие, как юбка, брюки. Чехол бескозырки я тоже не растягивал до блинного вида, а ботинки у меня всегда смазаны и начищены до блеска. И всё-таки я чувствовал себя, как смертник перед казнью. Кто его знает, этого педантичного, придирчивого майора, найдёт какую-нибудь погрешность – и будь здоров! Не видать тебе милой Тони, как собственных ушей. От этой ужасной мысли сердце моё холодело в груди.
Меж тем грозная фигура майора приближалась, и я стоял ни жив ни мёртв. Словно читая мои мысли, Дзиерешвили остановился передо мной, быстро осмотрел меня с головы до ног, и негромко и как-то мягко спросил:
– Как фамилия, товарищ курсант?
– Курсант Новиков, товарищ майор! – гаркнул я, и сердце моё ушло в пятки.
– Курсант Новиков, выйти из строя!
– «Вот оно!» – с ужасом подумал я, машинально сделал два шага вперёд, чуть не упав, повернулся кругом и остановился перед строем красный, как варёный рак. Ах, как мне сегодня не повезло!
Придирчивый майор громко сказал:
– Вы курсанты Военно-Морского Училища и должны высоко нести честь морского мундира! Вот посмотрите на курсанта Новикова: всё в норме, никаких излишеств, всё тщательно выглажено, всё аккуратно. Молодец, товарищ Новиков! Можете идти в увольнение! Желаю интересного отдыха!
Он взял руку под козырёк, а я радостно рявкнул невпопад:
– Служу Советскому Союзу! – и быстро зашагал прочь.
Ах, как я был рад и горд! Я совсем не ожидал такого исхода. О! Теперь я увижу мою милую девушку! Настроение стало приподнятым.
Но когда я быстро сбежал по Корабельному спуску и увидел Исторический бульвар, где мне назначено свидание, беспокойство снова овладело мной. Как встретят сегодня меня мои новые знакомые? Как отнесётся ко мне Миронов? Ему, наверное, не нравится моё вторжение. Он запросто может сказать:
– Проваливай-ка ты, Боря, подальше отсюда!
Но Михаил приветливо улыбнулся мне и так стиснул мою руку своей лапищей, что я понял: он не сердится на меня. А Тоня обдала васильковым теплом своих очей, и сердце моё растаяло от этой ласки. И сразу исчезло волнение. Я почувствовал себя легко и свободно с этими хорошими людьми.
Мы сразу отправились в знаменитую севастопольскую панораму, которая была рядом. Панорама размещалась в небольшом круглом здании, очень похожем на невысокую башню. Когда же мы вошли внутрь этого оригинального помещения, то стены куда-то пропали, и мы очутились на обширном поле сражения, где сотни, тысячи людей ведут смертельный бой. Вот знаменитый второй редут, а вот и Малахов курган, где кипели особенно жаркие схватки.
Здесь, у стен легендарного Севастополя, русские солдаты и матросы проявили невиданную стойкость, мужество и героизм. Ежедневно, в течение нескольких месяцев они отбивали  непрерывные  атаки превосходящего по численности и вооружению врага. И великий художник Рубо с таким мастерством и талантом изобразил это сражение, что знаменитая оборона Севастополя 1854–55 годов раскрывалась перед зрителем, как настоящая битва. Огромное полотно дышало жизнью и борьбой, и вызывало во мне высокие патриотические чувства. Мне хотелось встать в ряды этих русских крепостных крестьян, чтобы вместе с ними сражаться за свободу и независимость Отчизны. Я восхищался подвигом забитого горем и нуждой русского мужика, одетого в армейскую шинель и матросский бушлат.
Я был в восторге от панорамы и пытался осмыслить это чудо гениального художника. Я очень любил живопись и с детства увлекался рисованием. Помню, как с помощью клеток я срисовывал портреты Пушкина, Лермонтова, Гоголя и других великих поэтов и писателей, и у меня получалось большое сходство с оригиналом.
Вот почему эта огромная картина, так живо запечатлевшая великое сражение, произвела на меня сильное впечатление. И не только на меня. В помещении панорамы стояла тишина, хотя народу здесь было немало. Всех захватила удивительная сила таланта, и никто не смел говорить.
Выходил отсюда в возбуждённом состоянии, будто сам только что побывал в кровопролитном бою.
– Ну как тебе великий Рубо, приглянулся? – спросила меня Тоня. Она здесь не впервые, но тоже была сильно взволнована. Лицо горело румянцем, а синие глаза ярко сверкали.
– Изумительно! – восторженно воскликнул я. – Просто не верится, что всё это написано рукой человека. Вот это художник! Это настоящий гений!
Впечатление от панорамы было таким сильным, что на улице всё казалось каким-то странным и неестественным: и звучавшая музыка, и танцующие пары, и праздные, гуляющие люди, и мирное небо над головой.
Это чувство не покидало меня и тогда, когда мы вышли к усыпальнице знаменитых адмиралов. Она находилась тоже на Историческом бульваре, в глубине его полудикого парка. Внешность некогда красивой и величавой церкви, где похоронены герои русского флота, была неприятна своей запущенностью, но мы атеисты и сразу забыли об этом, как только спустились к могилам. Здесь стояла торжественная тишина, охранявшая покой великих флотоводцев, чьи имена прославили Россию.
Миша почтительно смахнул с головы пилотку, я тоже осторожно, словно боясь нашуметь, снял бескозырку. Мы молча постояли у могильных плит, отдавая дань уважения погребённым здесь героям, память о которых никогда не умрёт в сердцах русских людей.
Отсюда мы вышли к памятнику затопленным кораблям. Это была невысокая блестящая колонна, словно выточенная искусной рукой из гранита. На её вершине – золотистый орёл с лавровым венком в клюве – хранитель покоя России. Простой, но величественный памятник этот стоял у входа в гавань. Справа открывалась глубоко врезавшаяся в сушу широкая Северная бухта. А слева и перед нами до самого горизонта раскинулось синее море.
– Вот простое и вместе с тем гениальное тактическое решение, – заговорил Михаил, когда мы остановились у памятника. – Черноморский флот во время Крымской войны состоял из устаревших фрегатов. Они сильно уступали в скорости и в вооружении новейшим кораблям противника. Вот почему он не мог успешно сражаться с лучшим в мире флотом Англии и её союзников. Это было бы безумием, самоубийством. Противник легко уничтожил бы наши корабли и беспрепятственно вошёл бы в гавань. Вот почему и было принято это мудрое решение: затопить у входа в бухту старые суда и таким образом преградить путь вражеским кораблям.
– Да, это было очень правильное решение, – подтвердил я, в душе поражаясь тактическому мышлению Миронова.
Между тем солнце опустилось уже к горизонту и ослепительным огненным шаром повисло над заштилевшим морем. Не только ряби – ни одной морщинки на его могучей груди. Светло-зелёное у берега, оно становилось ярко-синим вдали, а у самого горизонта, куда опускалось могучее светило, горело золотистым пожаром.
– Как красиво! – прошептала Тоня.
Мы молча стояли, очарованные открывавшейся перед нами красотой вечернего моря.
Миша вдруг протянул к морю руку и воскликнул:
– Смотрите, это идёт лидер «Ташкент». Видите, как стремительно он приближается? Это самый быстроходный корабль Черноморского флота.
Я внимательно всмотрелся туда, куда показывал Михаил, и тоже увидел быстро приближающийся корабль. Но я не мог с уверенностью сказать, что это лидер, а не эсминец, а Миронов назвал даже его имя.
– Почему ты думаешь, что это «Ташкент»? – удивился я.
– По силуэту. Я, брат, все корабли наши по силуэту различаю.
Скоро я убедился, что это был стремительный лидер. Своим острым форштевнем он легко разрезал тугую морскую гладь, отчего белая пена расходилась в обе стороны, а сзади от мощного вращения винтов за кораблём тянулся бурлящий след. Корабль лихо развернулся и, убавив ход, вошёл в гавань.
– Вот бы попасть служить на такой корабль, – произнёс я вслух вспыхнувшую у меня мечту.
– Ты-то попадёшь, а я вот – дудки! – с нескрываемым сожалением сказал Миронов. И вдруг он шагнул к памятнику, устремил свой взгляд в сверкающую даль моря и стал негромко, но с сильным чувством декламировать:

– Прощай, свободная стихия!
В последний раз передо мной
Ты катишь волны голубые
И блещешь гордою красой.

Меня это очень удивило, и я с раскрытым ртом смотрел на высокого сутуловатого зенитчика. А он с необыкновенным вдохновением, хрипловатым от волнения голосом уверенно продолжал:

– Как друга ропот заунывный,
Как зов его в прощальный час,
Твой грустный шум, твой шум призывный
Услышал я в последний раз.

Ах, как был хорош сейчас этот долговязый парень! Скуластое лицо его стало каким-то одухотворённым, красивым. Я очень любил и хорошо знал это знаменитое стихотворение Пушкина, меня потянуло вдруг к Михаилу. Я шагнул к нему, стал рядом и звонким голосом подхватил его слова.
Наши голоса слились в один, и над дремлющим морем в вечерней тишине неслись чудные стихи великого русского поэта.
Михаил положил свою тяжёлую руку мне на плечи, словно обнимая, и я благодарно замер от этой дружеской ласки.
Миша не забыл ни одного слова, и мы с необыкновенным подъёмом продекламировали стихи до конца:

– Прощай же, море! Не забуду
Твоей торжественной красы
И долго, долго слышать буду
Твой гул в вечерние часы.

В леса, в пустыни молчаливы
Перенесу,  тобою полн,
Твои скалы, твои заливы,
И блеск, и тень, и говор волн.

Когда мы умолкли, Тоня неистово захлопала в ладошки и восторженно закричала:
– Браво, мальчики! Это великолепно! 
Синие глаза её ярко светились, обдавая нас голубым теплом.
А мы сегодня действительно прощались с морем: нам пора было возвращаться домой. Мы расстались у моего училища, договорившись завтра же отправиться на знаменитый Малахов курган.
 


ГЛАВА ТРЕТЬЯ


Как мы вчера договорились, я ожидал Миронова против своего училища. Скоро я заметил его приближение. В тяжёлых кирзовых сапогах, он легко шагал вверх по некрутому Корабельному спуску, рослый, широкоплечий, крепкий, и я невольно залюбовался им.
Подойдя ко мне, он широко улыбнулся и крепко стиснул руку. Мы зашагали к Корабельной слободе, где нас ожидает Тоня.
– Ты, наверное, давно знаешь Тоню? – спросил я Михаила, чувствуя, что сегодня он в хорошем настроении.
– С девятого класса. Мы вместе учились и жили рядом.
– Выходит, что ты тоже севастопольский?
– Да.
– Это здорово! А я думал, что ты, как и я, приезжий.
Но вот мы увидели нашу девушку. Хотя ещё не были различимы её черты, я с удовольствием отметил, как горделиво держит она свою кудрявую головку. Да, ей можно гордиться собой: она была очаровательна.
Когда мы приблизились, она с весёлой улыбкой подбежала к нам и поздоровалась – такая красивая, румяная, свежая! Мы берём свою синеглазую красавицу под руки и бодро шагаем к Малахову кургану.
За непринуждённым разговором я не заметил, как мы пришли к желанной цели. Оказалось, что прославленный курган этот находится не так далеко от слободы.
Я с большим интересом осмотрел известное не только у нас, но и во всём мире место былых сражений. Скоро сто лет пройдёт с тех героических пор, а слава Малахова кургана не увядает и по сей день.
Это было то место, где с наибольшей полнотой раскрылся русский характер, где особенно ярко проявились сила русского духа, его стойкость и мужество, его верность любимой Отчизне. Это здесь русские солдаты и матросы, бывшие крепостные рабы, стояли насмерть перед военной мощью хорошо вооружённой армии союзников.
– Это был главный бастион обороны Севастополя, – словно читая мои мысли, заговорила Тоня, когда мы остановились у поросшего густой травой и мелким кустарником холма. – Враг с особым ожесточением непрерывно обстреливал из орудий и штурмовал  укрепления Малахова кургана.
Три тяжелейших штурма превосходящих сил противника выдержали его героические защитники. Особенно мощным и хорошо подготовленным был третий штурм англо-французов. Но и на этот раз мужественные защитники стойко обороняли свой бастион и не собирались отступать. Они оставили разрушенные врагом укрепления только после приказа командования.
Я с наслаждением вслушивался в звонкий голос девушки-патриотки. Она рассказывала с таким воодушевлением и так взволнованно, что щёки её разгорелись румянцем, а чудесные синие глаза ярко светились. Чувствовалось, что она очень любит свой Белый город и гордится его героическим прошлым, его немеркнущей славой.
Я залюбовался ею и с большим интересом слушал то, о чём раньше читал и хорошо помнил.
– И не случайно именно здесь находились руководитель обороны Севастополя адмирал Корнилов и его ближайший помощник, прославленный флотоводец вице-адмирал Нахимов, – продолжала Тоня свой взволнованный рассказ.
– Да, это были истинно народные полководцы, – заговорил вдруг Миша. – Они не прятались в штабах, а находились в самой гуще сражений, на самых опасных участках обороны, и своим примером воодушевляли защитников города на героизм и самопожертвование. Выходцы из дворян, они не кичились этим, а вместе со своими подневольными крестьянами стояли под рвущимися снарядами.
Вот хотя бы Корнилов. Начальник штаба Черноморского флота, руководитель обороны города, он каждодневно был здесь, на самом опасном месте, и как истинный патриот здесь и погиб во славу Отчизны.
– И Нахимов тоже, – вставил я.
– Да, и Нахимов, этот истинно народный герой. Он тоже постоянно находился на Малаховом кургане, показывая чудеса храбрости его защитникам.
– И тоже именно здесь был смертельно ранен, – добавил я.
– Да, да, вы правы, – подхватила Тоня. – Это были настоящие герои России.
– А Нахимов – мой земляк, – с гордостью сказал я.
– Как?! Неужели он тоже из Смоленска? – спросила удивлённая Тоня.
– Нет, – ответил я, – он не из самого Смоленска. Он родился и вырос в смоленском селе Городок. Это в Вяземском районе, на севере области, ближе к Москве.
– Это здорово! – воскликнула Тоня. – А я и не знала этого.
Она как-то странно посмотрела на меня, и в этом быстром взгляде была и ласковая теплота, и немой вопрос: смогу ли я в нужную минуту повторить подвиг моего великого земляка.
А Миронов дружески положил мне руку на плечо и сказал:
– Будь таким, как он, и больше ничего не надо.
Я был очень растроган его теплотой и уверенно ответил:
– Не знаю, дослужусь ли я до адмиральского звания, но уверен, что в бою не дрогнет моё сердце, потому что я тоже очень люблю свою Смоленщину и всю нашу Республику Советов!
Возбуждённые таким разговором, мы поднялись на курган. Я с любопытством посмотрел вокруг. Слева и впереди виднелись поросшие лесом невысокие горы, а справа узкой полосой тянулась крымская степь.
– Посмотрите сколько цветов! – воскликнула Тоня, протягивая руку вперёд. – Это зацвёл дикий лён! Какая нежная синева!
Она сбежала вниз и, повернувшись к нам, призывно махнула рукой:
– Идите сюда! Здесь такой простор, а воздух так чист и ароматен!
И она стала рвать синие цветы, легко и быстро склоняясь над землёй. Мы последовали за ней и тоже стали рвать тонкие стебли красивого дикого льна.
Тоня нарвала большой букет, а когда мы отдали ей свои цветы, то получилась целая охапка светло-синих цветов. Радостная, сияющая, девушка положила их на согнутую левую руку, и так очаровательна была её красивая головка на фоне этого букета-великана.
Очень довольная прогулкой по цветущей степи, Тоня сказала нам:
– Пошли ко мне, я вас чаем угощу, а то, небось, проголодались.
– Что ж, предложение дельное, – поддержал её Михаил.
И вот мы возвращаемся в Корабельную слободу. Только сейчас я заметил всю пестроту этой большой части города, которую никак нельзя было назвать белой. Наряду с двух- и трёхэтажными современными домами здесь много было красных, серых, очень унылых одноэтажных домов, похожих на бараки.
Тоня жила в небольшом двухэтажном доме. Дверь нам открыла её мать, Вера Ивановна. Белолицая и голубоглазая, высокая и тонкая, она в свои сорок лет выглядела девчонкой. Лицо её было таким белым, что, казалось, жаркие лучи южного солнца никогда не касались его нежной кожи. Светло-русые волосы, гладко зачёсанные назад и туго связанные на затылке большим узлом, тоже были почти белыми, как чистое льняное волокно.
Женщина приветливо пригласила нас в дом, и мы, пройдя небольшую прихожую, очутились в просторной уютной комнате, где Тоня усадила нас на диван, а сама ушла с матерью готовить чай.
Я осмотрелся. На полу разостланы красивые половики ручной домашней работы. У противоположной стены – большой старинный комод тёмно-коричневого цвета с многочисленными ящичками и дверцами. Слева, в другой стене, виднелась дверь, ведущая во вторую комнату. В левом углу – небольшая металлическая кровать, застланная вышитым яркими цветами покрывалом. Снизу покрывало оторочено тонкими, очень красивыми кружевами. Сверху белой глыбой возвышалась подушка, прикрытая кружевной накидкой. Я подумал, что это, наверное, кровать Тони.
Как только женщины ушли, появился хозяин – отец Тони. Признаться, он разочаровал меня своей внешностью. Из рассказов Тони я знал, что отец её – запорожский казак, и я, хорошо помня Тараса Бульбу, представлял его эдаким богатырём, великаном. А перед нами стоял самый обыкновенный мужчина среднего роста, плотный, но не толстый, со смуглым, продубленным морскими ветрами и жарким солнцем лицом и густыми курчавыми волосами тёмного цвета, почти чёрными.
«Вот откуда у Тони такие роскошные каштановые волосы!» – догадался я. И синева её глаз тоже стала понятной: в них гармонично смешалась чистая голубизна материнских очей с тёмным цветом карих отцовских.
Он подошёл ко мне, протянул мозолистую руку и сказал:
– Григорий Тарасович.
Глядя в его серьёзные, пытливые глаза, я невольно встал, схватил протянутую руку и зычно рявкнул:
– Борис Новиков!
– Садись, садись, братишка, – улыбнулся он и присел рядом.
Вернулась Тоня. В простеньком домашнем халатике и в цветастом фартуке, она была так трогательно мила, так хороша! Девушка, мягко улыбаясь, пригласила на чай, и мы отправились за ней в просторную кухню.
Чай оказался более, чем чай. На столе стояло много всяких закусок. Розовыми ломтиками лежала на небольших мелких тарелках копчёная и варёная колбаса, белые пластины осетрового балыка, румяные домашние пирожки и аппетитные коржики.
Григорий Тарасович достал из шкафчика бутылку столичной водки и лимонного ликёра и поставил на стол.
– Нет, нет! – категорически запротестовал Михаил. – Мы не пьём, нам скоро возвращаться из увольнения. Вы же хорошо знаете, что это у нас строго преследуется.
– Ну ладно, водку пить не будем, – сказал Григорий Тарасович смущённо, – а по рюмке ликёра выпить можно. Никакого запаха, да и хмеля от рюмки вовсе не будет.
– И ликёр пить не будем, – упорно не соглашался зенитчик. – Вы пейте, а нам нельзя.
Я поразился выдержке и стойкости Миронова и восхищался его поведением, чувствуя, что поддался бы на уговоры отца Тони и попробовал бы ликёру, которого никогда не пил.
А Григорий Тарасович, словно прочитав мои мысли, сказал, усаживаясь напротив:
– А мы с Борисом выпьем, для знакомства. Я ведь тоже когда-то моряком был, вот мы и выпьем по-моряцки. – И он поставил передо мной стограммовый гранёный стаканчик. Но теперь, после категорического отказа Михаила, и я обрёл твёрдость и сказал, отодвигая стаканчик:
– Мне тоже нельзя, Григорий Тарасович. Извините, не могу.
– Ну и молодёжь! – развёл руками хозяин. – А всё-таки молодцы! Тогда я выпью за ваше здоровье и успехи в службе и учёбе.
Он налил себе в стограммовый стаканчик столичной и, звонко чокнувшись с бутылкой, одним махом выпил водку. Вместе с ним и мы стали закусывать, потому что изрядно проголодались. Да и стол был таким аппетитным, что слюнки бежали.
А гостеприимная хозяйка, светлая, лёгкая, так и кружилась над нами, обходя стол и приговаривая:
– Попробуйте балычка. И колбаска хороша.
Чаще всего она обращалась ко мне, потому что Миша чувствовал себя здесь, как дома. Он смело брал колбасу, целыми кусками отправлял её в рот и энергично разжёвывал крепкими челюстями. Ел он с большим аппетитом и много.
Я же вначале стеснялся и брал еду как-то осторожно, словно боясь уронить её на пол. Но постепенно, слушая настойчивые приглашения доброй хозяйки, я забыл свою неловкость.
Несколько смущал меня сидевший напротив отец Тони. Он смотрел на меня как-то настороженно и слишком внимательно. Правда, после второй рюмки он повеселел и разговорился со мной. Узнав, что я проходил морскую практику на «Коминтерне», он тяжело хлопнул меня по плечу и восторженно и нежно воскликнул:
– Так это же мой крейсер! Восемь лет я, братишка, на нём палубу драил!
После этого я тоже повеселел и разговорился. Из беседы за чаем я понял, что Михаил был здесь своим человеком, о нём всё уже знали, а потому родители Тони чаще всего обращались ко мне, расспрашивали о родителях, о службе, и я охотно им отвечал.
Всё больше привыкая к непринуждённой обстановке в гостеприимной семье, я постепенно осмелел и тоже задавал интересовавшие меня вопросы.
– Как вы попали в Севастополь? – спросил я Григория Тарасовича. – Вас призвали на Черноморский флот?
– Нет, братишка, путь сюда был у меня посложнее твоего. Когда большевики громили беляков на Украине, вступил я добровольцем в Красную Армию. Был пулемётчиком на тачанке. Эх, и порезал я огненными очередями белой нечисти!
Потом штурмовал Перекоп и благополучно доскакал на тачанке до Севастополя. Но под городом был ранен и попал в госпиталь. После выздоровления мне предложили службу на Черноморском флоте. Хоть потерял я много крови, но был крепким парубком.
Я согласился, и меня направили на крейсер, которому дали новое название «Коминтерн». Тогда он был лучшим боевым кораблём Черноморского флота. Это сейчас он стал старой калошей, а тогда он был такой красавец, что любо-дорого! Я служил на нём командором, а после был назначен командиром орудия. Так вот и отслужил пять лет срочной и три – сверхсрочной.
Я слушал бывшего моряка с огромным вниманием, боясь проронить хоть одно слово. Мне было это особенно интересным потому, что мы оба плавали на одном и том же корабле, только в разное время. И мне было удивительным, что отец Тони – активный участник Гражданской войны, а мне он казался совсем молодым.
Когда я сказал ему об этом, он засмеялся и, многозначительно подмигнув, тихо произнёс:
– Молодцу этому через три года кругленькая полсотня стукнет.
Он налил себе ещё рюмку водки и, приподняв её и обращаясь ко мне, сказал:
– За тех, кто в море!
Я одобрительно кивнул ему головой и сказал:
– На здоровье!
Быстро летит время за интересной беседой, и вот нам уже пора расставаться с гостеприимными людьми. Мне показалось, что мать Тони отнеслась ко мне с особым вниманием, и это меня окрыляло.
А после отбоя, лёжа в чистой прохладной постели, я долго не мог уснуть от переполнивших меня чувств и впечатлений. Мне вдруг показалось, что Тоня не зря пригласила нас к себе. Ведь Михаил не раз бывал тут, и его все хорошо знали. А меня она хотела показать своим родителям, и я им, кажется, понравился.
Ах, как кружилась моя голова в тот памятный вечер! Какие надежды бродили в разгорячённом воображении! Как сладко таяло сердце в груди моей! Я, кажется, был счастлив!
 


ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ


Всё, что я узнал о Севастополе из рассказов Тони и Миши, что увидел своими глазами, приблизило меня к этому некогда чужому городу. Теперь он стал для меня родным и близким. Я счастлив, что учусь в этом знаменитом городе, который был нашим южным бастионом, верным стражем границ на Чёрном море. В этом городе живёт чудесная девушка, которую я люблю, и потому Севастополь дороже мне вдвойне.
После посещения Малахова кургана и моего знакомства с родителями Тони я стал своим человеком в компании Михаила и Тони. Теперь я каждое увольнение спешил на Исторический бульвар, где мы всегда встречались.
Вот почему этот бульвар стал для меня очень притягательным местом. Он раскинулся на пологом холме, круто подымавшемся от Южной бухты. Здесь густо разрослись белые акации, пирамидальные тополя, клёны и платаны. А между ними и по опушке буйно разрослись кусты сирени и другие зелёные кустарники.
Исторический бульвар чем-то напоминал мне  наш поселковый парк, где под тенистыми липами прошли первые годы моей беспечной юности. Он тоже был разбит на холме, недалеко от нашей светлой и весёлой речки. Когда-то здесь гулял со своей семьёй богатый граф Салтыков, а теперь сюда приходили после трудового дня простые жители рабочего посёлка.
Я очень полюбил Исторический бульвар, напоминавший наш липовый парк. Здесь было не так людно, как на Приморском бульваре, да и народ сюда собирался попроще: рядовые краснофлотцы, первокурсники из нашего училища, солдаты и командиры армейских частей, курсанты зенитного училища, местные городские парни. И отношения всех этих людей были простыми. Здесь царила атмосфера дружелюбия. И это мне нравилось.
Не только я, но и мои друзья  тоже предпочитали Исторический бульвар. Здесь мы танцевали, подолгу гуляли по тенистым дорожкам. Обильно цвела акация, наполняя воздух волнующим ароматом.

Белых акаций душистые гроздья
Целую ночь нас сводили с ума.  

Я старался смешить нашу милую спутницу анекдотами и разными забавными историями. К моему удивлению, Тоня тоже умела рассказывать смешные житейские истории, случавшиеся у них на макаронной фабрике. Михаил обычно молча нас слушал, но изредка умел весёлой шуткой или остроумным замечанием поддержать разговор.
Он очень любил рассказывать о политических событиях в мире. Тут он был так красноречив, знал столько самых свежих фактов, что я удивлялся, откуда  он всё это черпает. Я очень сожалел, что знаю совсем мало. Тут я перед ним выглядел профаном.
Но вот что было удивительным: нашу очаровательную собеседницу тоже живо интересовал этот, казалось бы, мужской разговор. Она всегда активно поддерживала его, переспрашивала, если что не понимала. Тут уж Миша старался вовсю.
А событий в это тревожное время было так много, что о них можно было говорить часами. Ещё не забыты трагические испанские сражения. Памятна была и освободительная миссия нашей армии в Прибалтийские республики и в западные районы Украины и Белоруссии. И совсем недавно, зимой, закончилась тяжёлая, кровопролитная финская война, в которой мы совсем неожиданно потеряли так много бойцов и командиров. Жертвы были так велики, что поразили всё наше общество.
Очень беспокоила и будоражила наши умы захватническая политика Гитлера. Немецкая армия легко покоряла одну за другой европейские страны и выходила к нашим границам. Поражал цинизм фашистского главаря, который нагло заявил о своём стремлении к мировому господству. После молниеносного разгрома Франции (за один месяц!) фашистская армия казалась непобедимой.
Правда, нас пока не очень тревожила такая обстановка: молодости свойственна беспечность. Мы радовались жизни, гуляли и веселились, как могли.
Обычно мы подолгу танцевали, иногда ходили в кино, раза два наша неутомимая Тоня затащила нас в промтоварные магазины, где хотела купить себе хорошее платье или кофточку. Однако ничего подходящего ей не попадалось. Хорошие вещи привозили редко, и их тотчас расхватывали.
Миронов очень любил кино и готов был просиживать там всё увольнение. Мне же больше нравились танцы. Я бы, кажется, танцевал без устали весь вечер. На маленькой танцплощадке Исторического бульвара меня уже знали как заядлого и искусного танцора, и многие девушки охотно танцевали со мной. Я, конечно, предпочитал бы танцевать только с Тоней. Но её часто приглашали другие, и она не могла отказывать всем.
Тоне нравились и танцы, и кино. Поэтому она была естественным регулятором нашего времяпровождения. Встречались мы всегда у танцплощадки. Тут часа два танцевали, а потом шли в кино или ещё куда-нибудь.
Тщательно анализируя своё положение в обществе Тони и Михаила, я приходил к выводу, что всё идёт очень хорошо. Я уже уверенно знал, что Тоне нравилось вальсировать со мной, а порой она оказывала мне заметные знаки внимания. Иной раз мне даже казалось, что я нравлюсь ей и ей приятно быть со мной. А я был, конечно, счастлив, когда находился рядом с ней, любовался её красотой, упивался её голосом, жадно ловил лучистый взгляд её прекрасных синих очей. Чего мне надо было ещё?
Об этой удивительной девушке я знал уже многое. С детства она мечтала стать врачом, чтобы помогать людям, лечить их. После десятилетки пыталась поступить в медицинский институт. Но ей не повезло: не прошла по конкурсу. Самым обидным было для неё то, что «тройку» на вступительных экзаменах она получила по биологии, которую любила и, казалось, хорошо знала.
Пошла работать к матери на макаронную фабрику. Можно было подготовиться получше и поступить в институт в следующем году. Но работа ей понравилась, да и поняла она, что не всем же быть врачами, учителями, инженерами. Надо же кому-то работать на фабриках и заводах, в полях и на фермах. Она осталась на фабрике. И работала так, что скоро стала стахановкой.
А вот Михаил оставался для меня загадкой. Этот долговязый зенитчик был молчалив и ничего о себе не рассказывал. Я даже не знал, кто его родители, а спросить его об этом не решался. Я хорошо знал, что он любит море, знает по силуэтам все корабли Черноморского флота, а учится почему-то в армейском зенитном училище, а не в военно-морском.
Сильно обескураживало меня и поведение Миронова, его отношение к Тоне. Хотя он и называл её ласково Тосей, но никаких знаков внимания ей не уделял, был всегда очень сдержан в своих чувствах к ней.
Я часто задумывался над тем, какая это странная пара. Тоня – это непосредственность и открытость. Она проста и искренна. Миша, напротив, замкнут и непроницаем. Что соединяло их? На чём держалась их дружба? Это пока было для меня загадкой, и так хотелось её разгадать.
Но я почему-то как-то незаметно привязался к этому крепкому и умному парню и был рад, что он тоже проявляет ко мне дружеские чувства. При каждой нашей встрече он приветлив со мной и всегда крепко, по-дружески сжимает мою руку своей широкой ладонью.
В училище тоже складывалась благоприятная для меня обстановка. После того памятного увольнения, когда сам майор Дзиерешвили перед всем училищем похвалил меня и поставил всем в пример, резко изменилось отношение ко мне нашего нелюбимого командира отделения Ершова. В тот день он тоже был в строю увольняющихся и сам видел, как я отличился. Теперь он не только не придирался ко мне и не наказывал, но часто ставил меня в пример другим. Ну и я, конечно, старался, чтобы не было никакого повода лишать меня увольнения.
У меня было такое состояние души, что я готов был горы свернуть. Жизнь теперь имела для меня особый смысл. Постоянное ожидание встречи с любимой девушкой прибавляло сил и энергии. А встречались мы теперь каждую субботу и воскресенье.
Тоня с каждой новой встречей становилась внимательней и благосклонней ко мне, и это вселяло большие надежды. Ах, как хорошо, легко и радостно было у меня на сердце после наших встреч!
Однажды вечером, когда мы по привычке собрались на спевку под сенью цветущего каштана, наш запевала Яша Липман сказал, что сегодня мы разучим новую песню. Эту песню исполнял его знаменитый земляк из Одессы Леонид Утёсов.
Яша тихо запел под аккомпанемент гитары, и я сразу понял, что эта песня про меня.

Любовь нечаянно нагрянет,
Когда её совсем не ждёшь,
И каждый вечер сразу станет
Удивительно хорош,
И ты поёшь:

– Сердце, тебе не хочется покоя!
Сердце, как хорошо на свете жить!
Сердце, как хорошо, что ты такое!
Спасибо, сердце, что ты умеешь так любить!

Песня эта так соответствовала моим чувствам, что стала моим любимым гимном. Я как-то быстро научился играть её на гитаре и распевал каждый день.
В очередную субботу Тоня обратилась к нам с таким вопросом:
– Мальчики, вы слышали? В городе идёт американская картина «Большой вальс». Все от неё без ума. Говорят, что картина эта – прелесть! Давайте сходим!
– Очень толковое предложение! – поддержал её Михаил. – А то всё танцы да танцы – надоело!
Ну, мне-то танцы никогда не надоедали, но я не стал спорить и тоже поддержал эту идею. Миронов прав: в кино мы не были уже давно.
Мы отправились к кинотеатру. Но когда пришли туда, то увидели длиннющую очередь. Тоня сразу сникла.
– Нет, не хватит билетов, – грустно сказала она. – По-моему, стоять бесполезно.
– Да, народу набралось на два, а то и на три сеанса, – резюмировал Миша.
Что делать? Как достать билеты? Мне вдруг очень захотелось отличиться перед милой девушкой.
– Без паники, друзья! Сейчас что-нибудь придумаем. Ждите меня здесь. Я решительно направился к кассе в надежде взять билеты без очереди. Однако пробиться к заветному окошку не было никакой возможности: здесь собралось немало охотников до билетов. Да и все, кто стоял в очереди, гневно гнали нас отсюда.
Но я терпеливо толкался поблизости, надеясь как-нибудь протиснуться к кассе. Удивляюсь, откуда у меня появилось такое нахальство! И когда я был совсем близко от кассы, крепкая рука морского лейтенанта ухватила меня за локоть и оттолкнула в сторону.
– Товарищ курсант! Почему нарушаете порядок? А ну марш отсюда, пока я не отнял у вас увольнительную!
Лейтенант был так грозен и решителен, что я понял: номер мой не пройдёт. Как побитый пёс, опустив голову, я побрёл обратно.
И вдруг! О, какой я везучий! Знакомый голос окликнул меня. Я поднял голову и увидел в очереди нашего красавца из Одессы Яшу Липмана. Знаменитый запевала был недалеко от кассы.
Я сразу повеселел, достал из кармана деньги и подошёл к нему.
– Возьми три билета, – тихо попросил я и подал деньги.
– Почему три, а не два? – удивился он.
– Так надо.
– Ладно.
О, как я был рад! Теперь я проведу своих друзей на эту знаменитую картину! Я предвкушал, как обрадуется Тоня, и не пошёл к ним, а отошёл в сторону и стал ждать билетов.
Скоро Яша вручил мне три таких дорогих для меня билета и познакомил со своей девушкой.
– Таня, – с заметным смущением протянула она мне тонкую и узкую руку. Была она недоразвита, худовата, но бледное лицо её было миловидным. Вся её внешность обещала в ней будущую красавицу. Девушка-подросток, наверное, ещё школьница, держалась не совсем уверенно и была очень стеснительна.
Я в свою очередь знакомлю Яшу и Таню со своими друзьями. Остряк и красавец, Яша сразу понравился Тоне. Бойкий одессит развеселил нас всех, и мы не заметили, как за интересным разговором пролетело время. Весёлый звонок позвал нас в зрительный зал.
И вот в переполненном помещении погас свет. Засветился голубоватый экран, и оттуда полилась чарующая музыка штраусовского вальса. Эта плавная, очень мелодичная, божественная музыка не переставала звучать в продолжение всей картины, и зал замер, очарованный ею.
А само действие картины о драматической любви молодого композитора и прекрасной талантливой певицы и танцовщицы Карлы Доннер захватило всех силой чувств и красотой воплощения.
Я утонул в волшебных волнах штраусовских вальсов, забыв обо всём на свете. Весь погружённый в стремительно развивающиеся события, пленённый музыкой, я впал в сладкое забытьё.
О, как эта картина гармонировала моим чувствам! Мне казалось, что не Штраус кружится в упоительном вальсе со своей очаровательной партнёршей, а я без устали вальсирую с милой Тоней, и всё пою и пою страстную песнь любви. Эта песнь опьяняла, уносила куда-то в безбрежную розовую даль.
Однако это восхищение не могло скрыть от меня мужественного поведения жены Штрауса Польди. Великая жена великого композитора и Великая мать, она покорила меня своим благородством. С какой удивительной стойкостью переносила она то унижение, в какое попала, когда узнала об измене мужа! С каким самоотверженным мужеством боролась она с ревностью во имя искусства! Своим чутким сердцем она понимала, что это страстное увлечение мужа рождает его шедевры и, терзаясь, стоически переносила свалившуюся на неё беду. И она выстояла в этой священной борьбе со своим сердцем, и её Великая любовь к мужу восторжествовала.
Конечно, всех пленила своей красотой, своим голосом и грациозными танцами Карла Доннер, и за это ей прощали этот драматический роман. И как жаль было её и великого Штрауса, когда они расставались навсегда! Как больно сжималось моё сердце от печальных слов прощального вальса:

О прошлом тоскуя,
Мы вспомним о нашей весне.
«О, как вас люблю я!» –
В то утро сказали вы мне.

Ах, как близка мне была эта тоска по несостоявшейся любви! Ведь я тоже не мог с уверенностью сказать, что моя любовь взаимна. И пока очень шатко моё положение в нашей дружеской троице.
А как подходили ко мне слова Штрауса:
– Я совсем запутался, – сказал он своей красавице, наступив ей на длинное платье. И это было так верно, так здорово сказано! Я ведь тоже совсем запутался в своих чувствах к Тоне. Иной раз, раздумывая над моим положением, я приходил к выводу, что нехорошо мешать Михаилу. Это нечестно. Надо кончать этот затянувшийся роман.
Но решив это в воскресенье или понедельник, я в субботу забывал об этом правильном решении и мчался к милой девушке на крыльях любви, потому что не мог жить без неё.
Неудивительно, что такая чудесная кинокартина произвела в нашем Севастополе настоящий фурор. О, что наделал Штраус! К моей великой радости, после этого кино штраусовские вальсы не только на нашем Историческом бульваре, но и на знаменитом Приморском заметно потеснили фокстрот и танго. Больше того, теперь все стали танцевать не «фокстротом», как раньше, а кружились, как это и было свойственно этому старинному танцу. Теперь вальс стал в городе самым модным, самым популярным.
Я был рад этому и кружился с Тоней, как говорится, до упаду. Я вихрем носился по танцплощадке, до самозабвения упивался головокружительным танцем.
А Миронов, наоборот, танцевал ещё реже. Вальс он, кажется, не любил. Ему нравилось танго, и он очень искусно его исполнял. У него это здорово получалось. Куда только девалась его сутулость и угловатость! Он плавно скользил по кругу, склонив свою крупную голову над маленькой Тоней, и, казалось, нёс её на руках.

Однажды вечером, дня через три-четыре после «Большого вальса», когда я пришёл на спевку, ко мне подошёл Яша Липман, взял под руку и отвёл на почтительное расстояние от товарищей.
– Где ты затралил такую красотку? – с восхищением спросил он, сверкая своими большими агатовыми очами.
– На Историческом.
– Везёт же людям!
– Что, хороша?
– Не то слово! – Прелесть! И знаешь, что в ней самое ценное? Это то, чего так не хватает нашим одесским и многим севастопольским девушкам. Она естественна, проста, я бы сказал, скромна, при всём своём обаянии.
– Ты прав, – ответил я, польщённый такой высокой оценкой любимой девушки.
– Я рад за тебя, – добавил Яша, – ты достоин такой подруги.
– А твоя Таня ещё школьница небось? – спросил я.
– Да, девятый заканчивает. Думаю вырастить хорошую невесту к окончанию училища, если это получится.
– У тебя получится! – уверенно сказал я.
– Буду стараться. Слушай, а этот верзила, что был с вами, кто он? Родич какой?
– Нет, это её жених.
– Жених?! – иссиня-чёрные глаза Якова сделались круглыми от удивления. – Ну, ты, брат, даёшь! А ты кто?
– Я?.. – не находя подходящего ответа, я сказал:
– Она мне нравится.
– А раз нравится, то надо отшить этого гусака!
– Как же я отошью, когда у них давняя дружба, ещё со школы.
– Ну и ситуация! – развёл Липман руками. – Роман, да и только! Что же ты, на дуэли будешь с ним драться?
– Зачем драться?
– Вдвоём будете любить одну девчонку? Ничего не понимаю!
– Я и сам не понимаю. Но что поделаешь? – грустно закончил я.
После этого разговора Тоня стала для меня ещё дороже и милей. А вот с Михаилом я, действительно, не могу ничего поделать. Я как-то привык к такому положению и очень привязался к этому серьёзному и толковому парню. Будь, что будет! Время нас рассудит.
 


ГЛАВА ПЯТАЯ


Быстро теплеет на благодатном юге, и во второй половине апреля уже стояла такая жара, какая у нас бывает только летом. Днём солнце так припекало, что люди потянулись к берегу моря. В выходные дни на городском пляже собиралось много народу. Большинство загорало, но находились смельчаки, которые уже купались, хотя вода в бухте была холодновата.
В это злополучное воскресенье мы немного потанцевали, и Михаил вдруг сказал:
– Пойдём-ка и мы на пляж, жарища такая, что и танцевать не хочется.
– Пошли, – согласилась Тоня.
Мне это предложение тоже понравилось, потому что плавать я любил не меньше, чем танцевать.
Но когда мы пришли на пляж, где тесно, рядом друг с другом, лежали полуголые люди, мне стало неловко. Я стыдился раздетых женщин, которые ходили и лежали здесь в одних купальниках. Большинство парней и мужчин были в плавках, которые плотно обтягивали бёдра и плохо скрывали то, что принято скрывать от постороннего взгляда.
Между тем Тоня без тени смущения сбросила своё платье и тоже предстала перед нами в пёстром ситцевом купальнике, под которым остро выпячивались девичьи груди. Она была так близко от меня, что я совсем застеснялся её наготы и в нерешительности топтался на месте, не зная, что же мне делать.
А Михаил ловко и быстро сбросил гимнастёрку и нижнюю белую рубаху, стащил сапоги, без всякого смущения снял брюки и остался в одних трусах.
Заметив мою нерешительность и смущение, проницательная Тоня спросила:
– Ты первый раз на пляже?
– Да, – признался я.
– А дома ты разве не купался?
– Почему не купался? Очень любил купаться. Только мы купались без женщин.
– А разве девушки и женщины у вас не купаются?
– Купаются, только отдельно от нас. У них своё место для этого, оно так и называется – «Бабий плёс». Это такая песчаная отмель за изгибом реки. А мы купались на Большой скале – на самом глубоком месте с обрывистым берегом. А рядом тоже песчаная отмель, где мы загорали.
Миронов подошёл ко мне, легонько толкнул в плечо и повелительно сказал:
– Раздевайся! Попробуем окунуться.
И от этого дружеского обращения я сразу осмелел и быстро разделся. Но оставшись в одних трусах, я опять застыдился своей наготы и скорее побежал к воде. Миша трусил следом, а Тоня шла за нами неторопливым шагом.
Я сразу бросился в воду, но тотчас пулей выскочил на поверхность. Вода была так холодна, что всё тело будто кто-то обхватил железными обручами. Чтобы избавиться от этих оков, я быстро заработал руками и скоро почувствовал, что тело постепенно привыкает к холоду и становится гибким. Я развернулся на воде и, потихоньку загребая, посмотрел на своих друзей.
Михаил неторопливо вошёл в воду до пояса, тщательно обтёр руки и грудь водой и только тогда поплыл ко мне. Тоня же, окунувшись на отмели, завизжала от холода и сразу вернулась на берег. За ней вышел и Михаил.
Я же, попривыкнув к холоду, решил показать любимой девушке, что я настоящий моряк, и плавал до посинения. Чтобы блеснуть перед Тоней, я размашисто плыл сажёнками, потом зарывался в воде брассом и переходил на кроль. Удивляюсь, как я не схватил тогда воспаление лёгких!
Зато каким желанным стал для меня горячий песок, когда я вышел на берег! Подставив спины под жаркие лучи крымского солнца, мы нежились на песке и вяло перекидывались отдельными фразами.
Погода стояла чудесная. Было так тихо, что на поверхности раскинувшейся перед нами Северной бухты не было ни морщинки. Перед нами сверкало голубое зеркало. А на нём в прозрачной дали большекрылыми белыми птицами скользили изящные яхты.
– Ах, как хочется прокатиться на яхте! – задумчиво произнесла Тоня.
– Ну, голубушка, я не мастер по этому делу. Вот разве Боря плавал на яхте, – сказал Миронов.
– Нет, на яхте не плавал, а на шлюпке под парусами ходить приходилось.
И вдруг в моей голове мелькнула мысль: а почему бы не попробовать? Ах, как довольна была бы Тоня! Предвкушая её похвалу, ласковый взгляд её чудных синих очей, я вдруг решительно сказал:
– Пошли, покатаемся.
– Ты это серьёзно? – переспросила Тоня. – А сумеешь ты плыть на яхте?
– Сумею! – храбро ответил я, а Миша сказал:
– Не знаю, получится ли что у нас. Ну да можно попробовать.
Ах, как мне хотелось доказать им свои способности! Я решительно стал одеваться, и мы направились к водной станции. Однако храбрость моя сразу исчезла, как только я получил яхту и внимательно её осмотрел. Она совсем не похожа на корабельную шлюпку. Шлюпка имела хорошую устойчивость, а это утлое судёнышко скорее походило на выдолбленный из толстого дерева чёлн, какие я видел на нашей речке у местных рыбаков.
Но отступать было поздно и стыдно. К тому же у меня вдруг разгорелось желание во что бы то ни стало овладеть этим спортивным судном и «с ветерком» прокатить любимую девушку.
Яхта стояла на берегу у пологой отмели, и мы с Мишей легко столкнули её в воду, оставив корму на мели. Придерживая лодку, я попросил Тоню войти в неё. Девушка смело шагнула в яхту. Но только она сделала несколько шагов, судёнышко сильно закачалось. Тоня вскрикнула и чуть не упала за борт.
– Садись на банку! – приказал я, и девушка послушно опустилась на единственную скамейку.
За ней вошёл Михаил и остановился посредине, широко расставив ноги. Легонько столкнув лодку на воду, я тоже шагнул в яхту, отчего она опять сильно закачалась. «Да, устойчивость у неё неважная», – подумал я с тревогой, и решительность моя сильно поубавилась. Но взялся за гуж – не говори, что не дюж. Надо было всё-таки попробовать плыть на этом судёнышке.
С помощью Миши я без труда установил мачту, не спеша разобрал паруса. Но только я поднял большой парус и стал крепить фалы, подул вдруг лёгкий бриз и быстро наполнил широкое полотнище. Яхта сильно накренилась на правый борт, я потерял равновесие. Чтобы не упасть, инстинктивно ступил ногой на этот же борт и тем самым настолько увеличил крен, что вода хлынула в лодку, и она быстро пошла ко дну. Мы все попадали в воду и барахтались рядом с затонувшей яхтой.
К счастью, случилось это у самого берега, на отмели, и мы скоро нащупали дно и стали на ноги. Было неглубоко, Мише по пояс, мне немного выше, а Тоня стояла в воде по самую грудь.
От неожиданности я так растерялся, что не мог вымолвить ни слова. Я виновато посматривал то на Тоню, то на Михаила, ожидая от них гневных упрёков. Они оба молчали. Милое лицо девушки побледнело то ли от испуга, то ли от холода, и это было для меня безмолвным укором. Как мне было жаль  её и как стыдно за своё бахвальство!
Михаил, казалось, был спокоен. Во всяком случае, на его непроницаемом лице я не мог ничего прочесть. Так оно и было на самом деле. Миронов не потерял самообладания и сразу начал распоряжаться:
– Тося, выходи на берег, грейся и сушись, а то простудишься. Борис, давай вытаскивать яхту.
От этого повелительного голоса я очнулся и, кажется, пришёл в себя. Мы с большим трудом потащили наполненную водой яхту к берегу. Она упиралась и плохо двигалась вперёд. В конце концов, выбившись из сил, мы вытащили  непокорную лодку на сушу, «раздели» её и опрокинули вверх днищем. Теперь лодка была похожа на выброшенную на берег огромную акулу. Мы так устали, что тут же плюхнулись ей на брюхо.
От стыда я не только не мог говорить, но боялся глаза поднять и сидел истуканом. Искоса посмотрел на устроившуюся на большом камне Тоню, желая узнать её настроение. О, как она должна презирать меня после случившегося! Вот прокатил на яхте, так прокатил, нечего сказать!
Но Тоня о чём-то задумалась, и на её милом лице я не прочёл и тени насмешки или раздражения. Видимо, она уже отогрелась, и лицо её снова порозовело. Ах, как она была прекрасна сейчас! Я не мог простить себе такой нелепой оплошности! Как теперь искупить вину перед этой чудесной девушкой? Увы, этого я не знал и, подавленный, молчал, как рыба.
Постепенно мы отогрелись под жаркими лучами южного солнца и понемногу разговорились. Так как я не услышал ни одного упрёка от своих друзей, то несколько приободрился и обрёл дар речи.
– Прости, Тоня, что так получилось, – проговорил я смущённо.
– Не переживай, Боря. Ведь это твой первый опыт. А первый блин всегда комом, – ответила славная девушка.
– Да, тут тебя винить не в чем, – поддержал  девушку Миша. – Одно дело – корабельная шлюпка, на которой ты плавал, и совсем другое – спортивная яхта. Тут, брат, со всяким могло такое случиться. И скажи спасибо, что случилось это у берега, а не в бухте.
Ах, как я был благодарен им за такое доброе отношение ко мне! Да, это были настоящие друзья! Даже Миронов не воспользовался удобным случаем, чтобы унизить меня в глазах Тони. Наоборот, он поддержал меня.
– Я больше тебя виновата, – добавила Тоня. – Если бы мне не пришла в голову блажь прокатиться на яхте, то ничего бы этого не было. А вообще-то вышло всё очень забавно. Представляю, как я лягушкой летела в воду! – и она залилась звонким смехом. Этот искристый, не злорадный, а весёлый смех сразу снял с меня всю скованность. А Тоня всё смеялась и смеялась, покачиваясь на камне. Смех её был так заразителен, что и мы с Михаилом тоже громко захохотали.
Настроение поднялось, мы все повеселели, но гулять уже не было никакой возможности: наша одежда хотя и высохла, но была вся измята, нечего было и думать появляться на людях в таком виде. Да и солнце уже опустилось к морю, наступал тихий прекрасный вечер. Мы отправились восвояси.
Я понемногу успокоился и перестал так трагически оценивать свою неудачу. Правильно сказала Тоня: первый блин – всегда комом! «Ничего, дело поправимое, – думал я про себя. – Я всё равно овладею этой капризной лодкой и исправлю свою оплошность».
Моё раннее возвращение в таком виде сразу заметил Олег Комаров, который сегодня не был в увольнении. Накануне он вновь поспорил с командиром отделения, и вот результат: зловредный Ёрш не пустил его домой.
– Э, кто это тебя искупал во всей форме? Неужели твой соперник, этот верзила-зенитчик?
– Ну что ты! – возмущённо воскликнул я. – Разве он такое позволит? Ведь мы с ним друзья, и он славный парень.
Пришлось вкратце рассказать Олегу всю эту печальную историю с яхтой. Он выслушал меня очень внимательно и серьёзно, не посмеялся над моей беспомощностью и глубокомысленно изрёк:
– Да, яхта – это, конечно, не шлюпка. Тут, дружище, парусами надо уметь управлять и ветер чувствовать.
– Вот то-то и оно! – угрюмо сказал я. – А я так легкомысленно к этому отнёсся, и за это наказан.
– Не печалься, – успокоил меня дружок, – я научу тебя этой премудрости, и ты ещё прокатишь свою красавицу.
– Неужто?! – воскликнул я радостно. – Разве ты плавал на яхте?
– Ещё как! Я, дружище, ещё пацаном летал на ней по бухте. 
Ах, как мне повезло! Дорогой Олег, если бы он знал, как много значило для меня его обещание. А он так загорелся желанием выполнить своё намерение, что тут же предложил в субботу отправиться на яхте. Ёрш через неделю должен отпустить его в увольнение.
Я поблагодарил друга за такую заботу, но сказал, что в субботу я должен встретиться со своими друзьями и сказать им, что не буду в следующем увольнении, чтобы они не беспокоились. Мы тут же решили, что сделаем это в следующее воскресенье.
 


ГЛАВА ШЕСТАЯ


Хотя мои друзья очень сочувственно отнеслись к злоключениям с яхтой, я, идя на встречу, очень волновался: меня сильно беспокоило теперь отношение ко мне Тони. Я, наверное, очень низко пал в её глазах после этого коварного случая. Но когда я прибыл на Исторический бульвар, то увидел у танцплощадки неторопливо прохаживающегося взад и вперёд Миронова. Он был один. Непонятная тревога охватила меня.
– А где Тоня?
– Да вот что-то не пришла, – ответил Михаил. – Может, опаздывает по какой-либо причине, хотя раньше она всегда была пунктуальна. Скорее всего, простудилась и заболела. Ведь в прошлое воскресенье вода была холодновата, а мы пробарахтались в ней порядком.
Я сразу поверил его предположению, и это острым ножом резануло по сердцу. «Вот так прокатил любимую девушку», – укорял я себя, а Михаилу сказал:
– Чёрт меня дёрнул связаться с этой яхтой!
– Ну, дружище, теперь этого не вернёшь. У каждого бывают ошибки. «Не ошибается тот, кто ничего не делает», – говорил наш великий вождь Ленин.
– А может, она не заболела? – сказал я. – Ведь может быть и другая причина, которая задержала её дома.
Этим я хотел успокоить не только товарища, но и самого себя.
– Да, вполне может быть и такое, – согласился Миша. – Ты, наверное, танцевать будешь?
– Нет, не хочется, – ответил я.
– Тогда пошли на пляж. Сегодня вон как солнце жарит.
– Пошли, – согласился я. Мне было всё равно куда идти и что делать. Без Тони всё потеряло всякий интерес и свою прелесть.
Сегодня вода была теплее, чем неделю назад, и мы довольно долго плавали среди многочисленных купающихся, а потом вышли на берег и с удовольствием растянулись на горячем песочке.
– Ты уж прости меня, что я так необдуманно врезался в вашу дружбу, – сказал я, чтобы успокоить свою совесть. Я чувствовал себя виноватым перед этим хорошим парнем.
– Брось об этом! Ты тут совсем не виноват. Если бы ты знал, сколько похлеще нас с тобой кавалеров добиваются её внимания, то не стал бы извиняться. Так что ты не первый, да, наверное, и не последний.
– Неужто пристают?
– Да ещё как! Отбоя не было. Иной раз приходилось и кулаки в ход пускать.
– Ну и люди! – возмутился я искренне. – Разве они не видят, что девушка уже с парнем?!
– О, какой ты наивный, Боря! Неужели ты не знаешь, как в Севастополе моряки относятся к нам, армейским? Нас здесь за людей не считают. А многие открыто презирают и норовят при случае набить морду. Их, конечно, бесит, что какой-то курсантишка зенитного училища, «пехота», как презрительно называют всех нас армейских, прогуливается с такой хорошенькой девушкой. Так что, если хочешь знать, ты для нас вроде громоотвода. Ты, наверное, заметил, что теперь к нам очень редко пристают. Все видят, что с нами курсант Военно-Морского Училища, и не хотят связываться, вернее, не могут. Ведь ты тоже, как и они, моряк. Тем более, что теперь нас двое, и не всякий осмелится выступить против нас.
А вообще-то я за свободу её выбора. Пусть это случится сейчас, не после женитьбы. И если она предпочтёт другого, то я бы хотел, чтобы этим другим был ты.  Потому что ты славный парень, очень порядочный и честный, не какой-нибудь прощелыга.
Правда, у тебя есть один небольшой недостаток, ты только не обижайся. Как друг твой, я должен тебе это сказать: ты очень тщеславен. Ты хочешь быть всегда впереди всех, хочешь всюду проявить себя, блеснуть собой. Вот, например, случай с яхтой. Зачем было браться за дело, которое тебе совсем незнакомо? Или твоё плаванье в воде до посинения? Кому нужна твоя простуда? Тебе совсем незачем рисоваться. Ты красив, умён, добр. Что тебе ещё надо?
Да, Миронов, как всегда, был прав. И мне стало очень неловко перед этим не по годам мудрым парнем. А я и вправду тщеславен. Надо с этим как-то бороться, перевоспитывать себя, – твёрдо решил я.
Зато после этого щекотливого разговора у меня гора с плеч свалилась. Оказывается, он совсем не сердится на меня, не ревнует к Тоне. В его искренности я не сомневался. Ах, какой толковый, какой необыкновенный человек этот Михаил!
Окрылённый таким результатом этого трудного разговора, я решил поподробнее расспросить Мишу о Тоне и её родителях.
– Ты давно знаешь семью Тони, а мне вот непонятно, почему она так скромно одевается. Жакет на ней домашней вязки и уже изрядно поношен, а крепдешиновое платье, в котором она постоянно ходит на танцы, совсем старенькое. Ведь они все работают, неужели не за что купить новое? Наверное, отец много пропивает?
– Ну что ты говоришь?! – возмущённо воскликнул Михаил. – Григорий Тарасович очень хороший семьянин и трудяга, он слесарь высокой квалификации, хорошо зарабатывает и все деньги отдаёт жене. Конечно, выпивает по праздникам и в выходные дни, но всегда в меру. Так что тут всё в порядке.
– А в чём же дело? – недоумеваю я.
– Всё дело в том, что пока у нас в магазинах ничего приличного не купишь. Ты же помнишь, как мы с Тоней бегали по магазинам, но она так ничего и не достала. Правда, сейчас чаще выбрасывают кое-что подходящее, но это мигом расхватывается.
А раньше вообще ничего в продаже не было – ни мануфактуры, ни готового платья. Не знаю, может быть, у вас в Смоленске лучше, но у нас в Севастополе с этим очень плохо.
– Да, теперь я всё понял. У нас, дружище, тоже ничего нет, хуже, чем у вас. Не только костюм, но самые простые брюки купить невозможно. Деревенские носят льняную домотканую одежду и ходят в лаптях. В посёлке штаны из «чёртовой кожи» и сатиновая косоворотка считаются шиком.
Я вспомнил, как отец захотел купить мне дешёвый костюм к выпускному вечеру. Он гордился тем, что я учился на одни пятёрки, и решил сделать мне подарок. Увы, костюма достать так и не удалось.
К счастью, отца, как лучшего бригадира, премировали в колхозе двумя небольшими кусками материи. Один – плотная «чёртова кожа», а второй – серый, в тёмную полоску.
Знакомый еврей-портной сказал отцу, что из «чёртовой кожи» мальцу выйдут штаны, а вот на пиджак полосатой ткани не хватит, но он что-нибудь придумает. И придумал: вместо пиджака сшил коротенькую, в талию, курточку.
Вот в этом-то наряде я на зависть своим одноклассникам и щеголял на выпускном вечере. В нём и в Севастополь приехал.
Михаил отлично разбирался в политике, и мне захотелось узнать его мнение о тех событиях международной жизни, которые очень беспокоили меня.
– Неужели Гитлер и на нас нападёт? – задал я ему самый трудный и самый тревожный для меня вопрос.
– Обязательно нападёт, – уверенно ответил Миронов. – И всё, что он теперь творит в Европе, он готовит надёжный плацдарм, потому что Советский Союз – это не Франция и тем более не Польша, хотя и мы, конечно, сильно отстаём от фашистской армии по техническому оснащению, особенно по самолётам, танкам и стрелковому оружию. Гитлер серьёзно готовится к большой войне с нами.
– Как же тогда понимать пакт о ненападении, а тем более договор о дружбе? – недоумевал я.
– Видишь ли, Боря, Гитлер – это кровожадный зверь, он всё пожирает на своём пути. Он нагло заявил, что завоюет весь мир, и будет с тупым упорством осуществлять этот бредовый план. Для этого он не остановится ни перед чем.
А подписанные с нами договоры – это для него пустые бумажки. Они нужны ему только для того, чтобы усыпить нашу бдительность. Пока мы верим в эти липовые договоры, он прибирает к рукам всю Европу. Он заставит её работать на его войну, а армии этих стран он превратит в пушечное мясо.
И когда у него будет всё необходимое для победы, он смело растопчет подписанные документы и нападёт на нас, нападёт для того, чтобы уничтожить ненавистный Советский Союз и расчистить путь к мировому господству. Он уверен, что это будет война один на один, потому что многие государственные деятели капиталистических стран тоже ненавидят Советы и коммунистов.
– Ты думаешь, что Гитлер так коварен?
– Безусловно!
– Неужели наш мудрый Иосиф Виссарионович не понимает этого и верит ему?
– Этого я не знаю, да и никто у нас не знает, но одно я хорошо знаю: Сталин не так гениален, как мы о нём думаем. Мы сами так его возвысили, что считаем его мудрым вождём народа. Дело дошло до того, что портреты Сталина у нас повсюду. Они, как иконы, в каждом углу. И если мы не молимся на них, то всё равно с душевным трепетом и благоговением смотрим на эти «иконы». И никто не думает, сколько грубейших, тяжелейших ошибок совершил этот «великий вождь».
Вот ты неглупый парень. Ты, наверное, помнишь недавнюю финскую войну?
– Конечно! Очень хорошо помню. Многие наши поселковые не вернулись с этой войны.
– Ну так скажи мне тогда, нужна ли была нам, народу нашему, эта позорная бойня, в которой мы потеряли столько людей?! И ради чего? Ради Карельского перешейка! А какой тяжелейший политический и нравственный урон понесли мы за это во всём цивилизованном мире, где нас тоже считают агрессорами, захватчиками.
А как расценили на Западе нашу освободительную миссию в Прибалтийские республики? Больше того, когда Гитлер напал на Польшу, а мы ввели свои войска в Западную Украину и Белоруссию, все крупнейшие страны мира констатировали это как раздел Польши между фашистской Германией и Советским Союзом.
Все эти далеко не мудрые акции нашего правительства во главе со Сталиным привели к потере авторитета нашей страны как поборницы свободы и мира, привели к полной изоляции, оставив нас один на один с фашистской Германией.
А как можно расценивать заключённый в сентябре 1939 года договор о дружбе? Это же самый позорный для нашей страны пакт. Какая может быть у нас дружба с фашистским главарём Гитлером?
Вот тебе и государственная мудрость. Все преклоняются перед Сталиным, называют его вождём народа, а он из Кремля не вылазит, с народом никогда не встречается, ничего не знает о жизни своего народа.
– А как же понимать наши успехи в промышленности? – хотел было возразить я Михаилу. – За каких-нибудь две пятилетки в ранее отсталой России построены такие гиганты, как Днепрогэс, Кузбасс, Магнитка, Сталинградский и Харьковский тракторные заводы, Комсомольск-на-Амуре. Посмотри, какие современные, мощные и быстроходные корабли мы научились строить. Лидер «Ташкент», крейсеры типа «Молотов», миноносцы «Сообразительный», «Бойкий» и им подобные.
– Да, в этом ты прав, – согласился Миронов. – Индустрия наша сделала настоящий скачок. Но какой ценой?
Этого я не знал.
– А что творится у нас в сельском хозяйстве? – продолжал Михаил с большим азартом. – Отсталая царская Россия продавала большое количество зерна за границу, а у нас не хватает хлеба, чтобы накормить своих людей. Колхозники, которые растят хлеб, хлеборобы голодают, живут в ужасных условиях, не лучше, чем жили крепостные крестьяне. Впрочем, ты знаешь лучше меня, ты это видел своими глазами.
Да, тут Миша был прав. Я хорошо знал, как плохи наши дела в деревне, но как-то никогда не задумывался, почему наши колхозники так плохо живут. Ведь им обещали зажиточную, счастливую жизнь в колхозе. На самом деле ничего этого не было. Наоборот, я видел, как нищенски одеты мои школьные друзья, видел их убогие жилища. Вся семья спала вповалку на деревянном полу за печью и на самой печи без простыней и одеял, на набитых соломой домотканых матрацах, которые называли «сенниками», а накрывались тоже самодельным рядном.
Не только хлеба, но и картошки до нового урожая не хватало, и в большинстве семей уже ранней весной вместо хлеба пекли лепёшки из мякины вперемежку с отрубями и молодым липовым листом. Заедали такой «хлеб» жидкой похлёбкой из щавля и крапивы.
Ни яиц, ни сала колхозники не ели, хотя держали кур, а некоторые как-то ухитрялись выкармливать небольшого поросёнка. Но всё это шло на рынок, потому что нужны были деньги для уплаты большого налога и на буханку хлеба, если его иногда привозили в магазин.
– Мы считали Сталина великим, а он палач и убийца не хуже Гитлера, – продолжал Миронов. – Сколько он людей погубил?! И каких людей! – Тухачевский, Егоров, Киров.
– Ты уверен, что в этом виноват Сталин, а не НКВД? – снова усомнился я. – Ведь у нас все считают его таким кристально чистым. Сколько прекрасных песен сложено о Сталине!
– Вот-вот, поём ему дифирамбы, а он творит беззаконие, а НКВД только исполняет его волю. И он подбирает туда преданных себе людей. Ты ведь помнишь ежовщину?
– Да, я хорошо помню карикатуру в газете, которая называлась «Ежовы рукавицы». На ней был изображён колючий кулак, который сжимает гадюку. Змея эта олицетворяла всех врагов народа.
– Вот-вот, под этой вывеской ни за что уничтожали неугодных Сталину людей. А потом и самого Ежова расстреляли, потому что он сильно перестарался. Наркомом внутренних дел стал Берия, тоже грузин и надёжный исполнитель воли Сталина. И ты, конечно, помнишь, как в страшном тридцать седьмом году «чёрные вороны» повсюду хватали совсем невинных людей и увозили неизвестно куда?
Я хорошо помнил этот год. У нас в посёлке тоже были аресты. И все это делалось ночью, втихомолку. И все мы хорошо знали, что эти люди ни в чём не виноваты, ничего враждебного не совершали.
Нашего любимого учителя немецкого языка, прекрасного педагога и очень трудолюбивого человека, арестовали только потому, что он сын священника. А в соседней средней школе схватили учителя истории за то, что он в учительской имел неосторожность усомниться в том, что «Краткий курс истории ВКП(б)» написан самим Сталиным.
– Ну вот, – сказал Миша, – а то ты вроде бы не веришь мне.
– Ты знаешь, всё это для меня так невероятно, что я и не знаю, что думать обо всём этом, – признался я.
О Сталине Михаил говорил с таким озлоблением, что я подумал, не обидела ли его верховная наша власть.
– А кто твои родители? – спросил я, чтобы как-то прояснить это.
– Нет у меня родителей! Я сирота! – грубо и резко ответил он, и его скуластое лицо сделалось злым и мрачным.
– Прости, я ведь не знал, – смутился я и, чтобы замять этот неприятный разговор, сказал:
– Пошли-ка поплаваем. Что мы всё лежим на солнце, так и плечи облезут.
– Да, пошли, – согласился он.
Мы долго плавали и ныряли, пока не почувствовали озноба. Вода хотя и потеплела за неделю, но была холодновата. Зато с каким удовольствием мы растянулись на горячем песке! Я нагрёб его под самую грудь и нежился на этой горке, как на тёплой печке. Миша загребал песок левой рукой и медленно пропускал его сквозь растопыренные пальцы. Мы молчали, полностью отдавшись этому блаженству.
Вечерело. Низкое солнце золотило Северную бухту, и скользящие по ней белокрылые яхты, попадая в это жидкое золото, вспыхивали вдруг ярким огнём. Я опять вспомнил злополучную яхту, представил себе больную Тоню и чуть не покраснел от стыда. Ах, как мне хотелось узнать, что с нею.
Словно читая мои мысли, Миша вдруг сказал:
– А что мы разнежились тут. Давай-ка махнём к Тоне, узнаем, как она там болеет.
Я с радостью согласился.
Дверь нам открыла сама виновница нашего беспокойства, улыбающаяся, здоровая и, как всегда, очаровательная даже в своём стареньком домашнем халатике.
Она, видимо, обрадовалась нашему приходу, вся залилась румянцем и, всплеснув руками, воскликнула:
– Извините, мальчики, что не пришла! У нас большие гости: тётя с мужем из Запорожья приехали.
Тоня пригласила нас в дом и повела на кухню, где пир шёл горой. Девушка познакомила нас с приехавшими родственниками. Тётя, Ксения Тарасовна, лицом была очень похожа на брата, отца Тони, но сильно отличалась размерами своего тела. Рослая, могучая, с высокой грудью, большим животом и толстыми руками, она была настоящий Тарас Бульба в юбке. Муж её, Андрей Григорьевич, напротив, был высок, но очень худ.
Нас пригласили к столу. Хмельной Григорий Тарасович взял в руки начатую бутылку водки и сказал:
– Выпьем по рюмочке по случаю такого торжества. Во какая у меня сестрица!
Он тщетно пытался обхватить могучие плечи сестры, а она, вздрагивая полными смуглыми щёками, громко смеялась.
– Нет! – категорически отрубил Миша, подкрепив это решительным жестом. ¬– Нам нельзя!
– Ну, тогда ликёрчика, от него никакого запаха, – уговаривал отец Тони.
– Не нужен и ликёр! ¬– отказался Миронов.
Я был очень доволен, что Тоня не болеет, а значит нет тут никакой моей вины. Это очень приободрило меня, и я на радостях выпил рюмку ликёра. Да так лихо, что все одобрительно загудели. К моему удивлению, вино это оказалось очень вкусным.
Тоня вызвалась нас проводить. Возвращался я в училище в приподнятом настроении. Прощаясь со своими друзьями, я сказал, что завтра не смогу прийти. Они непритворно огорчились, но Миша сказал:
– Служба есть служба. Тут, брат, ничего не попишешь.
Лёжа в кровати, я снова и снова вспоминал всё, прошедшее за день, и остался доволен тем, что так всё уладилось в наших отношениях.
Восхищаясь политическими познаниями Миронова, я невольно стал припоминать всё то, что происходило в родном посёлке и в ближайших деревнях в период коллективизации. Надо сказать, что тогда, когда я всё это видел своими глазами или слышал от своих деревенских друзей по школе, я по беспечности детства не задумывался над происходящим, а только фиксировал факты.
Зато теперь всё это представилось в новом свете, я стал вдруг искать причины бедственного положения, в котором оказались колхозники. Увы, объявленная с большой помпой революция в деревне не принесла обещанных благ. Наоборот, голод и нищета стали уделом колхозного крестьянства. Плохо ели, мало спали, а работали от зари до зари, без выходных и отпусков. Всего не хватало, даже самого необходимого – хлеба. Вдоволь его никогда не ели.
И только сейчас я понял, отчего это так случилось. Тяжёлый удар по деревне нанесло раскулачивание, проводившееся под девизом: «ликвидация кулака как класса». Я вспомнил, что настоящих кулаков, которые применяли наёмный труд, ни у нас в посёлке, ни в ближайших деревнях не было. Но сверху спускались разнарядки на раскулачивание, а на местах их старались не только выполнить, но и перевыполнить. Вот и раскулачивали тех, кто трудился в поте лица изо дня в день, растил хлеб и скот. Это были самые трудолюбивые, самые талантливые хлеборобы, настоящие хозяева земли-кормилицы. И вот таких «кулаков» выселяли семьями, рубили хлеборобские династии под корень. Так как раскулачивали местные активисты, то они из зависти выселяли всех, у кого был свой кусок хлеба.
Окончательно подорвала сельскохозяйственное производство поспешная принудительная коллективизация. Вместо того, чтобы создать несколько коллективных хозяйств на добровольных началах, оснастить их нужной техникой и таким образом показать преимущества коллективного труда, крестьян сгоняли со своих наделов принудительно, на старой производственной базе: конь, плуг, борона.
Я помню, как наш сосед хотел подождать год со вступлением в колхоз, чтобы посмотреть, что из этого получится. Но его сына, который перешёл в выпускной седьмой класс, не пустили в школу. Отец, чтобы сын смог закончить обучение, вынужден был вступить в колхоз немедленно.
В других местах это делалось проще: местные власти приходили к упорствующему единоличнику и уводили весь его скот на колхозный двор. А ещё был более жестокий способ борьбы с непокорными: их объявляли подкулачниками и выселяли вовсе, отбирая всё имущество.
Такая насильственная коллективизация привела к тому, что более предприимчивые и толковые крестьяне, оставшиеся после раскулачивания, подались в город.
В деревне остались в большинстве своём лодыри и пьяницы, те, кто и на своих наделах не хотел и не умел работать; а теперь, на коллективном поле, они работали из рук вон плохо.
Вот почему резко упала урожайность полей, сократилось производство хлеба в стране. Ещё хуже были дела в животноводстве. Согнанная в наспех приспособленные помещения и простые загоны под открытым небом, скотина гибла. Это привело к большому сокращению поголовья коров, лошадей, свиней, овец.
Вот к какому упадку пришло наше сельское хозяйство в результате насилия и произвола.
Знал ли об этом Сталин? Конечно, знал. Именно под его руководством партийное начальство бросило лозунг о сплошной коллективизации. Когда начальные результаты такой поспешной коллективизации стали очевидны и «великому вождю», он для своего оправдания выступил со статьёй «Головокружение от успехов». Но эта статья опоздала, так как дело было сделано, а где ещё не успели с ним справиться, доделывалось теми же насильственными методами. Статья не смогла остановить запущенное в работу колесо.
Размышляя над тем, что мне сказал Михаил, и сопоставляя факты, которые я знал, я пришёл к выводу, что Миронов был прав. Сталин допустил много тяжелейших ошибок и во внешней, и во внутренней политике, он потерял в моих глазах своё мнимое величие. С этими мыслями я и уснул.
 


* * *

А наутро наступило воскресенье, которое поманило меня к яхте. Как только нас отпустили в увольнение, мы с Олегом Комаровым отправились на водную станцию «Динамо» и взяли яхту напрокат.
Худощавый, но жилистый Олег оказался хорошим учителем. Он неторопливо разъяснил мне, что днём ветер дует с моря, и показал, как следует поставить яхту, причем корму он оставил на отмели, чтобы её не отнесло прибоем и не развернуло на воде, как это случилось со мной.
Затем он разобрал паруса и объяснил, что задний большой парус называется гротом, а передний треугольный, похожий на косынку, – стакселем. В тихую погоду ставят сначала грот, а затем стаксель. Он быстро всё это проделал, яхта заскользила по воде, а Комаров стал к рулю и направил её по ветру через Северную бухту. При этом он толково разъяснил мне, как вести яхту по заданному курсу, как класть руль при поворотах. Показал, как вытравливать шкоты, чтобы лодка плавно меняла курс. Всё это он мастерски демонстрировал. Так мы незаметно пересекли бухту, повернули направо, потом налево.
Сменив несколько галсов, Олег поплыл обратно и сказал, что причаливать нужно против ветра. При подходе обезветрить паруса и спустить их в обратном порядке: сначала стаксель, а затем грот. Он всё это быстро проделал, и мы тихо пристали к берегу.
– Ну, а теперь ты сам проделай всё это, – скомандовал мой талантливый учитель.
Хотя я, кажется, всё понял и усвоил, но вначале сильно волновался, боялся, что опять где-нибудь оплошаю. Я развернул лодку по ветру, быстро поднял паруса, яхта послушно отплыла от берега и, подгоняемая попутным ветром, набирала скорость и быстро неслась к Северной стороне.
Довольно робко сделал первый поворот. Он удался, и второй я проделал уже более уверенно. Я воспрянул духом и всё смелее менял галсы.
– Не торопись! – предупреждал Олег.
Не меньше получаса я управлял яхтой и убедился, что теперь мне и сам чёрт не страшен. Я овладел этим утлым судёнышком и обязательно прокачу милую Тоню.
– Молодец! – похвалил меня Олег, когда я плавно причалил к отмели.
 


ГЛАВА СЕДЬМАЯ


Приближалось Первое мая, и наше училище стало готовиться к праздничному параду. Теперь каждый день после ужина мы на просторном плацу отрабатывали строевой шаг, повороты на месте и в движении, ружейные приёмы сначала в составе роты, а в последние дни – в составе всего училища.
И вот пришёл этот праздничный день. Была объявлена форма номер два: белые форменки, белые чехлы на бескозырках и чёрные брюки. Для парада каждому выдали белые перчатки и боцманские дудки на цепочках. Дудки эти серебром сверкали на груди и очень украшали нас.
Построившись поротно в колонну по четыре, с винтовками на плечах, мы вышли из училища и направились по Корабельному спуску в празднично нарядившийся город. В голубом  зеркале Южной бухты горделиво стояли украшенные яркими флагами расцвечивания военные корабли. На белых городских домах – красные флаги, плакаты и транспаранты. На фасаде Дома флота – огромные портреты Сталина и членов Политбюро. На тротуарах улиц плотными рядами стояли пёстрые толпы нарядных горожан. Мы сразу окунулись в праздничную, торжественную обстановку.
Когда наша колонна приблизилась к трибуне, на которой среди густой толпы морских и армейских начальников и представителей гражданских властей стоял в белом кителе Командующий Черноморским флотом вице-адмирал Октябрьский, кто-то тихо скомандовал: «На ру-ку! Равнение направо!»
Мы дружно выполнили ружейный приём и, чеканя шаг, с поблёскивающими впереди штыками, двигались к трибуне. Оттуда зычный голос объявил:
– Перед трибуной проходит Военно-Морское Артиллерийское училище имени Ленинского Коммунистического Союза Молодёжи Украины!
Приветствуем преподавателей и курсантов старейшей кузницы артиллеристов и штурманов для нашего доблестного Военно-Морского флота! Ура, товарищи!
Мы дружно, с большим азартом троекратно кричим «ура!» и проходим мимо трибуны.
На улице Фрунзе мы грянули песню и двинулись обратно в училище. А по обе стороны улицы нас окружали толпы народа, которые восторженно нас приветствовали, а девушки забрасывали цветами. Ах, как было хорошо! С какой гордостью мы шли по праздничному городу!
Возвратился я в училище в приподнятом настроении. А после вкусного и обильного праздничного обеда нас отпустили в увольнение. Я поспешил к своим друзьям, чтобы поделиться с ними взволновавшими меня праздничными впечатлениями.
Протягивая мне руку, Тоня восторженно сказала:
– Ах, как красиво вы прошли по площади! Нога в ногу, плечо к плечу – одна семья! Белые перчатки, серебристые дудки на цепочках – это так здорово! Вы прокатились перед трибуной, как пенистая морская волна! Великолепно!
Из её прекрасных синих очей заструились волшебные лучи голубого сияния. Я чувствовал, как они ласкали моё лицо теплом и светом, и пришёл в восторг от этого прикосновения.
Я был счастлив от такой похвалы. Для меня было очень дорого это искреннее выражение её чувств!
Михаил, напротив, поздоровался со мной сухо. Его скуластое лицо было грустным. Я подумал, что он завидует мне. Конечно, зенитное училище выглядело на параде очень скромно.
Ах, с каким подъёмом, с каким воодушевлением я танцевал в этот счастливый день со своей чудесной девушкой. Тоня тоже танцевала сегодня с такой лёгкостью, с таким азартом, какого раньше я не замечал. Я часто ловил на себе её сверкающий восхищением взгляд, и сердце моё сладко таяло.
А Миша был слишком сосредоточен и мрачен. Он совсем редко танцевал и неохотно разговаривал. Он, видимо, понимал, что происходит с Тоней. Мне было по-дружески жаль его. Но что я мог поделать? Я ведь тоже очень любил эту милую синеглазую девушку!
А вечером в постели я вновь и вновь вспоминал этот чудесный Первомай, и самые смелые мысли приходили в мою разгорячённую голову. «Она любит меня!» – вдруг подумал я. Об этом мне говорил её восхищённый взгляд. А глаза – отражение души человека. Они без слов выражают печаль и радость, тоску и любовь. А у Тони глаза были особенно выразительны. Сегодня они лучились, светились необыкновенным сиянием, горели горячо и страстно. Да, в них сверкала её любовь.
От осознания этого приятно кружилась голова, и радость заполняла моё пылкое сердце. Было так легко, так хорошо на душе!
Невольно думаю: какое могучее, волнующее чувство – любовь. Она заполняет всё существо и с неотразимой силой влечёт тебя к любимой. Теперь мне было совершенно ясно, что нет на свете другой такой девушки, как Тоня Ткаченко.
В таком настроении я помчался в субботу в увольнение. Я не чувствовал земли под ногами, – так мне хотелось увидеть Тоню и ещё раз убедиться в её чувствах ко мне. Однако встреча с любимой девушкой меня сильно озадачила и разочаровала. Тоня скупо улыбнулась, протягивая мне свою крепкую ручку, но особой радости не выразила. Наоборот, лицо её было грустным и взволнованным.
– Ты чем-то расстроена?
– Да нет, так, что-то настроение испортилось.
– А где Миша?
– Не пришёл.
– Наверное, на дежурстве, – сказал я, чтобы успокоить девушку.
– Нет, я знаю, почему он не пришёл, – как-то задумчиво произнесла она.
– Что же ты знаешь?
Она медлила с ответом, словно не решаясь, затем, после небольшой паузы, сказала:
– Он заболел.
– Ну что ты! С чего ему заболеть?
– Всякое бывает, – как-то загадочно произнесла она.
– Да брось ты выдумывать! – стал я горячо успокаивать девушку. – Помнишь, что сам Михаил сказал: «Служба есть служба!»
Чтобы развеселить загрустившую и совсем непохожую на себя Тоню, я предложил:
– Пошли-ка танцевать. Смотри, какой чудесный вечер! – и решительно взял её за руку.
Она покорно пошла за мной. Но сегодня она совсем не смотрела на меня, казалось, о чём-то думала. Я старался развеселить её, рассказывал забавные истории, подолгу кружил и, кажется, достиг цели: она повеселела, оживилась и скоро стала такой, какой я привык её видеть.
Я танцевал с ней все танцы и не выпускал из рук, чтобы кто-нибудь не перехватил её. Я очень устал, Тоня тоже была сильно утомлена, и после очередного вальса, запыхавшись, сказала:
– Совсем ты меня закружил. Давай отдохнём. Пойдём прогуляемся.
Я с радостью согласился, и мы отправились по первой попавшейся нам дорожке, которая уходила под сень деревьев. Было так приятно шагать рядом с этой замечательной девушкой, нежные чувства к которой переполняли всё мое сердце. Хотелось крепко обнять её, прижать к груди, чтобы она услышала, как сильно бьётся моё влюблённое сердце. Хотелось долго-долго целовать её румяные губы, её прекрасные синие глаза! Но об этом я мог только мечтать, а сделать этого я не смел. Я боялся прикоснуться к этой чистой красоте, боялся неосторожно измять этот чудесный цветок.
Надо сказать, что отсутствие Михаила меня сильно озадачило. Я привык видеть Тоню всегда с ним, никогда не оставался с девушкой наедине и теперь лихорадочно думал, как мне поступить сегодня.
Вспоминая первомайскую встречу, я был уверен, что Миронов в тот день всё понял и решил уйти со сцены. Мне нужно воспользоваться этим и объясниться с девушкой. Я никогда не объяснялся в любви и не знал, как приступить к этому. Не слишком ли скоропалительно это будет выглядеть?
«Нет, надо всё ей сказать сейчас, другого такого случая может и не представиться», – решил я. Я стал собираться с духом и уже готов был выпалить любимой девушке искреннее признание, как вдруг совсем близко, снизу, наверное, с какого-то стоящего в бухте корабля, раздался звонкий голос певицы:

О любви не говори –
О ней всё сказано!
Сердце, верное любви,
Молчать обязано.

Без причины не гори –
Умей владеть собой!
О любви не говори,
А молчать не в силах – пой!

Петь я в таком людном месте не осмелился, но и признаться в любви после такого категорического совета певицы я тоже уже не мог. Молчал и слушал  эту интересную песню.
Тоня тихо шла рядом и тоже молчала, прислушиваясь к несущейся к нам песне. Глаза её разгорелись, а лицо порозовело.
– Песня такая хорошая! – шёпотом, словно выдохнула, сказала она.
– Тебе нравится? – спросил я.
– Очень. Нравится потому, что правильная.
Я был счастлив! Она всё поняла! Ах ты умница моя синеглазая! Я ликовал. Но Тоня вдруг остановилась, осмотрелась кругом и с выражением недовольства спросила:
– Куда это мы зашли? Глушь какая-то. Здесь совсем нет людей. Кругом ни души!
– А нам никто не нужен! – наивно воскликнул я.
– Ну, ты эти штучки брось! – сердито сказала девушка, круто развернулась и быстро зашагала назад.
Я догнал её и схватил за руку:
– Тоня! Ты боишься меня? Ты мне не доверяешь?
– Доверяй, доверяй, да голову не теряй! – ответила она многозначительно. Она так торопилась, что я еле успевал за ней. «Ну и ну! – думал я и не переставал удивляться характеру этой девушки. – Как она всё-таки права в своей осторожности! Как она бережёт свою девичью честь!» И от этого ещё милее и дороже стала она для меня.
– Пошли тогда на Приморский, – сказал я беспечно-весело, – там людей полным-полно.
– Пошли.
И мы отправились на знаменитый Приморский бульвар, на котором я так давно не был. А народу здесь, как всегда, было так много, что вся обширная площадь представляла собой огромную толпу.
О, какого я свалял дурака, что привёл сюда Тоню! Я только и смог станцевать с ней первый вальс. А потом её стали наперебой приглашать севастопольские щёголи: бывалые моряки-сердцееды, молодые лейтенанты, блестящие капитан-лейтенанты. А я так и не смог больше пробиться к ней.
Успех синеглазой красавицы был так велик, что я боялся, как бы он не вскружил ей голову. Но я ошибся. Другая на её месте гордилась бы таким вниманием самых блестящих кавалеров Главной Военно-Морской базы Черноморского флота, а она только расстроилась от этого и, как только кончился ещё один танец, подхватила меня под руку и сказала:
– Уйдём отсюда! Я хочу домой. Так надоело всё это!
– Пошли, – охотно согласился я. Уж мне-то было ещё досаднее оттого, что привёл девушку другим.
По дороге она отмалчивалась и была погружена в какие-то свои думы. От этого и у меня настроение упало, я тоже молчал.
Когда мы стали подходить к зенитному училищу, Тоня с тоской в голосе спросила:
– Что же с Мишей? – и такая неподдельная тревога стояла в её чудесных синих очах, что я понял: нет, до победы мне ещё далеко.
– Сейчас я всё узнаю, подожди меня здесь, – сказал я и решительно направился к контрольно-пропускному пункту училища. Меня встретил дежурный, к моему удивлению, очень подтянутый и щеголеватый молодой лейтенант с красивым румяным лицом и спросил:
– Вам кого?
– Я хотел бы повидаться с курсантом Мироновым.
– А кто вы ему?
– Мы с ним друзья.
– Друзья? – удивился дежурный. – Впрочем, он всегда бредил морем.
Лейтенант снял телефонную трубку и позвонил куда-то. Ему что-то ответили. Положив трубку на место, он сказал:
– Миронов в карауле и прийти не может.
– Спасибо! – поблагодарил я румяного лейтенанта и вернулся к Тоне.
– Ну, что я говорил?! – торжествующе произнёс я. – Он в карауле, а не заболел. Он здоровёхонек.
Девушка улыбнулась, повеселела и снова взяла меня под руку. Я хотел проводить её до дому, но у нашего училища она остановилась, протянула мне руку и с милой своей улыбкой сказала:
– До завтра!
– Я провожу тебя.
– Не надо. Мне ведь близко, – и неторопливо зашагала прочь.
Я долго смотрел ей вслед и думал: что за загадка эта девушка! Да и Миронов тоже. Раз он в карауле, то я, наверное, придумал, что он сошёл со сцены. «Ну, завтра всё прояснится», – решил я и зашагал в училище.
После отбоя, продумывая прожитый день, я пришёл к выводу, что вёл себя не лучшим образом. Я совсем растерялся и не воспользовался такой благоприятной обстановкой, чтобы объясниться с Тоней. Я попросту струсил.
А она какая молодец! Как осторожна! Просто не верится, что такое происходит в Севастополе. Вот это девушка!
А мне так не везёт в жизни! Ведь вот уже казалось, что счастье совсем близко, ан нет! Опять что-то не получается у меня. От этого совсем стало грустно. Ах, какой я несчастливый!
Эти тоскливые мысли так навалились на меня, что сердце больно заныло, а настроение совсем испортилось. Ах, как я переживал, как страдал! Чуть было совсем не раскис.
Но потом усилием воли подавил это уныние. Я решил, что отчаиваться рано. Будущее всё поставит на свои места. Что-то прояснится уже завтра. Особенно с Михаилом. Да и с Тоней тоже. И завтра я должен преподнести ей сюрприз. Пора прокатить её на яхте. Теперь самое время. С этим я уснул крепким сном, потому что день был очень напряжённым и утомительным.
 


ГЛАВА ВОСЬМАЯ


С большим волнением я шёл на другой день в увольнение. Что ждёт меня сегодня? Как будет вести себя Тоня? Придёт ли Миронов? Вопросы, вопросы. Однако все мои переживания сразу рассеялись, как только я встретился со своими друзьями.
К моему удивлению, Михаил не только пришёл на свидание, но был на редкость весел, оживлён, разговорчив, часто шутил и непринуждённо смеялся. Тоня уделяла ему повышенное внимание, была ласкова с ним. Ко мне же относилась сдержанно.
Я решил, что настало время снова удивить её, и как-то между прочим сказал:
– А не прогуляться ли нам на яхте?
– Ты шутишь? – спросила Тоня и испытующе посмотрела на меня.
– Нет, не шучу.
– И как же ты думаешь прогуляться? Так, как в прошлый раз? Нет, Боря, не надо.
– Я думаю, что такого курьёза не получится. Я учёл все свои ошибки и обещаю благополучный исход этой затеи.
– А если мы опять искупаемся, как в прошлый раз, то это не беда, – поддержал меня Михаил. – Вода тёплая – вон какая сегодня жарища.
Тоня сдалась, и мы отправились на станцию «Динамо». Признаться, я всё-таки волновался. Хотя после проведённых с Олегом тренировок я вроде бы и овладел яхтой, но чёрт его знает, на воде всякое может случиться.
Поэтому я с особой тщательностью проверил направление ветра, развернул  лодку так, как следовало, и подтянул корму на мель, чтобы яхта раньше времени не оказалась на плаву.
Первой я пропустил на лодку Тоню. Она сразу села на банку и крепко ухватилась за неё обеими руками, словно ждала, что лодка вот-вот перевернётся. За Тоней в лодку шагнул Михаил. Я вошёл за ним.
Несмотря на волнение, я уверенно, без лишней суеты поставил оба паруса. Свежий ветерок сразу надул их, яхта вздрогнула, как живая, сошла с мели и, как белокрылая птица, тихо поплыла от берега.
Подбирая шкоты, я удержал ветер в парусах и направил ладью по ветру. На просторе обширной Северной бухты ветер был покрепче, и судёнышко наше, лёгкое, как пёрышко, набирая скорость, всё быстрее неслось по голубому простору.
Я ликовал. Теперь-то я верил, что всё будет в порядке. Волнение улеглось, все сомнения исчезли, на их место пришла уверенность. Я спокойно управлял крылатой лодкой. Свежий ветер обдувал наши лица, играл тяжёлыми локонами Тониных волос, и она радостно воскликнула:
– Хорошо-то как!
Это восклицание милой девушки ещё больше ободрило меня, и я смело носился по бухте, плавно меняя галсы, уверенно выполняя сложные повороты. Юркая ладья послушно исполняла мою волю. Сегодня я, кажется, был в ударе, и яхта подчинялась каждой моей прихоти.
Управляя яхтой, я посматривал на Тоню. Она вся подалась вперёд, прекрасное лицо её пылало, чудесные синие глаза широко раскрылись, они сверкали и лучились. И опять она смотрела на меня так, что дух захватывало от счастья.
Ах, как сегодня хорошо было нам всем! Я радовался, что так удался мой замысел. Я был на седьмом небе.
Накатавшись, мы причалили к берегу. Тоня, вся раскрасневшаяся, сияющая, довольная, легко спрыгнула на землю и, не скрывая своего восторга, воскликнула:
– Вот это прогулка! У меня такое ощущение, будто я возвратилась из волшебного полёта. Спасибо тебе, Боря!
Она сняла свои старенькие туфельки и босиком пошла вдоль берега по мелководью, разбрызгивая вокруг себя сверкавшие на солнце крупные жемчужины. Мы с Мишей последовали её примеру. После этой чудесной прогулки на быстроходной яхте все мы находились в приподнятом настроении, и совсем не хотелось возвращаться в город, на танцплощадку или на пляж, где было столько народу, где так шумно.
Было так легко на сердце, так хорошо, что говорить тоже не хотелось. Мы словно боялись выплеснуть со словами это чудное состояние восторга. Мы молча шли всё дальше и дальше. Вот уже прошли знаменитый памятник затопленным кораблям и за мысом увидели вдали точёную башню красивого Херсонесского маяка.
Здесь, вдали от города, было тихо и как-то торжественно. Справа распахнулась перед нами во всю ширь бархатная синева Чёрного моря. Очарованные его красотой, мы остановились и устремили восхищённый взор в его сверкающую даль. Далеко-далеко, у самого горизонта, море было тёмно-синим, ближе к середине эта синева светлела и переходила в нежную голубизну. У самого берега море было светло-зелёным. Небольшие волны прибоя тихо накатывались на берег и здесь умирали.
Мы уселись на горячие валуны и долго любовались этой красотой.
– Боря, ты, наверное, читал роман Николая Островского «Как закалялась сталь» и хорошо помнишь его содержание? – спросила Тоня.
– Конечно! Замечательная книга! Она захватывает романтикой героических подвигов.
– Вот-вот, – подтвердила Тоня. – Там описано героическое время борьбы нашего народа за свободу, за победу революции. Как я завидую девчонкам, которые боролись рядом с Павлом Корчагиным! Они вместе с ребятами сражались за счастливую жизнь и каждодневно совершали подвиги. А нам в мирное время где совершать эти подвиги? Вам, мальчики, проще. На военной службе всякое бывает. Вы – защитники Родины. А нам где отличиться? Мне уже девятнадцать лет, а я ещё ничего не совершила в жизни.
– Уже девятнадцать? – переспросил Миронов.
– Да, Мишук, 20 мая мне исполнится девятнадцать! – Старуха!
– Важная дата, – продолжал Миронов шутливо, и лукавая улыбка озарила его угловатое лицо. – Такое событие надо отметить должным образом.
– Конечно! Вы правы, товарищ курсант, – ответила девушка, тоже настраиваясь на шутливый лад. – Родители тоже считают, что эту дату необходимо отпраздновать. И я приглашаю вас, мальчики, на наше семейное торжество 18 мая – это как раз воскресенье, выходной день.
– Спасибо, ¬– ответил я. А Миша в том же шутливом тоне сказал:
– Будет исполнено, Антонина Григорьевна! А насчёт подвигов ты не печалься. Думаю, что скоро Гитлер нам предоставит такую возможность.
– Ты думаешь, что он осмелится напасть и на нас? – спросила Тоня.
– Да! Мы в прошлый раз толковали с Борисом об этом. Гитлеру нужно мировое господство.
– Пусть только попробует! – воинственно ответил я. – Мы ему быстро намылим его бесовские усики!
– Да, да! – воскликнула Тоня. – Пусть только посмеет! Мы ему покажем, что такое русские, советские люди! Это ему не с безоружными поляками воевать да беззащитные страны захватывать!
– Это ещё как сказать, – заявил Миша. – Мы пока плохо вооружены и во многом уступаем фашистской Германии, особенно в военной технике.
Мы с Тоней заспорили с ним, приводили неоспоримые доводы в защиту нашей мощи, но Миша не сдавался. Наконец, мне надоело это. Сегодня совсем не хотелось портить возвышенное настроение мыслями о войне. Чтобы перевести разговор в другое русло, я сказал:
– Пока та война, подвиги можно совершать и в мирное время. Помните, что Горький сказал в рассказе «Старуха Изергиль»?
– В жизни всегда есть место подвигам. И кто захочет, тот всегда их найдёт.
– Да, но где их искать? – опять усомнилась Тоня.
И тут я вспомнил случай на вокзале в Харькове. В нём что-то есть, похожее на подвиг. Об этом стоит сейчас рассказать.
– Не знаю, может, это нельзя назвать подвигом, но что-то особенное случилось со мной в Харькове, когда я прошлым летом ехал в Севастополь поступать в училище.
– Ну так расскажи нам об этом, – заинтересовалась Тоня. Миша тоже обратил на меня свой взор и ждал моего рассказа.
– Ладно, слушайте. Когда я ехал в Севастополь, то в Харькове была пересадка, и мне нужно было прокомпостировать билет на севастопольский поезд.
Вокзал в Харькове огромный, народу полным-полно. С трудом отыскал я нужную кассу и стал в очередь. Военных касс было несколько, и всюду стояли большие очереди. Особенно длинной была третья от меня очередь, где стояли молодые лейтенанты-танкисты. Они были в новенькой форме, наверное, их только что выпустили из училища, и теперь они разъезжались по частям. А дальше ещё более длинные очереди были в гражданские кассы.
Я никогда не видел на вокзалах такого скопления народа и с интересом рассматривал всё кругом. И вдруг я почувствовал, что кто-то положил мне на плечо руку. В сжатой в кулак руке этой были деньги. Я хорошо запомнил красную тридцатку и две синеватых пятёрки. Я оглянулся и увидел рослого худого парня, занявшего очередь за мной. От него сильно несло водкой, а внешность его показалась мне странной.
На рыжей, давно нечёсаной голове – потрёпанная тюбетейка. Бледное лицо было худым и каким-то болезненным, испитым. На худых плечах висела старая выгоревшая гимнастёрка. Такие же потрёпанные галифе защитного цвета и стоптанные тапочки дополняли его наряд.
«Зачем он выставил деньги мне напоказ?» – встревожился я. Что-то подозрительное почудилось мне в этом долговязом типе. Я насторожился. Скоро я почувствовал чуть слышное прикосновение к моей левой ноге у самого кармана. Я оглянулся на пьяного верзилу, он быстро отвернулся от меня и поспешно убрал свою левую руку. Значит, до этого он в упор смотрел на меня и лез в карман за деньгами.
Эта догадка так разозлила меня, что я решил словить этого жулика с поличным. К кому лезет, паразит? Ведь у меня и денег-то кот наплакал. Теперь я не сомневался, что это вор, и стал лихорадочно думать, как его схватить. По первой его попытке было видно, что это опытный жулик, и может совсем неслышно вытащить мой кошелёк с оставшимися на дорогу рублями.
И я догадался, что мне надо делать. Осторожно подтянул левую ногу и поставил её на носок. От этого нога изогнулась в колене, и кошелёк лёг на бедро. Теперь я хорошо чувствовал его и стал ждать, что будет делать пьяный вор.
Удивляюсь, как это я совершенно не задумался над тем, что не справлюсь с ним. Хотя он был худ и бледен, но ему было уже под тридцать, он высок, и, конечно же, намного сильней меня. Но в порыве азарта я не думал об этом. Мне важно было схватить этого верзилу с поличным.
И что вы думаете? Он залез ко мне в карман так ловко, что я и не услышал этого. Я только почувствовал, как жулик осторожно тащит кошелёк из кармана. Гневом наполнилась моя грудь, и это, наверное, прибавило мне силы. Левой рукой я схватил его левую кисть, со всей силой сжал её и с возмущением  крикнул, поворачиваясь к нему:
– Куда лезешь, ворюга?
– Ах, как здорово! – воскликнула восхищённая Тоня, и синим огнём вспыхнули её глаза.
– Да, молодец, Борис! – одобрительно произнёс Михаил. Польщённый похвалой, я с большим воодушевлением продолжал:
– Жулик пытался вырвать свою руку, что-то кричал и матерился, потом правой рукой выхватил из кармана бутылку, в которой плескались остатки водки, и размахивал ею перед моим носом, но ударить не решался.
Это меня ободрило. Я поставил свой тощий портфельчик на пол, бросил на него курточку и правой рукой схватил вора за руку выше кисти. Теперь он уже не уйдёт от меня. Гнев мой был так велик, что никакая сила не заставила бы меня разжать руки. Жулик тщетно рвался и поднял невообразимый шум.
Подошёл потрёпанный парнишка лет пятнадцати и посоветовал мне:
– Ты выведи его на улицу и поддай хорошенько!
Нет, дудки! Хотя я не встречался раньше с жульём, но догадался, что мальчик этот – его сообщник и хочет ему помочь. Я сразу сообразил, что на улице вор не будет со мной церемониться. Стукнет бутылкой по голове – и был таков.
Я продолжал неравную борьбу в надежде, что кто-нибудь поможет мне. Ведь здесь было столько сильных мужчин! Но к моему удивлению и возмущению, никто не спешил мне на помощь. Даже ни один лейтенант-танкист не тронулся с места, хотя их очередь была рядом. Не было и милиционера, который недавно прохаживался по вокзалу.
Силы мои иссякали, и я почувствовал, что долго не удержу попавшегося вора. Горькая обида на людей заполнила моё сердце. Я первый раз в жизни разочаровался в их благородстве и смелости.
Но вот среди огромной массы сидевших на скамейках, чемоданах и корзинах пассажиров поднялся молодой широкоплечий мужчина в белой косоворотке с засученными рукавами и крикнул мне:
– Держи его, я сейчас помогу!
В несколько мгновений крепыш был рядом и попытался схватить вторую руку верзилы. Но тот вдруг сунул бутылку в карман и освободившейся правой рукой хотел, видимо, схватить моего помощника за горло, но не дотянулся. Он ухватился за рубаху и сильно рванул её. Новая косоворотка с треском разорвалась до самого пояса.
– Ах ты, бандюга! – вскричал мужчина и ударил вора в висок. Тот взвыл и упал на пол. Тут уж харьковчанин схватил его руку и пытался поставить жулика на ноги. Я стал помогать ему. Но вор распластался спиной на полу и бился, как припадочный, матерно ругаясь на весь вокзал.
Наконец, пришли два милиционера и с нашей помощью повели вора в участок. Там составили протокол и сказали:
– Спасибо, товарищи, это матёрый карманник. Вы очень нам помогли.
Когда мы вышли на улицу, мой помощник сказал:
– Он пытался стащить чемодан у моей матери, пока я стоял за билетами, но ему помешали. А ты вот схватил его. Молодец, парень! Не струсил. Куда едешь?
– В Севастополь. В военно-морское училище поступать.
– Ну, счастливо тебе!
– Спасибо.
– Постой. А где ты ночуешь? Поезд на Севастополь пойдёт только завтра утром.
– Да здесь, на вокзале, подремаю.
– Будь осторожен, – посоветовал он. – У него, наверное, есть сообщники. Вечером и ночью не выходи на улицу: его дружки могут поддать как следует, а то и финкой пырнут.
– Спасибо за добрый совет и за помощь! – с чувством произнёс я и был очень благодарен этому хорошему человеку.
– Нет, это не что-то похожее, а настоящий подвиг! – снова воскликнула Тоня, обдавая меня голубым теплом.
– Безусловно! – подтвердил Миронов.
– Э, какой там подвиг! – смутился я. – Вы послушайте, что было дальше со мной – срам один! Я прокомпостировал билет, пообедал, и остаток дня скоротал на шумном вокзале. Когда же на улице стало темно, и на вокзале зажглись яркие огни, я вдруг испугался, вспомнив предупреждение харьковчанина. А что, если и впрямь мне будут мстить его сообщники? Я стал озираться по сторонам, и мне всё казалось, что меня преследуют какие-то подозрительные личности. Сколько раз я ни оглядывался, всегда видел, что за мной кто-то идёт.
Я сильно устал и присел на краешек освободившейся скамейки. Наступила ночь. Кругом все спали. Мне тоже очень хотелось спать. Но я боялся заснуть и всё бодрил себя: страх за возмездие не проходил.
И тут я совершил очень глупую ошибку. Мне так стало страшно, что я решил где-то спрятаться от разбойников. Я встал и отправился на поиски укромного места, и всё пугливо оглядывался, не преследует ли кто меня. К счастью, не было никого. Стояла глубокая ночь, и все давно спали. Спали, видимо, и жулики.
Наконец, я зашёл в большую комнату, уставленную вдоль стен старыми жёлтыми шкафами. «Вот где надо спрятаться», – решил я и забрался в тесную щель между шкафами, густо затканную паутиной. Тут я и уснул, сморенный усталостью.
Проснулся я очень рано и сразу понял, какую совершил оплошность. Здесь, в безлюдной комнате, сообщникам вора легко было расправиться со мной без свидетелей. К счастью, этого не случилось.
– Да ты, брат, в сорочке родился! – воскликнул Михаил. – Действительно, укокошить тебя за шкафами было проще пареной репы!
– Конечно! – согласился я.
– Миша, – обратилась Тоня к Миронову, – а ведь ты тоже отличился в прошлом году летом. Помнишь, какой отпор ты дал двум подвыпившим морячкам?
– Расскажи, – попросил я.
– Да что тут рассказывать? Ничего героического не было. Если бы не патруль, то поломали бы мне рёбра моряки, вот и всё.
– Нет-нет, не прибедняйся, – уговаривала Тоня, – это тоже был твой подвиг.
– Ладно, не задавайся, рассказывай! – настаивал и я.
Миша неохотно согласился, и вот что я услышал от него:
– Помню, в тот вечер мы немного потанцевали, а потом решили сходить в кино.
– Тогда шла с большим успехом картина «Мы из Кронштадта», которую снимали в Севастополе, – добавила Тоня.
– Когда мы спускались к Дому флота, – продолжал Михаил, – навстречу нам шли два изрядно подвыпивших моряка. Один был высокого роста, с меня, но поплотнее, а второй – невысокий, но широкий в груди, крепкий, как кряж.
Мы быстро сближались, и низкий громко сказал:
– Гляди-ко, Грицко, яку кралю подцепила пехота! С такой не стыдно и моряку прогуляться.
– Да, не по Хомке шапка! – подтвердил высокий и протянул руку, чтобы обнять Тоню. Я резко отвёл его руку и строго сказал:
– Прошу без рук!
– Вон ты какой смелый! А ну, пехота, брысь отселева, а то я тебя в порошок сотру!
С этими словами он стал отстёгивать свой широкий ремень. Коренастый дружок последовал его примеру.
– Ну, держись, пехота! Сейчас мы угостим тебя флотской кашей!
Но не успел он размахнуться, как я левой рукой нанёс ему сильный удар пониже пояса. (В целях самообороны я владел несколькими эффективными приёмами). Этот здоровенный верзила только охнул и полетел в кусты.
А в это время его дружок уже размахивал бляхой, приближаясь ко мне. Но я повыше, и успел перехватить рукой ремень чуть пониже бляхи и стал тянуть его к себе. Моряк был крепок и не выпускал из рук своего оружия. Тогда я сообразил, что делать в этой ситуации. Сильно потянув ремень к себе, я вдруг выпустил его из рук, и незадачливый морячок кубарем полетел вниз по склону.
Что было делать? Бежать? Ведь сейчас оба моряка с удвоенной яростью набросятся на меня. Но я не мог допустить такое малодушие и трусость, и готов был лечь тут костьми, но не отступать. Первым очухался высокий. Наклонив, как бык, свою круглую голову, с площадной бранью он ринулся ко мне, а вслед за ним был уже на ногах и второй моряк.
Я приготовился к обороне, но ярость моряков была так велика, что Тоня не выдержала и закричала что-то во весь голос. Не знаю, чем бы всё это кончилось, если бы не заметил эту картину идущий от Дома флота морской патруль.
Вот, собственно, и всё. И ничего тут особенного я не совершил. Это вот она склонна всё преувеличивать.
– Нет, не скажи. Ты тут проявил себя очень здорово и, конечно же, совершил подвиг, – произнёс я с полной уверенностью.
– Вот видишь! – воскликнула Тоня. – А ты всё прибедняешься!
А после отбоя я по привычке опять вспоминал эту удивительную девушку и не переставал восхищаться ею. Какая патриотка! Подвигами бредит! Вот тебе и девчонка!

Да, было необыкновенное время. Мы все бредили подвигами. Мы завидовали Павке Корчагину и его друзьям, и так хотелось быть похожими на них. Клятва Корчагина звала нас к действию, и мы не хотели, чтобы нам «было стыдно за бесцельно прожитые годы».
Патетика тех лет захватывала наши молодые сердца, и они рвались к подвигу, к героическим трудовым и боевым свершениям. Мы мечтали о таких подвигах, какие совершили в борьбе за власть рабочих и крестьян Чапаев и Пархоменко, Ворошилов и Будённый, Николай Островский и Аркадий Гайдар, какие совершали на наших глазах Алексей Стаханов и Паша Ангелина, папанинцы и челюскинцы.
Нашим кумиром был бесстрашный лётчик Валерий Чкалов. Его слова: «Моя жизнь принадлежит Родине», – были так созвучны нашим мыслям и чувствам. Мы готовы были на деле подтвердить вот эти строки из очень популярной песни:

Когда страна быть прикажет героем,
У нас героем становится любой.
 


ГЛАВА ДЕВЯТАЯ


В следующую субботу я поспешил в промтоварные магазины, чтобы купить Тоне хороший подарок. Ах, как хотелось достать что-нибудь серьёзное, значительное, красивое. Я даже мечтал купить ей дорогое платье, совсем не думая о том, как можно купить такую вещь без примерки.
Но увы! Приличного платья я не увидел ни в одном магазине. Я внимательно осматривал полки и вешалки, но ничего подходящего на них не было. Ах, как я был разочарован, как расстроен!
Раздосадованный таким исходом, я уже хотел покинуть магазин, как мне неожиданно повезло. Когда я уже направился к двери, то увидел выходящую из примерочной кабины женщину. Она несла в руках очень красивую крепдешиновую кофточку мягкого салатового цвета. «Вот это вещь!» – подумал я, с завистью глядя на молодую женщину. Я даже остановился от восхищения.
А женщина подошла  к прилавку и сказала:
– Какая жалость! – Тесновата. Нет ли другой такой, но размером больше?
– Нет, это последняя, – ответила продавщица.
Я оценивающим взглядом посмотрел на женщину. Да, рост у неё примерно такой, как у Тони, но фигура поплотнее. Радость вспыхнула у меня в груди, я быстро подошёл к прилавку и попросил:
– Заверните, пожалуйста, эту кофточку мне!
Продавщица, миловидная женщина с бледным лицом и очень подвижными тёмными глазами, внимательно посмотрела на меня и спросила:
– Матери берёшь или сестрёнке?
– Нет, невесте, – признался я.
– Счастливая невеста: дорогой подарок.
Окрылённый такой удачей, я был в отличном расположении духа и благодушно шутил со словоохотливой женщиной:
– Да, очень счастливая: у неё два жениха.
– Вот как! А ты не боишься, что в такой красивой кофточке она выйдет замуж за другого?
– Такой исход очень вероятен, – подтвердил я. – И тут уж ничего не поделаешь.
– Вот-вот, я об этом и говорю.
– У чехов есть очень забавная оптимистическая песенка. Так в ней вот что сказано:

Если к другому уходит невеста,
То неизвестно, кому повезло.

– Похвально! Хоть и молод ты, а котелок варит! – сказала женщина с мягкой улыбкой. – Если твоя невеста не дура, то не должна бы уйти от такого парня.
Она подала мне аккуратно завёрнутый свёрток и добавила:
– Желаю удачи и счастья!
– Большое спасибо! – сердечно поблагодарил я добрую женщину. Не чувствуя под ногами земли, я с драгоценным свёртком помчался в училище.
 


* * *

А в воскресенье я с заветным свёртком поспешил к Тоне. Дверь открыла сама именинница. Одетая по-домашнему, в пёстром халатике и ситцевом фартуке, она выглядела такой простой и милой, что у меня дух захватило от прихлынувшей нежности.
– Ты уже? – спросила она.
– Да, как только нас отпустили, я и отправился к тебе.
– Заходи.
Я перешагнул через порог и тут же неловко сунул Тоне свёрток:
– Поздравляю! Желаю здоровья и счастья!
– Что это? – спросила именинница.
– Мой подарок тебе. Носи на здоровье!
– Ты что это выдумал? Зачем мне подарок? – с явным недовольством говорила она, разворачивая бумагу. – Ты что? Миллионер, чтобы подарки дарить? – продолжала она корить меня и метала сердитые взгляды.
Но вот перед ней во всём блеске раскрылось содержимое свёртка, и сразу красивое лицо её вспыхнуло радостью.
– Где ты достал такую чудесную кофточку?! – воскликнула она, устремив на меня сверкающий взгляд.
– В магазине.
– Вот это да! А я почти каждый день захожу после работы в магазины и ничего не могу купить.
Держа в руках понравившийся подарок, она шагнула ко мне и неловко поцеловала в щёку.
– Подожди меня здесь.
Через несколько минут она вернулась в новом наряде, и я залюбовался ею.
– Ну как? – горделиво прошлась она передо мною.
– Великолепно! Как на тебя шита!
Ах, как я был рад, что так уладил купить эту кофточку: глазомер меня не подвёл.
– И очень тебе к лицу! – добавил я с удовлетворением. Впрочем, это можно было не говорить. Ей всё было к лицу, как сказал поэт Некрасов: «Во всякой одежде красива, ко всякой работе ловка».
Тоня завела меня в знакомую комнату, усадила на диван и подала тяжёлый альбом.
– Извини, мне нужно помочь матери стол приготовить, а ты посмотри наши семейные фотографии.
Она ушла, и я остался один. Только теперь я вдруг понял, что пришёл рано. Ведь она пригласила нас к 14-ти часам, а я заявился почти на час раньше. Выросший в крестьянской семье, я не знал никакого этикета. Тоня и её родители заняты подготовкой стола к торжеству, а я тут заявился совсем некстати.
Мне стало неловко, и я сидел истуканом, пока не обратил внимание на альбом, который держал в руках. Раскрыв его, я быстро забылся, с большим интересом рассматривая фотографии.
Вот сам Григорий Тарасович со своим другом в лихо сдвинутых назад бескозырках. А вот молоденькая Вера Ивановна с длинной косой и робким взглядом деревенской девчонки. А кто эта хорошенькая девочка лет пяти с большим бантом в роскошных волосах? Неужели это Тоня? Да, это, конечно, она, и я с улыбкой смотрел на это милое создание и восхищался им.
Потом мне попалась фотокарточка Тони, где она была в возрасте 15–16 лет. Это уже была Тоня, только совсем юная, тонкая, стройная.
Долго рассматривал я большую фотокарточку выпускного десятого класса, где вместе со своими товарищами были Тоня и Миша. Михаил выглядел здесь очень серьёзным и симпатичным пареньком.
А дальше пошли фотографии ещё более интересные. Я так погрузился в это увлекательное занятие, что не услышал, как пришёл Миронов. Он вручил имениннице шёлковую косынку. Когда Тоня развернула её, косынка вспыхнула синим огнём. Мне показалось, что скромный подарок Миши обрадовал девушку больше, чем моя кофточка.
Тоня накинула косынку на густые локоны и радостно воскликнула:
– Ну, мальчики, вы меня совсем задарили! Спасибо вам!
Всё лицо её сияло, а глаза лучились ярким светом. Ах, как хороша была она в эти минуты!
Скоро нас пригласили на кухню, где и был накрыт праздничный стол. Как только мы вошли туда, Тоня подвела ко мне высокую девушку с худым бледным лицом, густо усыпанным рыжими веснушками, и сказала:
– Это моя подруга. Знакомьтесь.
Девушка смело посмотрела на меня, протянула узкую ладонь с длинными бледными пальцами и тихо сказала:
– Зина.
– Борис, – осторожно пожал я тонкую руку.
Лицо Зины было бы некрасивым, если бы не большие зелёные глаза, которые излучали свет и добро. Очень живые и ласковые, они освещали её худое лицо мягким светом и делали его привлекательным. Рыжие, как огонь, волосы, отливавшие жидким золотом, гладко зачёсаны назад и заплетены в красивую длинную косу.
Меня посадили за стол рядом с Зиной, за ней присела хозяйка, Вера Ивановна. На другой стороне стола, напротив них, разместились Тоня с Михаилом. А передо мной усаживался сам хозяин.
Я никогда не был в гостях за праздничным столом и чувствовал себя не в своей тарелке. Но Григорий Тарасович весело посмотрел на меня, озорно подмигнул, и от этого я немного приободрился. Я с интересом осмотрел уставленный разными закусками стол. В центре его стояли три бутылки: шампанское, ликёр и водка. Вокруг разместились небольшие тарелки с салатом, копчёной и варёной колбасой, окороком, салом и сыром. В большой глубокой миске дымилась тушёная картошка с мясом.
– Ну-ка, зенитчик, открывай шампанское! – весело сказал Григорий Тарасович. – Дай салют в честь рождения нашей дочери!
Михаил встал, взял в широкую ладонь красивую бутылку, ловко снял с неё проволочный колпачок, а затем очень осторожно стал вынимать пробку. И вдруг – бах! Да так сильно, как настоящий выстрел, отчего наша именинница испуганно вскрикнула. Вслед за выстрелом из широкого горла хлынула пена, но Миша стал быстро разливать искрящееся вино по стаканам.
Поднялся отец со своим стаканом в руке и предложил выпить за здоровье и счастье дочери. Все дружно чокнулись и выпили до дна. Я никогда не пил шампанского, и оно мне очень понравилось. Молча закусывали.
Через несколько минут Миша разлил остатки шампанского, и тут совсем неожиданно для меня поднялась Зина. Держа в руке стаканчик, она загадочно обвела всех лукавым взглядом и звонко произнесла:
– Предлагаю выпить за здоровье родителей, Григория Тарасовича и Веры Ивановны, которые вырастили такую прекрасную дочь!
Я отметил про себя, что Зина очень стройна, и у неё лёгкая, красивая фигура. Закусывая, осторожно посматривал по сторонам и заметил, что Тоня старательно ухаживает за Мишей, подкладывает ему кусочки повкуснее и всё побуждает его есть. Михаил держался свободно и ел всё подряд с большим аппетитом.
А меня старательно развлекала Зина. Она почему-то обращалась ко мне на «вы», и это забавляло меня. Наверное, выпитое шампанское сделало своё дело, я почувствовал себя свободнее, скованность пропала, и я охотно разговаривал со своей любопытной соседкой.
– Мне Тоня говорила, что вы школу окончили на одни пятёрки. Правда это?
– Да, это правда. Мне выдали аттестат особого образца.
– Здорово! – восхищалась Зина. – А вот я училась не очень, на тройки и четвёрки.
И словно извиняясь за это, смущённо улыбнулась.
– А здесь учиться трудней?
– Нет, даже намного интереснее.
– И у вас тоже одни пятёрки? – её большие глаза выражали неподдельный интерес.
– Нет. По английскому у меня тройка.
– Вот как? Вы не любите английский? 
– Нет, мне он очень нравится, и нам, будущим морякам, его надо знать хорошо, потому что морская терминология в большинстве своём английская. Но видишь ли, Зина, – доверчиво продолжал я, польщённый вниманием, с каким девушка слушала меня, – в школе я изучал немецкий. Его-то я не любил. А теперь вот приходится переучиваться. Надо тебе сказать, что в немецком самое трудное – это грамматика, а вот в английском – произношение. И пока у меня это плохо получается.
– Получится! – заверила меня девушка. – Только не надо падать духом.
– Да, я думаю, что смогу осилить этот язык. Я обязан это сделать.
И вдруг запела Вера Ивановна. Высоким звонким голосом она пела хорошо знакомую мне «Пряху». Её очень любил мой отец и часто тихо пел, работая за своим сапожным верстаком. После я тоже часто пел эту песню. Она мне очень нравилась. Вот почему я сразу подхватил её слова. Пели все, только Миронов почему-то молчал. Наверное, он не любил петь, а может быть, у него не было голоса, и он стеснялся этого. Знакомая с детства песня как-то приблизила меня к сидевшим здесь людям, я почувствовал себя совсем раскованным.
Когда мы допели эту задушевную русскую песню, Зина грянула очень популярную у нас «Катюшу». Её распевали все и всюду. Я гордился тем, что написал эту знаменитую песню мой земляк, смоленский поэт Михаил Исаковский. Конечно, все её хорошо знали и дружно поддержали Зину. Миша тоже подпевал нам своим баском.
А потом бывший моряк Григорий Тарасович запел про знаменитого «Варяга»:

– Наверх вы, товарищи, все по местам!
Последний парад наступает.
Врагу не сдаётся наш гордый «Варяг»,
Пощады никто не желает.

Эта героическая песня о бессмертном подвиге русских моряков всегда очень воодушевляла меня, и сегодня я пел её тоже с большим подъёмом. Мне было хорошо среди этих весёлых и добрых людей. Я совсем забыл, что в гостях, и перестал стесняться.
После песни Григорий Тарасович встал, взял бутылку с ликёром и наполнил наши рюмки. Он предложил тост за тех, кто в море. Я с удовольствием выпил уже знакомое мне вкусное вино. Я захмелел и осмелел.
Когда все закусили, Вера Ивановна сказала:
– Давайте потанцуем! – и пошла в ту комнату, где я сидел на диване. Мы отправились за ней. Тоня накрутила стоявший на комоде патефон и поставила пластинку. Плавные звуки вальса полились по комнате.
– Дамский вальс! – скомандовала хозяйка.
Зина сразу пригласила меня, и мы закружились по небольшому пространству между комодом и диваном. Комната была просторной, но вдоль стен стояла мебель, и свободного места было не так много.
Зина вся отдавалась танцу и, прикрыв глаза, казалось, всё внимание уделяет музыке. Хорошо танцует Тоня, но Зина удивила меня той лёгкостью, с какой она кружилась со мной. Я с удовольствием вальсировал с ней. Мы почти всё время кружились, и скоро её бледное лицо от быстрого движения разгорелось, на нём выступил лёгкий нежный румянец, отчего оно похорошело. Про себя я отметил, что у неё красивые губы, бледно-розовые, тонкие, плотно сжатые.
В самый разгар вальса Вера Ивановна вдруг скомандовала:
– Кавалеры, вперёд!
И я попал к ней в руки. Стройная и высокая, она выглядела моложе своих сорока лет. Тонкая и гибкая, молодая женщина была, как девчонка-подросток.
– Покружимся? – спросил я.
– Немного можно.
И мы легко и плавно понеслись по кругу.
– Тоня мне говорила, что вы хорошо вальсируете. Теперь я сама в этом убедилась, – сказала она после нескольких кругов. – Я очень люблю вальс. Я ведь тоже выросла в деревне.
– Наверное, и у вас его танцуют в несколько колен? – спросил я с интересом.
– Конечно! Иной раз больше часа один вальс танцуем.
– Тогда давайте и сегодня протанцуем все колена. Командуйте!
– О нет! Я всё уже позабыла.
– Тогда разрешите?
– Да-да, пожалуйста, Боря!
– Кавалеры, вперёд! – скомандовал я, чтобы протанцевать до конца это колено. Теперь я танцую с Тоней. Странно, сегодня меня почему-то охватило волнение, как только я обнял её крепкую фигуру. Разгорячённая танцем, она разрумянилась и ещё больше похорошела. Да, мне хочется с ней танцевать и танцевать, но обязанности распорядителя вальса, которые я добровольно взял на себя, заставляют подать новую команду:
– Вальс со своими!
И Зина с радостной улыбкой бросается в мои объятия.
Я начинаю припоминать одно колено за другим и зычно командую:
– Прогулка! – все идём по кругу парами, кавалеры держат своих барышень под руку. Прогулка удобна для передышек, и я не спешу подавать новую команду. Немного отдохнув, снова продолжаю:
– Барышни – вправо, кавалеры – влево! – Все выстраиваются друг против друга.
– Вальс справа! – Начиная справа, поочерёдно танцует каждая пара. Это колено удобно тем, что нет большой сутолоки на кругу.
– Вальс слева! – То же самое начинаем с левой стороны.
– Вальс на выбор! – Каждый кавалер по очереди кружится с любой барышней.
– Вальс со своими!
И снова:
– Прогулка!
На этот раз мы прогуливаемся подольше, надо отдохнуть, потому что впереди у нас ещё много колен. Но вот я опять командую:
– Барышни – вправо, кавалеры – влево! Вальс – «Слёзы»! – Два кавалера берутся за руки и поднимают их повыше. Третий, опираясь на их плечи, перепрыгивает через это препятствие, выбирает себе любую барышню и танцует с ней. И так все кавалеры поочерёдно танцуют с барышней на выбор.
– Вальс «Счастье»! – Барышни по одной выходят на середину с носовым платком в руках, кавалеры её окружают, а она бросает платочек вверх. Кто его подхватит, тот с ней и танцует.
Зина старательно бросила платочек в мою сторону, я словил его, и мы закружились. Тоня бросила платочек повыше, в сторону Михаила, но я быстро подпрыгнул и перехватил это счастье. Вера Ивановна подбросила свой платочек просто вверх. Я так разошёлся, так осмелел, что опять ловко подпрыгнул и схватил его. Так я один протанцевал  с тремя нашими барышнями.
Не знаю, все ли двенадцать колен я вспомнил и осуществил во время этого удивительного вальса, но интересный танец длился больше часа. Все очень устали и сразу повалились отдыхать. Мы с Зиной оказались рядом с диваном, на который тут же и плюхнулись. Тоня с Мишей устроились на кровати. Родители Тони уселись на старенькие венские стулья по обе стороны комода.
– Ну, братишка, совсем ты уморил стариков своим бесконечным вальсом! – одобрительно произнёс Григорий Тарасович.
– Зато молодость вспомнили! – сказала Вера Ивановна с мягкой доброй улыбкой, обмахиваясь обшитым красивыми кружевами платочком. Её чистое белое лицо тоже слегка разрумянилось. – Молодец, Боря!
Все одобрительным гулом поддержали её. Эта похвала матери любимой девушки для меня значила очень многое. Я находился на седьмом небе. Все смотрели на меня ласково, я оказался в центре внимания и был счастлив и горд. Голова приятно кружилась не то от вина, не то от вальса, а может быть, от неожиданного успеха.
Да, сегодня мне очень повезло. Я никогда не думал, что так хорошо, так свободно буду себя чувствовать в гостях у чужих людей. Но люди-то эти оказались совсем не чужими. Простые, добрые, гостеприимные, истинно русские, они очень располагали к себе и были такими родными и близкими. Вот почему я чувствовал себя, как дома, легко и свободно.
Зина старательно ухаживала за мной, и это мне льстило.
– Вам, наверное, нравилось на ваших вечеринках? – спросила она с нескрываемым восхищением, устремив на меня сверкающий взгляд своих больших зелёных очей. – Весело там?
– Очень! – ответил я уверенно. – Там интересные танцы: вальс, полька, краковяк, увлекательная кадриль. А в перерывах устраивают забавные игры, поют. В общем, веселятся от души.
– Давайте споём что-нибудь, – предложила девушка.
– Эх, зря я гитару не прихватил! – сказал я с сожалением.
– А вы и на гитаре играете? – спросила моя собеседница, и её большие глаза распахнулись ещё шире то ли от удивления, то ли от восторга.
– Да, немного играю. В общем, пока учусь ещё.
– Одну минуточку! Я скоро вернусь.
Она легко встала, высокая, тонкая, с золотистой косой ниже пояса, такая стройная, изящная, что я невольно отметил: у неё очень красивая фигура и очень лёгкая стремительная походка. Она быстро вышла из комнаты и минут через десять вернулась с гитарой в руках.
Старенькая, с потёртыми боками, гитара эта показалась мне какой-то маленькой и никудышной. Но когда я взял несколько аккордов, а потом быстро пробежал пальцами сверху вниз, старенький инструмент этот, видавший виды, запел вдруг так молодо, так звонко, что я улыбнулся от удовольствия. Все затаили дыхание и устремили на меня пытливый взгляд, словно ждали от меня каких-то чудес.
На минуту я задумался: что сыграть такое интересное, захватывающее? Потом вдруг смело решил: э, попробую-ка я новую песню, ставшую теперь любимой для меня. И я тихо запел, аккомпанируя на звучном инструменте:

Любовь нечаянно нагрянет,
Когда её совсем не ждёшь.
И каждый вечер сразу станет
Так удивительно хорош,
И ты поёшь…

Зина сразу подхватила новую песню, она уже знала её слова. Тоня встала и подошла к нам. Опершись на плечо подруги, она тоже пела с нами. И Михаил подошёл к нам и стал рядом с Тоней, но не пел. Может быть, он не знал ещё слов. А вот девушки уже успели разучить этот новый романс Утёсова. Он часто звучал со стоявших в бухте кораблей и стал, наверное, самым популярным в нашем городе.
Кончилась песня, и все дружно зааплодировали мне. Зина старалась больше всех и совсем оглушила меня своими азартными хлопками. А Тоня, обдав меня голубым теплом своих чудных очей, с чувством сказала:
– Какой ты молодец, Боря!
Даже Михаил одобрительно похлопал меня по плечу.
Ободрённый таким успехом, я решил сыграть и спеть известный всем старинный вальс «Дунайские волны», который научился играть ещё дома. Мне очень нравились его проникновенные слова и очень мелодичная, задушевная музыка:

Ночь светла, над рекой
Тихо светит луна,
И блестит серебром
Голубая волна.

Этот вальс знали все и дружно мне подпевали. Ах, как слаженно, как хорошо мы пели! И совсем рядом была милая Тоня. Её полураскрытые алые губы были так близко, что их можно было поцеловать. Я вдыхал волнующий аромат её кудрявых волос, слышал мягкий, певучий голос. Синие глаза её распахнулись, и из них струился волшебный свет.

В эту ночь при луне,
На чужой стороне,
Милый друг, нежный друг,
Вспомни ты обо мне!

– У вас дома, наверное, осталась невеста? – спросила Зина, когда мы допели вальс.
– Нет, не успел ещё завести таковой, – ответил я и улыбнулся этой словоохотливой девушке.
– Странно, вы пели с таким чувством, что я сразу подумала: у вас там кто-то есть.
– Ничего странного в этом нет, дорогая Зина.
– Неужто вы никого не любили?
Было удивительным, что сегодня меня нисколько не смущали такие щекотливые вопросы. Они даже забавляли меня. Я находился в каком-то игривом настроении. И я не шутил, а говорил правду.
– Почему не любил? – ответил я Зине без всякого смущения. – Очень часто влюблялся, но мне чертовски не везло: любовь моя всегда была безответной. Когда я учился в девятом классе, то по самые уши влюбился в молоденькую учительницу-полячку. Она откуда-то приехала к нам в школу и преподавала биологию в 5–7 классах.
Девушка была так красива, что описать невозможно: нежное, очаровательное лицо, роскошные светло-русые волосы и ярко-голубые глаза с золотистыми огоньками. Это была сошедшая со знаменитого полотна Рафаэля живая Мадонна. В первый же месяц все парни старших классов безнадёжно влюбились в неё. А я, наверное, сильнее всех.
– Ну, а она? – нетерпеливо перебила меня Зина.
– Она? – переспросил я. – А она через год вышла замуж за нашего завуча. Причем, он совсем не был красавцем. Просто очень хороший молодой человек.
– Это же надо! – с чувством досады произнесла Зина, а потом опять стала допытываться:
– Вы такой… видный, – она хотела, наверное, сказать «красивый», но постеснялась. – Неужели никто вас не любил?
– Многие любили. Только они мне не нравились. А те, что нравились, не смотрели даже в мою сторону. Вот, дорогая Зина, какой жизненный парадокс у меня получился. Мой великий земляк, адмирал Нахимов, был холостяком. Такая же участь, видимо, ждёт и меня.
Тоня смотрела на меня широко раскрытыми глазами, будто видела впервые. В них можно было прочесть нескрываемое восхищение. И тут я лихо сыпанул задорное флотское «Яблочко» и громко запел:

Эх, яблочко, ты запретное,
Ой, любовь ты моя безответная!
Эй, яблочко, сбоку зелено,
Ах, любить мне тебя да не велено!
Эх, яблочко, сбоку красное,
Ой, любовь ты моя разнесчастная!

В этих шутливых припевках была доля правды. Я, действительно, пережил безответную первую любовь. И вот теперь вторая, более сильная, тоже грозила стать безответной. Видимо, судьба моя такая несчастливая. Не зря в народе говорят: «Не родись красивым, а родись счастливым».
Чтобы развеять тоску от первых припевок, я весело добавил:

Эх, яблочко, куда котишься?
Зине в рот попадёшь – не воротишься!

Девушка весело рассмеялась, поднялась и тихо пошла по кругу, постукивая каблучками в такт музыке. Пройдя два-три круга, она остановилась против Григория Тарасовича и, приглашая его на пляску, сыпанула вдруг такую дробь, что у меня дух захватило от удивления.
Бывший моряк как-то лукаво посмотрел на девушку снизу вверх, потом взмахнул руками и с места пошёл на неё вприсядку. А Зина вдруг бесом завертелась вокруг него, выбивая чечётку, и золотистая коса её так и носилась по комнате.
«Ах ты, Зинка-корзинка!» – восхищался я девушкой, раскрывшей вдруг перед нами свой талант. Высокая и стройная, со сверкающими большими глазами и разгоревшимся на худом лице румянцем, стремительная и гибкая, она была чертовски хороша сейчас! Ах, как они плясали, как лихо плясали! Я очень жалел, что не умел плясать этот зажигательный танец моряков. Но я обязательно научусь! Какой же моряк без «Яблочка»?!
Ах, как было хорошо здесь, как весело! Я был в восторге. С Зиной я чувствовал себя легко и свободно, и попросил её поучить меня танго и фокстроту. Эти западные танцы я исполнял не совсем уверенно. А в Севастополе их танцевали очень часто. Да и не один же вальс танцевать всё время! Девушка с радостью согласилась и очень старательно учила меня, довольная тем, что я теперь танцую только с ней.
А в один из перерывов между танцами Зина опять очень удивила меня. Когда мы сели на диван, она вдруг небрежно взяла в руки гитару и тихо заиграла знакомую мне мелодию. Я где-то её слышал, но не мог припомнить. Но когда Зина запела, я сразу вспомнил: да, это были очень трогательные «Качели»:

Тихо и плавно качаясь,
Горе забудем вполне.
Отдыхом всласть наслаждаясь,
Мы гимн поём весне.

Слышен нам голос свирели,
Слышен таинственный звон.
Мерно качайтесь, качели,
И сладкий навейте вы сон.

За танцами и весельем не заметили, как наступил вечер. Вернувшаяся с кухни Вера Ивановна нажала пальцами на выключатель, и яркий электрический свет заставил нас зажмуриться. Все весело рассмеялись. А хозяйка пригласила нас к столу:
– Пора подкрепиться, а то вы совсем с ног свалитесь, – ласково сказала она и пошла опять на кухню.
Мы дружно двинулись за ней, потому что сразу почувствовали, что изрядно проголодались. Подкрепиться, конечно, следовало. Как только подошли к столу, ароматный пар от горячих котлет ударил в нос, ещё сильнее возбуждая аппетит. Рядом с котлетами стояли румяные пирожки.
Все уселись на свои места, а Григорий Тарасович разлил остатки ликёра в рюмки женщинам и Михаилу, потом взял в руку бутылку водки и, озорно подмигнув мне, тихо сказал:
– А мы, братишка, выпьем беленькой, нашенской.
Я не возражал. Я был в таком приподнятом расположении духа, что совершенно не думал, что мне пить и сколько можно выпить.
Как-то совсем неожиданно для меня  поднялась сама именинница. Держа в руке рюмку с красиво переливающимся на свету лимонным ликёром, она обвела нас немного смущённым сверкающим взглядом и взволнованно сказала:
– Я хочу от всего сердца поблагодарить дорогих наших гостей за щедрые подарки и добрые пожелания. Я очень тронута этим, дорогие друзья! Спасибо папе и маме за то, что они устроили мне такой торжественный праздник! А тост я хочу поднять за здоровье нашего друга, Бори Новикова. Пусть он всегда будет таким весёлым и жизнерадостным, как сегодня!
Все одобрительно загудели и, обращаясь ко мне со словами приветствия, дружно чокнулись.
Я, признаться, никак не ожидал такой открытой похвалы в мой адрес. И от кого? От той, на которую я готов молиться с утра до вечера. Я, конечно, был счастлив. О, этот тост будил во мне большие надежды. Вот почему я одним махом опрокинул в рот светлую вонючую жидкость. Водка обожгла всё во рту, была горька и противна, но я не подал никакого вида, даже не поморщился, только стал поспешно заедать сочной котлетой.
Все проголодались и теперь ели с большим аппетитом, изредка перекидываясь отдельными фразами. Я захмелел, язык мой развязался, и я часто обращался к бывшему моряку с разными вопросами. Григорий Тарасович мне охотно отвечал. Видя его расположение ко мне, я настолько осмелел, что спросил:
– А где вы встретились с Верой Ивановной?
– Э, братишка, это очень интересная и поучительная история – любовь с первого взгляда! – он самодовольно усмехнулся, вспоминая прошлое, и продолжал:
– Вот, послухай, как это всё удивительно получилось. Вместе со мной служил на крейсере Павел Глебов. Сам он из Вологодской деревни. Мы с ним были комендорами на одном орудии. Славный был парубок – простота! Крепко мы с ним сдружились, на корабле были неразлучны и в увольнение тоже ходили вместе.
И вот однажды показывает мне Павел свою сестру на фотокарточке. Глянул я: стоит молоденькая девица, светленькая такая, и за перекинутую через плечо косу держится, словно бы упасть боится. Взгляд такой скромный, светлый.
Понравилась мне Вера, и я написал ей письмо. Скоро и ответ получил. Так у нас с ней переписка завязалась. А как подошёл мне отпуск, я и говорю Павлу:
– Бери и ты отпуск – поедем Веру сватать!
– Да ты всерьёз или шуткуешь?
– Всерьёз, Паша, всерьёз, – говорю я ему.
– И что ты думаешь? Повезло мне. Выпросил Глебов отпуск у командира, и мы махнули с ним в Вологду.
По дороге заехали на пару дней ко мне – стариков очень хотелось увидеть. Да и родительское благословение на женитьбу надо было попросить. Батько сразу дал согласие, а мамка залилась горькими слезами и говорит:
– Милый Гришенька, сокол ты наш ненаглядный! На кой же ляд ехать в сваты на край света, когда в станице своих девок целый хоровод – выбирай любую кралю!
Я с большим вниманием слушал этот увлекательный рассказ, боясь проронить хоть одно слово.
– Но не послухал я маму, – продолжал Григорий Тарасович, – и поехали мы с Павлом в его деревню. И веришь ли, Боря, как глянул я на Веру, так и сказал себе: да, Гришуха, это она, твоя суженая.
Через три дня свадьбу сыграли, и привёз я свою плотвичку беленькую да голубоглазую в Севастополь. Война только кончилась, разруха в городе, и с огромным трудом нашёл я угол за большую плату. А как дочь родилась у нас, дали нам комнатёнку в бараке.
Я на сверхсрочную на крейсере остался, а Вера устроилась на макаронную фабрику. И так славно зажили мы с ней в любви да согласии, что любо-дорого!
Он налил наши рюмки и сказал: «Девки пить не будут, Михаил тоже, а мы, братишка, давай выпьем за мою ненаглядную Ивановну. За её верность и любовь чистую».
Захмелевший, счастливый, он перегнулся через стол ко мне поближе и шёпотом заговорил:
– Ах, Боря, как мне в жизни повезло, очень надёжная мне жёнушка попалась! А уж рукодельница какая и хозяюшка расчудесная!
И он ласково, нежно посмотрел на свою беленькую Веру, потом сильно, со звоном стукнул мой стаканчик своим и выпил до дна. Я последовал его примеру.
Я сильно захмелел и стал смелым и самоуверенным.
– А Тоня ваша – тоже прелесть! – сказал я подвыпившему отцу.
– Антонина? – Принцесса! – он с лаской и любовью глянул на дочь-красавицу, подмигнул ей и спросил меня:
– Нравится?
– Очень! – признался я.
– Да, Борька, ты мне тоже ох как нравишься! Но видишь ли, братишка, у неё уже есть жених. По всему видно, что она крепко его держится. С Михаилом у них дружба давняя. Так что ты им не мешай! Помни: где два, там третий – лишний!
– Ну, мы ещё посмотрим, кто лишний! – как заяц во хмелю, запальчиво ответил я.
– Борис, не дури! Так не годится. Это не по-нашенски, не по-моряцки. Отстань, не сбивай Антонину! Разве мало хороших девок? Да за тебя любая пойдёт!
– Не нужна мне любая! – упрямо твердил я своё. Я был пьян и плохо соображал, что говорю.
– Вот хотя бы Зинка, – продолжал Григорий Тарасович. – Чем не девка? Ты не смотри, что она рыжая! Никакого баловства не позволит. Э, братишка, этой девке цены нет! Уж она-то никогда не подведёт. Она тебе до гроба служить будет, как верная собака.
– К чёрту Зинку!
– Ладно, Боря, – миролюбиво сказал он, – сегодня мы, так сказать, на взводе, а завтра ты это всё обмозгуй на светлую голову. Я тебе, сынок, от души это советую. А теперь давай-ка по последней на дорожку, а то тебе в училище пора, скоро отбой.
Он разлил в рюмки остатки водки, высоко поднял свой стаканчик и звонко запел старинную шотландскую песню:

– Выпьем, ей-богу, ещё!
Бетси, нам грогу стакан!
Последний в дорогу.
Бездельник, кто с нами не пьёт!

Я тоже заорал во всё горло, с трудом приподнимая свою рюмку:

– Налей, налей бокалы!
Кто врёт, что мы, брат, пьяны?
Мы веселы просто, ей-богу.
Ну кто так бессовестно врёт?

Мы звонко чокнулись и выпили. До закуски я уже не смог дотянуться. Голова стала тяжёлой и непослушной. Она опустилась на стол, и я тотчас отключился.
Когда я очнулся, то не сразу понял, что со мной и где я нахожусь. Было темно и тихо. Я ощупал вокруг себя и понял, что лежу на диване в одежде, но без ботинок. В темноте, на стуле, у самого изголовья, белела моя бескозырка. Я всё вспомнил. Густая краска стыда горячей волной залила моё лицо. К счастью, этого никто не мог видеть.
Я спустил ноги, сел и начал в темноте разыскивать ботинки. Я быстро их нащупал и стал обуваться. И вдруг среди ночной тишины услышал голос Михаила. Он доносился с кухни. Я не разобрал его слов и, затаив дыхание, напряг слух.
– А что я буду делать на твоей батарее? – отчётливо услышал я вопрос Тони.
– Что? – переспросил Миронов и, видимо, задумался; потом, после небольшой паузы добродушно рассмеялся и добавил: – Детей будешь рожать.
– Ну, берегись! – весело засмеялась Тоня. – Нарожаю я тебе кучу мальчиков и девочек.
И они затихли, наверное, целовались. Я вскочил, как ужаленный, пулей вылетел на улицу и быстрыми шагами, почти бегом, устремился в училище. Я шёл всё быстрей и быстрей, словно кто-то невидимый подгонял меня сзади кнутом. В висках громко стучало: «Третий – лишний! Третий – лишний!»
О, наивный глупец! Безумец! На что надеялся? Чему верил? Нет, с этим всё кончено! Прав великий Тургенев: «Нечего лепиться к краешку чужого гнезда…»
С этим решением я ворвался на контрольно-пропускной пункт, всполошив там дремавших дежурных. Дежурил знакомый мне по прошлогодним летним лагерям лейтенант Зайцев. Он был там командиром взвода.
– Новиков? – удивился Зайцев.
– Так точно, товарищ лейтенант! – гаркнул я во всё горло.
– Откуда это ты так поздно?
– От тёщи, товарищ лейтенант!
– Э, голубчик, да ты, кажется, пьян?
– Так точно! Пьян, товарищ лейтенант!
– Ну, иди спать, завтра разберёмся!
– Есть, товарищ лейтенант! – лихо приложил я руку к бескозырке и послушно отправился в кубрик.
В кубрике все спали. Дремал за своим столом и дневальный, и я благополучно прошёл мимо него к своей койке. Быстро разделся, но уснуть не смог. Первый раз в жизни напился и напился, как сапожник, до потери сознания! И было больно за то, что мои надежды на взаимную любовь лопнули, как мыльный пузырь.
 


ГЛАВА ДЕСЯТАЯ


За опоздание с увольнения и пьянку я ждал сурового наказания. Скорее всего упекут суток на десять, а то и больше, на гауптвахту. Что ж, надо отвечать, раз заслужил. Я был готов ко всему. Но наш добрый, умный, чудесный командир роты, старший лейтенант Немыкин, поговорив со мной с глазу на глаз, обошёлся очень милостиво: я лишался трёх увольнений, и был, конечно, доволен таким наказанием. Гауптвахта привела бы к пропуску учебных занятий и была похожа на тюремное заключение, что очень бы унизило меня.
А запрет на увольнение меня даже обрадовал: теперь есть причина не встречаться со своими друзьями. Тысячу раз прав Григорий Тарасович: где два, там третий – лишний. Так что увольнения мне теперь ни к чему. Дружба моя с Тоней и Михаилом кончилась. Да, долг чести велел не мешать этому хорошему парню. За время знакомства с ним я убедился, что Миша достоин такой прекрасной девушки. Чем не муж? Крепок, умён, честен. А с лица воду не пить. Да и не урод же он, нормальный мужчина.
А для меня всё кончено. Незачем путаться у них под ногами. Я обязан погасить свои чувства. Я выброшу из сердца эту странную любовь! Всё! С этим покончено! С глаз долой и из сердца вон! После трёх очередей я вообще перестану увольняться и постараюсь забыть Тоню. Хороша Маша, да не наша.
Однако легко было вот так разумно и по совести решить это, но не легко было забыть синеглазую красавицу, любовь к которой сильно засела в моём сердце.
Ах, какая это была тяжёлая, тоскливая неделя! Даже на занятиях я только и думал о случившемся, и тоска сжимала моё несчастное сердце. Самый интересный материал не увлекал меня, ничто не шло на ум. Я ничего не соображал. Всё валилось из рук.
А вечерами, когда все собирались под раскидистым каштаном на спевку, я уходил отсюда подальше, чтобы не слышать страстных романсов о любви. Даже в библиотеке не находил я забвения. Ни одна самая интересная книга не захватывала меня, не отгоняла тягостных дум.
Было обидно и горько от сознания того, что вот и опять любовь моя оказалась безответной. И какая любовь! Разве её можно сравнить с тем лёгким увлечением, какое было у меня в школе? Нет, теперь это была настоящая страсть, которую я никак не мог погасить.
Ах, как мучительно долго тянулась эта неделя! Я нигде не находил себе покоя. А в субботу, когда все ушли в увольнение, я не знал, куда мне деться.
После ужина долго валялся в койке, чего раньше никогда не делал. Но и тут меня преследовали тоскливые думы. Я встал и решил побродить по улице и полюбоваться красотой моря. Может быть, оно отвлечёт меня от мучительных переживаний.
Я вышел на плац и сразу увидел синий простор до самого горизонта. Погода была чудесная. В небе – ни облачка. Солнце ослепительным огненным шаром висело в жидкой голубизне и щедро поливало синюю рябь моря золотистыми бликами. Недалеко от берега над морем носились белокрылые чайки. Я залюбовался открывшейся передо мной картиной и сразу забылся.
Но вот совсем близко, со стоявшего внизу, в Южной бухте, корабля поплыла грустная мелодия, и мягкий, очень чистый мужской голос тоскливо запел, словно заплакал, хорошо знакомое танго:

Утомлённое солнце
Нежно с морем прощалось.
В этот час ты призналась,
Что нет любви.

Мне немножко взгрустнулось,
Без тоски, без печали.
В этот миг прозвучали
Слова твои.

О, счастливец! Ему только взгрустнулось, а у меня сердце разрывалось на части! Как жить дальше? Без любви, без надежды?
Подгоняемый печальными звуками песни, я почти бегом вернулся в кубрик. Сел на кровать, раскрыл книгу и хотел углубиться в чтение, но в голову лезло совсем другое.
В это время подошёл дневальный и сказал, что меня вызывают на проходную КПП. Я быстро вскочил и торопливо зашагал туда, забыв надеть бескозырку. Я лихорадочно думал, кто бы это мог быть? Неужто Тоня с Михаилом? Если это они, то надо вернуться обратно. Ведь всё уже решено. «Возврата нет, и нет любви». Но ноги несли меня к железным воротам.
Скоро сквозь их решётку я увидел одинокую фигурку девушки и сразу узнал её. Да, это была Тоня. Она стояла вполоборота в позе ожидания, смотрела в сторону Южной бухты и не видела моего приближения.
Что делать? Бежать обратно? Спрятаться от неё? Увы! Я не мог с ней не встретиться, потому что не мог жить без неё. Я бегом бросился к воротам и готов был проскочить сквозь их железную решётку, если бы мог. Я ухватился обеими руками за толстые прутья, просунул между ними голову насколько мог, и радостно крикнул:
– Тоня!
Она вспугнутой птицей метнулась ко мне, и сердце моё снова сладко таяло в груди под волшебными лучами её чудесных синих очей.
Она тоже ухватилась за прутья чуть пониже моих рук и, казалось, в радостном порыве расцелует меня. Но что-то удержало её от этого, она только тихо выдохнула:
– Здравствуй.
– Здравствуй! – радостно ответил я. – А где Миша?
– Уехал на практику на зенитную батарею.
Не знаю, наш ли порыв навстречу друг другу или красота Тони тронули сердце помощника дежурного по контрольно-пропускному пункту, наблюдавшего за нами из открытых дверей своей будки, но он вышел на крыльцо и тихо сказал мне:
– Выйди на полчаса. Только никуда не отлучайся. Посидите вот на той скамейке, – указал он рукой.
Я горячо его поблагодарил и поспешил к Тоне. Мы уселись на скамейке рядышком, радостные, взволнованные, счастливые. От переполнивших меня чувств я боялся пошевелиться, не только говорить.
– Ты на гауптвахте? – первой прервала молчание Тоня.
– Нет. Если бы я был на «губе», то меня сюда не пустили бы. Я легко отделался: три увольнения.
– Ты прости меня, Боря. Это я во всём виновата. Бал затеяла, как какая-нибудь аристократка! Зачем? Подумаешь – день рождения!
– Нет, нет! – категорически протестовал я. – Ты тут ни при чём. Наоборот, праздник получился чудесный: так хорошо было, так весело! Я ведь раньше совсем не выпивал. Помню, на выпускном вечере в первый и последний раз попробовал немного вина. А тут словно бес какой меня подмывал: пил, как воду, а не думал, дурья голова, чем всё может кончиться.
– Это папка виноват. Мы ему уже дали нагоняй. Зачем он всё подливал тебе и подливал? Прости его, Боря!
– Батя у тебя замечательный – добрая душа! Он ведь от всего сердца угощал меня. А я вот совсем о последствиях не думал. Ну, да что об этом говорить? Это мне урок на всю жизнь! Спасибо тебе, что пришла!
– Зина тоже хотела прийти, но постеснялась. Привет тебе передала.
– Спасибо. Только вот что я тебе скажу: если бы не ты, то тогда, конечно, была бы Зина.
И тут прорвалось то, что я так долго сдерживал. Я схватил её руку и прижал к своей груди:
– Я не могу без тебя! Я люблю тебя, Тоня! – воскликнул я и стал страстно, исступлённо целовать её руку.
Захваченная врасплох таким поступком, она не шевелилась, потом горячо зашептала:
– Не надо… На нас смотрят… – и стала полегоньку освобождать свою руку. Я выпустил её и воскликнул:
– Пусть смотрят! Пусть знает весь мир, как я люблю тебя!
Я выпалил это залпом, и залп этот, кажется, попал в цель. Тоня, как подстреленная птица, сидела, низко опустив голову, и не могла произнести ни слова. На лице её переливался румянец сильного волнения. Волнение это мешало, видимо, говорить ей. Но скоро она справилась с ним и, не поднимая головы, заговорила:
– Спасибо тебе, Боря, за такие чувства! Я знала об этом… Ты мне тоже нравишься. Ты красивый  и умный, честный и добрый! Я, наверное, тоже люблю тебя. – Потом она распрямилась и смело посмотрела мне в глаза. – Но я не могу бросить Михаила! Ты ведь знаешь, какую он пережил трагедию?
– Нет, не знаю.
– Как?! Разве он не рассказывал тебе о своих родителях?
– Нет. Я как-то спросил его на пляже, кто его родители, так он очень сердито ответил, что нет у него родителей, он сирота.
– Да, он в страшном тридцать седьмом году остался сиротой. А о трагической участи отца и матери он не хочет рассказывать, ему очень больно говорить об этом. Да и небезопасно. Ведь у нас все верят, что Сталин расправляется с врагами народа. А кому хочется быть сыном врага народа?
– Расскажи мне, пожалуйста, об этом, – попросил я.
– Да, конечно, я расскажу тебе об этой страшной трагедии.
Она помолчала, собираясь с мыслями, и продолжала:
– Отец Миши, капитан второго ранга Николай Михайлович Миронов, командовал крейсером.
– Вот как?! – удивился я.
– Да, это был талантливый командир и отважный моряк. Под его командованием корабль был одним из лучших на Черноморском флоте. Слава о нём гремела не только в Севастополе.
И вдруг в том страшном тридцать седьмом командира крейсера Миронова схватили на квартире ночью и куда-то увезли.
Мать Михаила, директор средней школы, хорошо знала, что муж сутками пропадал на крейсере, все силы, ум и знания отдавая подготовке личного состава. Она знала о его преданности флоту и Родине, и вначале наивно думала, что это какая-то нелепая ошибка, всё скоро образуется.
Но шли дни, а от мужа ни одной весточки. Это стало её беспокоить. Она обращалась с вопросами к его друзьям и сослуживцам, но те сами только руками разводили.
Через некоторое время Миронову вызвали в гороно и зачитали приказ об освобождении от должности директора. А ещё через несколько дней её с сыном выселили из хорошей двухкомнатной квартиры в центре города и поселили у нас в слободе в аварийном бараке.
Все эти беды свалились на слабые плечи женщины, и она была в отчаянии. Но это была мужественная женщина и решила бороться до конца. Она пробилась на приём к Командующему флотом.
– Где мой муж? – спросила она вице-адмирала.
Октябрьский ответил, что он и сам встревожен таким неожиданным поворотом, но ведь этим занимается НКВД, который ему неподотчётен. Он посоветовал съездить в Симферополь, в областное управление внутренних дел.
Она так и сделала. В управлении Миронову встретили очень холодно и без обиняков цинично заявили, что муж её – враг народа, и он расстрелян.
– Как расстрелян? – вскричала поражённая такой страшной вестью женщина и без сознания рухнула на пол.
Её бесцеремонно облили холодной водой, привели в чувство и вытолкали на улицу.
Приехав домой в ужасном состоянии, она не смогла перенести такого горя и сошла с ума. Скоро она умерла в психиатрической больнице.
Миша остался один, стал сиротой. Приехавшая на похороны сестра матери хотела увезти его в Киев, но он не захотел оставлять родного Севастополя, где теперь была могилка его любимой матери. Он попросил только тётю помочь ему закончить школу.
Я познакомилась с Михаилом в том злополучном году, когда он пришёл к нам в девятый класс. Он скоро привязался ко мне, а я старалась лаской и вниманием облегчить его боль. Потом стала приглашать домой. Мой отец хорошо знал и очень уважал моряка Миронова, и потому был ласков с его сыном. Ну а мама, по своей доброте и чуткости, старалась заменить ему мать. Миша очень привязался к нашему семейству. Это, наверное, и помогло ему перенести это страшное горе.
Я слушал Тоню с огромным вниманием. Мне казалось, что она читает мне страшный фантастический рассказ. Я никак не мог уяснить причины столь невероятной истории, её жестокой правды, и спросил девушку:
– Неужели до сих пор неизвестно, за что расстреляли отца Михаила?
– Известно. – Ни за что!
– Как ни за что? Разве можно ни за что расстрелять хорошего человека?
– Выходит, что можно. Отец мой года два тому назад разговаривал об этом со старпомом Миронова, когда крейсер ремонтировался у них на морзаводе. Старпом когда-то был командиром БЧ-2 на крейсере «Коминтерн» и хорошо знал папку. И вот что по секрету рассказал он ему: как-то на совещании у Командующего, во время перерыва, у командиров кораблей зашёл разговор о Сталине. Ну, отец Миши и скажи: «Мы сами так возвысили Сталина, что он стал для нас великим вождём народа, а истинного вождя, действительно великого Ленина начинаем забывать».
И кто-то донёс об этом разговоре куда нужно. Из зависти, конечно. И вот вся вина капитана второго ранга Миронова. Вот за что и расстреляли его.
– Да разве можно в нашей свободной стране за правду губить человека? – возмущался я. 
– Выходит, что можно.
– Это просто невероятно!
– Невероятно, но факт! – произнесла Тоня эту крылатую фразу и замолчала.
– Но это ещё не всё, – снова заговорила девушка через минуту. – Миша мечтал стать моряком, таким же отважным, как был его отец. После десятилетки он подал документы в твоё училище. Но его не приняли туда из-за отца, хотя всем известно, что сын за отца не отвечает. Даже в зенитное он попал с большим трудом. Если бы не начальник гарнизона, который хорошо знал и уважал его отца, то и сюда его бы не приняли.
Вот сколько перенёс наш Михаил. Но, как видишь, он всё это стойко и мужественно выдержал, как настоящий мужчина. Думаю, что и я помогла ему в этом. Вот почему я не могу его оставить, Боря, – закончила она свой рассказ и опять опустила свою кудрявую головку. Мы долго молчали.
– Значит, между нами всё кончено? – угрюмо спросил я после продолжительной паузы.
– Почему кончено?! – воскликнула она весело. – Мы останемся друзьями!
Девушка встала, обняла меня рукой за шею, крепко поцеловала прямо в губы и побежала прочь.
Это было так неожиданно, что я совсем растерялся, вскочил на ноги и смотрел ей вслед, раскрыв рот от удивления и восторга. Отбежав шагов десять, Тоня остановилась, повернулась ко мне и приветливо помахала поднятой над головой рукой. Возбуждённая, сияющая, она была так обворожительно прекрасна! О! Как я любил её!
– До встречи! – сказала она громко.
– До скорой встречи! – крикнул я ей в ответ и, счастливый, вернулся в кубрик.
Её неожиданный приход в училище, этот горячий поцелуй и как бы невзначай оброненные слова: «Я, наверное, тоже люблю тебя» – вновь пробудили во мне надежду. Я снова обрёл смысл жизни. От моей хандры ничего не осталось.
Я снова буду рядом с этой чудесной девушкой, я буду видеть её милое лицо, буду смотреть в её синие глаза, и пусть всегда льётся на меня их лучистый свет!
Вечером я долго не мог уснуть. Не давала покоя страшная участь родителей Михаила. Теперь я понял, почему он такой серьёзный, сдержанный, неразговорчивый. И стала ясной его злость на Сталина.
Конечно, Сталин не мог не знать о массовых арестах и многочисленных расстрелах. Значит, он тоже соучастник всех этих злодеяний. Было очень стыдно за руководителя ленинской партии и единственного в мире социалистического государства, ведь все мы считали его признанным вождём, верным продолжателем дела Ленина. И ещё ниже пал в моих глазах этот кумир.
Чтобы отогнать эти невесёлые думы, я начал подсчитывать, сколько дней осталось до встречи с Тоней. И выходило, что совсем немного – одна неделя! Сегодня я уже отсидел в училище одну очередь. О! Это была очень счастливая очередь! Я увидел любимую девушку и так много узнал от неё. После этой чудесной встречи все мои тягостные переживания рассеялись. А завтра пройдёт вторая очередь. Третья – последняя – в следующую субботу. А в воскресенье мы снова вместе!
Да, мы останемся друзьями с этой милой, дорогой мне девушкой. И это утешало меня. Теперь я ценил её ещё больше за её верность и постоянство! Ах, какая чудесная девушка! Счастливый Миша! Что ж, он заслужил такую любовь, он её выстрадал. С надеждой на скорую встречу я уснул крепким сном.
 


ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ


Но надежды на скорую встречу с Тоней не оправдались. В понедельник объявили, что мы выезжаем на практику на учебную береговую батарею, а во вторник мы уже были за Щитовой бухтой, где на ровной площадке невысокого берега разбили свой палаточный лагерь. Издали два ряда белых палаток были похожи на опустившуюся на отдых стаю лебедей.
Совсем рядом уходит на юг причудливо изрезанная линия каменистого берега. Слева, на небольшом мысу стоит, как верный страж, красивая, словно выточенная из слоновой кости, высокая башня Херсонесского маяка.
А за ним, до самого горизонта – бескрайний синий простор вечно живого моря. Даже в штиль, когда нет ни морщинки на синем зеркале, и море, кажется, уснуло и дремлет, обласканное жаркими лучами южного солнца, оно дышит могучей грудью, а у берега еле слышный прибой накатывает ленивые волны. Шурша по гальке, они растекаются по земле и снова откатываются назад. И так раз за разом, ритмично, как биение сердца.
Я очень люблю сидеть на берегу и смотреть в сверкающую синюю даль. Море успокаивает, умиротворяет, навевает светлые мысли.
Мне нравится в нашем палаточном городке. Воздух здесь чист, пахнет морем и тёплыми травами, растущими в прибрежной степи. Степь эта пестрит белыми цветами дикого горошка, кое-где синими огоньками светятся запоздалые цветки дикого льна. Эти милые цветки напоминают прекрасные глаза Тони.
Невольно вспомнился наш поход к Малахову кургану, где мы нарвали целую охапку синих цветов. Когда теперь увижу я синеглазую Тоню? Будут ли нас отпускать в увольнения? Пока нам об этом ничего не известно.
Степь уже отцветает. Травяной её покров буреет, он становится жёстким и колючим. Хороша степь, но наши смоленские луга лучше, красивее. Там мягкая, шелковистая трава и обилие всяких цветов. Синие и голубые колокольчики, ярко-розовая медуница, жёлтые лютики с блестящими блюдечками соцветий, красные мохнатые головки клевера, красивая ромашка с золотистой сердцевиной и лепестками чистейшей белизны и много других цветов, которые цветут всё лето и издают густой медовый аромат. Как приятно пробежаться босиком по этому красивейшему пушистому ковру!
Вспомнил родные края, и лёгкая светлая грусть опустилась на сердце. Ну, не беда! Скоро отпуск, и я снова пройдусь по знакомым местам, с удовольствием посижу с удочкой на берегу нашей светлой речки, которая многие годы была моей колыбелью. После практики нас отпустят в первый отпуск. А пока надо овладеть своей специальностью и находить и здесь маленькие радости.
До Севастополя от нашего лагеря километров семь, и здесь «не слышно шума городского». Но нас постоянно сопровождает то слабый как шелест, то гулкий в дни шторма шум прибоя. Это неумолчный, вечный говор моря, и я его очень люблю.
Когда мы прибыли на этот морской берег, то оказалось, что никакой батареи здесь нет, а мы сами должны построить новую. Рядом с нашими палатками видны добротные бетонные основания бывшей здесь когда-то шестидюймовой батареи. Мы должны установить на этих основаниях новенькие «сотки» – морские орудия калибром в сто миллиметров.
Так что в первые дни нашим главным занятием были работы по установке и креплению пушек. Распорядок дня у нас был не очень напряжённый, и мы чувствовали себя здесь более свободными, чем в училище.
А вечером, как уже стало у нас хорошей привычкой, мы собирались в тесный кружок и без устали пели наши любимые песни.
В лагере я ещё больше сблизился с Олегом Комаровым, с которым мы жили в одной палатке. Как и в училище, мы с ним после обеда не спали и не отдыхали в тени палатки, а уходили в море и здесь подолгу плескались в своё удовольствие в тёплых зеленоватых волнах, загорали, а то просто бродили по берегу и разговаривали. Мы стали настоящими друзьями и доверяли друг другу многие свои тайны.
Что-то тянуло меня к этому странному, я бы сказал, загадочному парню, хотя мы сильно отличались друг от друга, вернее, мы были совершенно противоположными по характеру людьми. Я любил жизнь, верил в торжество добра, надеялся на счастье, всё хорошее воспринимал восторженно.
Комаров же, напротив, – пессимист, скептик. Он всегда критически оценивал всё окружающее, никогда ничем не восхищался, ничто не вызывало его удивления. Для него не было кумиров. С людьми он сходился редко и трудно, и я удивлялся, как это он сдружился со мной.
Одарённый проницательным, острым умом, он учился почему-то неохотно, спустя рукава, и имел посредственные успехи.
Нас в училище очень хорошо кормили, но Олег почему-то не поправлялся, был так худ и бледен, что выглядел болезненным парнем. Впрочем, худой – это ещё не значит, что больной. Несмотря на свою худобу, он был жилист и крепок.
Выросший в Севастополе, у моря, он прекрасно плавал, и мы часто состязались с ним наперегонки. Он нисколько не уступал мне в выносливости, а в быстроте я уступал ему: он часто обгонял меня.
Когда мы были в училище, то в увольнение он всегда спешил домой, к маме. Я не помню, чтобы он хоть раз упомянул отца, что вызывало у меня недоумение и подмывало спросить его об этом. Но тогда я не отважился на расспросы, а теперь, когда мы так сблизились, я решил выяснить этот щекотливый вопрос.
Мы лежали на песке, подставив коричневые спины жаркому солнцу, и лениво переговаривались.
– А у тебя есть отец? – спросил я, собравшись с духом.
– Понимаешь, Боря, у меня был хороший папка. Он моряк, служит старпомом на эсминце, капитан-лейтенант. Но не так давно в нашей семье, по моему мнению, получилось серьёзное недоразумение.
Мать моя, учительница математики, – женщина красивая, добрая и очень общительная. Отец всегда её немножко ревновал, хотя, я думаю, никаких причин для этого не было. А совсем недавно, года три тому назад, когда родители прожили вместе уже лет двадцать, отец вдруг заподозрил мать в измене и ушёл из дому. Наверное, кто-то наговорил ему на мать.
– Ну, а ты как думаешь?
– Понимаешь, вся беда в том, что я не совсем уверен в невинности матери, хотя никак не могу себе представить её в роли чьей-то любовницы. Ко мне она относится с такой нежностью, что я не допускаю даже мысли об её измене. Так, пофлиртовала, наверное, с кем-то в школе. Впрочем, кто знает баб этих?! Их поступки никогда не предсказуемы.
– А девушка у тебя есть?
Он презрительно сощурил свои серые глаза, звонко цыркнул сквозь зубы слюну, что говорило о его крайнем презрении, и неохотно ответил:
– Понимаешь, в школе я дружил с одной девахой. У нас вроде бы всё на серьёзе было. И вдруг, скоро после выпуска из школы, она выскочила замуж за лейтенанта. Вот они какие, наши севастопольские красотки!
– Ну, наверное, не все такие плохие, – возразил я и рассказал ему о Тоне и Зине.
Это его, кажется, озадачило. Он долго молчал, словно обдумывая услышанное, потом заговорил:
– Да, это, действительно, удивительно для Севастополя. Но понимаешь ли, Борька, Корабельная слобода – это совсем не то, что сам Севастополь, его центр, где живёт наша советская аристократия: командиры кораблей, советские и партийные руководители, городские власти, начальники всяких рангов.
А кто живёт в Корабельной слободе? Трудяги, простой народ, те, кто хлеб свой добывают в поте лица: рабочие морзавода и разных предприятий, сверхсрочники, другой трудовой люд. И простые люди эти живут по другим законам морали. «Здесь русский дух, здесь Русью пахнет». Дети наследуют от родителей лучшие традиции своего народа и высокие моральные качества.
Правила поведения в семье и на людях построже, и нравственность выше. Вот почему здесь очень ценятся скромность и простота, честность и порядочность, чувство долга и постоянство. В этой среде и вырастают такие вот Тони и Зины, с которыми тебе посчастливилось познакомиться.
И ты, наверное, заметил, что молодёжь с Корабелки тяготеет, в основном, к Историческому бульвару, где взаимоотношения людей проще, чище, чем на Приморском бульваре.
Теперь я понял, откуда у Олега печоринская разочарованность и пессимизм. Он потерял веру в настоящую любовь. А я, наоборот, уверовал в неё на свою несчастную голову, хотя мне так не везло в этой любви.
Шли дни, недели, а я не только не мог забыть Тони, но меня всё сильнее тянуло к ней. Я не мог дождаться того дня, когда нас отпустят в увольнение. Кажется, я где-то читал, что разлука для любви, что ветер для огня: маленькую она тушит, а большую раздувает ещё сильнее. То же самое было и со мной.
Однако надежда на увольнение была невелика. Обстановка на нашей границе всё усложнялась, и все ждали скорого нападения гитлеровских войск.
Черноморский флот проводил очень серьёзные манёвры, приближенные к боевым действиям. На всех кораблях и во многих воинских частях была введена повышенная боевая готовность. Увольнения и отпуска временно отменены.
Все работы на нашей учебной батарее по установке орудий и подготовке их к стрельбе по кораблям противника были закончены, и теперь эта батарея при необходимости могла быть использована как боевая.
Мы начали регулярные тренировки по овладению всеми специальностями, которые необходимы для обслуживания орудий в бою. Всех нас расписали по боевым постам, укомплектовав таким образом батарею учебными расчётами. Я был назначен командиром орудия. Эти тренировочные занятия оживили нашу практику, сделали её интересной.
А события на границе между тем с каждым днём становились всё тревожнее. Было похоже, что фашистская Германия неспроста подтягивает сюда всё новые подкрепления. Запахло порохом.
Меня, Олега и многих наших ребят очень беспокоила совершенно непонятная позиция Сталина и нашего правительства. Мы не переставали возмущаться их недальновидностью, благодушием и беспечностью.
Немцы не только вышли к нашей границе на всём протяжении от Балтийского моря до Чёрного, но и подтягивали сюда всё новые и новые части, танки и артиллерию. На ближайшие аэродромы в Польше, Румынии, Чехословакии и Болгарии прибывали военные самолёты.
Мы же бездействовали и выжидали. Правда, под давлением очевидных фактов, сверху было, наконец, дано указание об укреплении наших границ. В приграничные районы начали прибывать новые воинские соединения, оружие и боевая техника. Но это продолжалось недолго.
Гитлеровская Германия вручила нашему правительству ноту протеста по поводу таких действий. И что же? Сталин испугался этого ультиматума, и подкрепления перестали прибывать к границе. Больше того, был издан грозный приказ, который запрещал всякие разговоры о возможной войне. За распространение таких «панических» слухов будут применяться самые строгие меры, вплоть до расстрела.
Были сняты запреты на отпуска и увольнения личного состава всех воинских частей и кораблей на всей территории Советского Союза.
В субботу и нам объявили: завтра, в воскресенье, мы можем уволиться в город. Что тут началось! На весь лагерь было всего два утюга, а всем надо было привести себя в должный вид.
Я был очень обрадован этой вестью, совершенно забыл об опасности войны и начал спешно готовить выходную форму к неожиданному торжеству. Очередь на утюг была такая, что мне он достался только поздно вечером, уже после обеда. Пока тщательно выгладил брюки и аккуратно сложил на табуретке готовую к увольнению форму, прошло ещё не меньше часа.
Наконец и я улёгся в постель. Но столько было за день всяких впечатлений, что никак не мог уснуть. Я размечтался о предстоящей встрече с любимой девушкой, с которой не виделся чуть ли не целый месяц, и совсем не хотелось спать.
Рядом с нашей палаткой стоял стол дежурного по батарее, и вдруг я услышал странный его разговор с дневальным:
– Ты слышишь гул самолёта?
– Да, хорошо слышу.
– Что-то много прожекторов включили для поиска.
– Должно, ночные учебные стрельбы будут. На флоте продолжаются учения.
– Да, наверное. Но смотри: прожекторы осветили не корпус, а самолёт!
– О, да там не один, а три!
– Нет, это не похоже на учения. Конуса-то нет!
Этот взволнованный разговор сильно встревожил меня, я прямо в трусах вышел из палатки и глянул в небо. Там было очень светло: оно всё было исполосовано яркими лучами прожекторов. Скоро я без особого труда отыскал в небе те три самолёта, о которых только что говорили дежурный с дневальным.
Самолёты шли высоко и были так малы, что казались игрушечными. Я внимательно всмотрелся в их силуэты, и страшная догадка горячей волной ударила в виски. Да, теперь я всё понял: это были немецкие бомбардировщики «Юнкерс-87» с неубирающимися шасси. Они шли прямо над нами и были очень похожи на хищных ястребов с поджатыми лапами.
И сразу из кромешной тьмы, справа от нашего лагеря, как мне показалось, совсем близко, в ночной тишине чётко прозвучала команда, которая рассеяла последние сомнения:
– Батарея! По самолётам противника! Прицел! Трубка! Огонь!
Вздрогнула земля, в небо взметнулись яркие языки огня, и раскатистый залп зенитной батареи  возвестил о начале войны. Было удивительным: мы прожили здесь чуть ли не месяц, но не знали, что рядом расположена зенитка.
Я посмотрел вокруг и увидел, что по немецким самолётам бьёт не одна соседняя батарея. Вспышки орудийных выстрелов плотным кольцом окружили город и его бухты. По вражеским самолётам били и корабельные зенитки. Всё небо вокруг стервятников кипело разрывами. Но снаряды почему-то не поражали цели, а самолёты невозмутимо летели дальше, не теряя строя. Звено шло правильным треугольником: один самолёт впереди, два других – позади.
Но вот у нас заиграли боевую тревогу. Через несколько минут мы, взволнованные таким неожиданным оборотом, уже стояли в строю.
– Немецкие бомбардировщики напали на нашу военно-морскую базу! Мы должны помочь зенитчикам в отражении налёта, – коротко сказал командир роты и добавил:
– Всем на зенитную батарею!
Мы бегом отправились к полыхающей зенитке. Наши курсанты стали подносить со склада тяжёлые 76-миллиметровые унитарные патроны к орудиям.
Меня кто-то взял за руку, подвёл к освещённому сверху электрической лампочкой пятачку, сунул ключ и приказал устанавливать нужную трубку. Такое доверие очень польстило мне, и я стал внимательно слушать команды командира батареи. Быстро находил на чёрном кольце нужную цифру. Поворот ключом – и трубка готова. В то же мгновение заряжающие хватали патрон – и новый снаряд летел к цели.
Наш приход к зенитчикам значительно повысил скорострельность батареи. Залпы четырёх орудий раздавались один за другим, и пустые гильзы со звоном летели на бетонную площадку. Проворные руки быстро подхватывали их и куда-то уносили.
Народу на батарее было много, но все чётко выполняли свои обязанности, никто никому не мешал. Все старались внести посильную помощь в эту священную борьбу с самолётами-агрессорами.
Я был очень занят и всё внимание сосредоточил на своём ответственном деле. Важно было точно установить трубку, чтобы снаряд поразил цель, поэтому я не мог видеть, что делается в небе. Но я понимал, что цель не поражена, и с горечью думал: столько зенитных батарей не могут сбить самолёты противника!
Но вот кто-то громко сказал:
– Кажется, загорелся. Горит! Ура! – закричал он во всё горло, и сотни голосов дружно рявкнули:
– Ура-а-а-а-а!!!
Тут я не утерпел и на долю секунды глянул вверх: длинный шлейф тянулся от шедшего слева сзади «Юнкерса». Он круто повернул обратно и, резко снижаясь, врезался в море. Два оставшихся самолёта тоже развернулись и стали быстро удирать с поля боя.
– А! Не сладко? – закричал опять кто-то. – Убирайтесь к чёртовой матери!
И бомбардировщики скрылись в тёмной дали.
– Отбой! – раздалась команда, и сразу стало тихо на грохотавшей только что батарее.
В этой тишине хорошо было слышно ликование не только зенитчиков, но и нас, курсантов, по случаю первой победы в начавшейся так внезапно войне. Мы были очень довольны и горды тем, что помогли зенитчикам и участвовали в отражении налёта фашистских стервятников.
– Курсантам вернуться в лагерь! – раздалась команда нашего ротного, и мы нестройной толпой потянулись с батареи, окунувшись в светлеющую темень: на востоке слабо разгоралась утренняя заря.
– Спасибо за помощь, товарищи курсанты! – зычным голосом крикнул кто-то нам вслед, наверное, сам командир батареи.
Не успел я сделать и десяти шагов, как кто-то догнал меня и крепко стиснул мой локоть. Я подумал, что это Олег, но увидел шагавшего рядом зенитчика. Внимательно всмотрелся в незнакомца и не поверил своим глазам: рядом со мной был Миронов!
– Миша! – вскричал я радостно, и мы бросились друг другу в объятия. – Откуда ты взялся? – удивился я такой неожиданной встрече.
– Это ты откуда взялся? – широко улыбнулся он. – А я уже целый месяц здесь на практике.
¬– Вот чепуха какая! – сокрушался я. – Сколько времени живём рядом и ничего не знали об этом!
– Ты подносил патроны? – спросил Михаил.
– Нет, – с нескрываемой гордостью ответил я, – мне доверили установку трубки. А ты?
– Я был наводчиком.
– О! Так это мы с тобой сбили самолёт! – воскликнул я весело, обняв друга за плечи. – Ты метко прицелился, а я точно установил трубку! 
Мы рассмеялись. Да, кто сбил самолёт – это не важно, важно, что его сбили, а остальных обратили в бегство. Я был рад, что в такой опасный момент встретил этого мудрого парня!
– Война? – спросил я его.
– Да, война. Я тебе давно об этом говорил, а ты не верил.
– Ты оказался прав. Ах, как мы просчитались! Как позорно дали захватить себя врасплох!
– Это не мы, а наш «великий вождь» Сталин. Он так поверил негодяю Гитлеру, что больше уже никому не верил. И вот результат: мы оказались неподготовленными к отражению такого сильного противника.
– Неужели так плохи наши дела? – спросил я с тревогой.
– Да, нам будет очень тяжело в этой неравной схватке с железными колоннами фашистской армии. Нас смогут спасти только стойкость и мужество, другого оружия у нас пока нет.
– Так будем же стойки! – воскликнул я с необыкновенным подъёмом.
– Будем мужественны! – твёрдо сказал Михаил. Он протянул на прощанье руку и тепло сказал:
– Будь жив и здоров! – и легонько, ласково толкнул левой рукой в плечо.
– Ты тоже живи и здравствуй! – я крепко сжал его широкую ладонь.
Мы расстались, и я побежал догонять своих. Уже занималось утро, когда мы, наконец, улеглись спать. 
 


ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ


В воскресенье нас разбудили позже обычного. Проснувшись, я сразу вспомнил о ночном нападении немецких бомбардировщиков и загрустил: вместо ожидаемого увольнения разразилась вдруг война, вместо встречи с любимой девушкой наступала тревожная неизвестность.
Увижу ли я ещё синеглазую Тоню? Увы! Этого я не знал. Надежды на встречу, в сущности, никакой. Ах, как было тоскливо от этих дум, как ныло моё несчастное сердце! Вспомнилось почему-то трогательное расставание Штрауса со своей любимой Карлой Доннер, и резанули по сердцу печальные слова её прощального вальса:

О прошлом тоскуя, 
Мы вспомним о нашей весне.
«О, как вас люблю я!» –
В то утро сказали вы мне.

«Неужели я больше никогда не увижу Тоню?» – с ужасом подумал я, и холодная, тупая боль сжимала сердце.
Но когда я вышел из палатки, яркое солнце вовсю светило в чистом голубом небе, будто в нём никогда и не было вражеских самолётов. Светло-синее море так и млело под горячими лучами солнца и было так беспечно, так красиво! Покоем и миром веяло от его могучей груди. И сразу стало легче на душе, тревога отступила.
– А может быть, это были немецкие разведчики? – предположил никогда не унывающий наш одессит Яша Липман. – Может, ещё и нет никакой войны?
Да, его версия казалась правдоподобной, – очень хотелось верить, что мирная жизнь нашего народа ещё не прервана.
После завтрака замполит сообщил подробности налёта немецких самолётов на Севастополь. Большого ущерба они не причинили, так как города не видели: он был затемнён. Пойманные нашими прожекторами, фашистские стервятники попали под массированный огонь зенитных батарей. Потеряв один самолёт, остальные спаслись бегством и сбросили свой смертоносный груз наобум. Одна бомба попала в пустую школу, другая разорвалась на берегу возле Графской пристани. Но были и первые жертвы: ещё одна бомба угодила-таки в небольшой жилой дом, погибли женщина и девочка.
Накануне приказом Командующего Черноморским флотом в городе и на всех кораблях было введено затемнение. Вот почему фашистские лётчики оказались слепыми над главной военно-морской базой и не смогли нанести по ней прицельный бомбовый удар.
И я подумал: какой молодец наш вице-адмирал Октябрьский! Он лучше, чем в Москве, понимал обстановку и сумел сделать всё возможное, чтобы враг не застал нас врасплох.
А после позднего обеда мы все с волнением слушали обращение партии и правительства к советскому народу. Но с таким важным заявлением выступил почему-то не сам Сталин, а Вячеслав Михайлович Молотов. С дрожью в голосе он сказал, что гитлеровская Германия вероломно, без объявления напала на нашу страну и, таким образом, развязала войну против Советского Союза.
После такого сообщения все наши надежды на мирную жизнь лопнули, как мыльный пузырь. Это была война. И война в невыгодных для нас условиях. Она захватила нас врасплох. Мы не были готовы к отражению врага.
Многих курсантов очень беспокоил вопрос, почему с таким важным обращением выступил Молотов, а не сам Сталин. Высказывались разные предположения и гипотезы. Кто-то даже сказал, что Сталин, видимо, серьёзно болен. Многие с ним согласились.
Но я-то догадывался об истинных причинах такого серьёзного нарушения правительственной субординации. Сталин был потрясён такой неожиданной развязкой, он был ошеломлён началом войны, которую так хотел отодвинуть подальше. Он словно бы получил крепкую пощёчину от своего «друга» по договору, Адольфа Гитлера, и теперь находился в шоковом состоянии, как боксёр после нокаута.
Ах, как обвёл его вокруг пальца этот прохвост Гитлер! Он верил ему больше, чем своим пограничникам и разведчикам, которые неоднократно предупреждали о готовящемся нападении. Больше того, ходили слухи, что ему даже сообщили точную дату этого нападения. Но Сталин был ослеплён заключёнными с Германией договорами, верил, что в 1941 году Гитлер не нападёт на нашу страну. И вот как он был теперь обманут! Как он, мудрый вождь, мог допустить такую непростительную политическую и стратегическую ошибку?! Да, это не могло не потрясти Сталина.
Дорого обошлась нашему народу эта роковая ошибка. Сильно упал, конечно, и авторитет «великого вождя», который не мог понять того, что знали у нас многие.
И тут я невольно вспомнил лекцию, которую нам прочёл ровно неделю назад, в прошлое воскресенье, майор из политотдела флота. Я тогда записал очень любопытные цифры и факты.
Развязав в 1938 году Вторую мировую войну, Гитлер в короткое время, за два года, оккупировал почти всю Европу. В результате этого фашистская Германия захватила одиннадцать государств. Все людские и материальные ресурсы этих развитых стран Германия использовала для укрепления своего военного и экономического могущества.
Немецко-фашистская армия выросла до колоссальных для такой небольшой страны размеров – более семи миллионов солдат и офицеров, и насчитывала 214 дивизий, из них 21 танковую и 14 моторизованных.
Используя почти весь европейский промышленный потенциал, фашистская Германия ускоренными темпами налаживала производство вооружений. В 1940 году было изготовлено 2200 танков и бронемашин, 11000 боевых самолётов, почти 6000 орудий, больше миллиона винтовок, более 170000 пулемётов и автоматов.
Советский же Союз ни в 1940, ни в 1941 году не смог так вооружить свою армию. Вот почему Сталин хотел политическими средствами оттянуть хотя бы на год угрозу войны, и за это время повысить огневую мощь наших Вооружённых Сил. С этой целью и был заключён Договор о дружбе.
Однако в настоящее время события на нашей границе развиваются с такой угрожающей быстротой, что вряд ли мы сумеем оттянуть начало войны на целый год. Гитлеровская Германия сосредоточила у наших границ огромные силы, вооружённые танками, артиллерией, самолётами. Эта моторизованная армия уже готова к боевым действиям и в любой день может напасть на Советский Союз.
И вот этот роковой день, день 22 июня, наступил. Выходило, что многие знали о скором нападении фашистов на нашу страну. Один Сталин не хотел этого знать и пренебрёг столь явной угрозой.
В результате война свалилась на нас, как снег на голову. Коварный и сильный враг сумел воспользоваться нашей нерешительностью и бездействием, и с первого же дня получил огромное превосходство над нами.
Гитлеровские бронированные дивизии, опрокинув наши малочисленные пограничные заставы и слабые военные гарнизоны в приграничной полосе на огромном протяжении наших западных границ, хлынули на нашу землю, как прорвавшая плотину вешняя вода.
Стальная армада неудержимо неслась вглубь великой Родины. За какие-нибудь две недели враг захватил Прибалтийские республики, Молдавию, большую часть Украины, Белоруссию и ворвался в пределы России.
Наши мужественные бойцы и командиры оказывали фашистским захватчикам героическое сопротивление, стояли насмерть на спешно оборудованных и очень слабо укреплённых рубежах, гибли как мухи, но остановить хорошо отлаженную военную машину Гитлера пока не могли, – слишком неравны были силы, особенно в вооружении и боевой технике.
Против немецких автоматчиков наши бойцы могли применить только старенькую, хотя и очень надёжную винтовку образца 1891 года, и стрелять из неё по врагу одиночными выстрелами. А немцы косили наших защитников из автоматов, как косят на лугу высокую траву.
А какое огромное превосходство имели фашисты в танках! И этим стремительно приближавшимся махинам наши красноармейцы могли противопоставить только отвагу и самопожертвование. Они забрасывали огнедышащие и грохочущие чудовища бутылками с горючей жидкостью или подбрасывали под гусеницы тяжёлые связки гранат, что было сопряжено с огромным риском для жизни и большими потерями.
Превосходство противника было не только на земле, но и в воздухе. Вражеская авиация безраздельно господствовала там.
К этому надо добавить большой опыт ведения войны в Европе, где лёгкие победы вскружили головы гитлеровским молодчикам, отчего они были самоуверенны, наглы и очень агрессивны.
Нельзя не сказать и об умелой тактике захватчиков. Находя слабые места на стыке наших частей и соединений, а таких мест было немало в нашей жидкой обороне, немцы создавали здесь железный кулак, наносили им сокрушительный удар, легко прорывали слабую оборону и сразу же устремлялись вперёд. Одновременно с этим они нередко сбрасывали в глубине нашей обороны парашютные десанты, которые сеяли панику своими неожиданными ударами с тыла.
В результате таких действий противника многие наши части и соединения, а то и целые армии, оказывались в окружении и несли огромные потери. Тысячи бойцов и командиров попадали в плен. Связь между частями прерывалась, и их судьба оказывалась неизвестной. Это очень затрудняло управление отступавшими частями, которое и без того было ослаблено растерянностью наших штабов.
Не один Сталин был потрясён вероломным нападением гитлеровской Германии и первыми большими успехами её бронированной армады. Растерялись и многие наши прославленные военачальники: Ворошилов, Тимошенко, Будённый. Они никак не ожидали такого сильного удара на всём протяжении огромного фронта, совершенно не предполагали такого размаха боевых действий и оттого не знали, что же можно предпринять, чтобы остановить врага.
На отсутствии грамотного руководства действиями Красной Армии в таких сложных условиях очень сильно сказалась расправа над нашими военачальниками. В 1937–38 годах были расстреляны талантливые представители высшего командного состава: Тухачевский, Уборевич, Якир, Егоров, Блюхер и другие. А сколько было уничтожено грамотных командиров частей и кораблей, таких, как капитан второго ранга Миронов!
Всё это привело к тактическим просчётам и к большим потерям в наших отступающих полках и дивизиях. И если такая растерянность царила в верхах, то легко представить, в каком унынии и недоумении находились наши низы, наш народ.
Не только я, но и все мои друзья и товарищи были буквально подавлены стремительно развивающимися трагическими событиями на фронтах Великой Отечественной войны. Жадно слушая сводки Советского информбюро, в которых неизменно сообщалось о новых наших потерях, о новом отступлении, все мы невольно задавали вопрос: а где же наша непобедимая Красная Армия, о которой сложено столько прекрасных песен?
С какой гордостью совсем недавно мы пели:

И на вражьей земле мы врага разобьём
Малой кровью, могучим ударом!

Это было настоящим бахвальством. На деле вышло как раз наоборот: не мы, а враг бьёт нас на нашей многострадальной земле.
Да, невесёлые думы бродили в наших молодых горячих головах в эти трагические, тревожные дни разразившейся войны. Реже смеялись, реже шутили, реже пели. Но всё-таки пели. Правда, теперь это были другие песни, суровые песни борьбы: «Гибель «Варяга», «Раскинулось море широко», «Священная война».
Последняя была совсем новая, она стала поэтическим откликом на борьбу нашего народа с огромными полчищами ненавистного врага. В суровой песне этой была выражена твёрдая уверенность в скорой победе над коварным захватчиком.
В тяжёлые дни испытаний и утрат всё личное, мелочное отодвигалось на задний план. Всё заслонила собой тревожная судьба Отчизны, которую безжалостно терзал кровожадный фашистский зверь.
В короткое время война приобрела такой размах, что даже у нас, в Севастополе, находившемся очень далеко от линии фронта, она каждодневно давала о себе знать. И не только в сводках Советского информбюро. Почти каждый день, чаще всего по ночам, над Севастополем появлялись немецкие самолёты. Это были бомбардировщики и миноносцы. Они шли на большой высоте, чтобы быть недосягаемыми для зениток. Наших самолётов-истребителей, которые бы могли отогнать их от главной базы Черноморского флота, почему-то не было. Ни одного.
И это снова наводило на грустные мысли о нашем бахвальстве. С какой гордостью совсем недавно распевали по всей стране песню о лучших в мире самолётах и лётчиках, которые летают выше всех, быстрее всех и дальше всех:

Всё выше, и выше, и выше
Стремим мы полёт наших птиц!
И в каждом пропеллере дышит
Спокойствие наших границ.

Увы! Не было этих, так нужных теперь, пропеллеров! Для отражения вражеской авиации мы могли использовать только береговые и корабельные зенитные орудия. Своим огнём они сильно затрудняли меткость бомбовых ударов фашистских стервятников, но на большой высоте они всё-таки прорывались к цели. Самолёты-миноносцы успевали сбросить мины в фарватер и бухты, а бомбардировщики хотя и не могли прицельно бомбить стоявшие на рейде корабли и морской завод, приносили большой ущерб жилым зданиям, сбрасывая смертоносный груз на Корабельную слободу и другие районы города. И всякий раз после такого налёта я с ужасом думал: «А как там Тоня? Цел ли её дом?»
Черноморский флот с первого дня войны не только отражал налёты вражеской авиации и вёл активную борьбу с минами, но и совершал набеговые операции на румынский порт Констанцу – главную базу румынского флота, – нанося по ней артиллерийские удары.
Это были дерзкие и очень опасные рейды. В самый первый из них отряд наших кораблей потерял новейший лидер «Москва», который был потоплен врагом у Констанцы.
Корабли наносили большой вред противнику, но и сами несли потери. Всякий раз наши эсминцы возвращались с большими повреждениями и отправлялись на завод для ремонта.
Даже наши морские бомбардировщики, базировавшиеся на Северной стороне, ежедневно улетали на Констанцу и Плоешти, и бомбили там нефтеперегонные заводы и баки с бензином и другим горючим. Трагической была судьба этих тихоходных фанерных самолётов: ни один из них не возвращался обратно. Все они героически гибли в пучине моря. Громоздкие, неуклюжие, они были хорошей мишенью не только для стремительных немецких истребителей, но и для зенитных пушек и пулемётов. Мне казалось, что эти «амбары» можно сбивать даже из винтовки, – настолько они были тихоходны. Жаль было лётчиков: они становились смертниками поневоле.
Но однажды я был очень обрадован. Это случилось уже под вечер. Мы с Олегом после тренировок у орудий бродили по берегу и вдруг услышали приближавшийся с моря гул. «Неужели так рано летят фашисты?» – подумал я и напряжённо всматривался в висевшее над морем небо. Вот в нём появилась тёмная точка. Она медленно увеличивалась, приближаясь к нам. И что же? Скоро мы увидели наш израненный МБР. Он еле тянул над самыми волнами и, казалось, вот-вот рухнет в море. Но раненый лётчик упорно вёл машину к Северной бухте. И довёл-таки! Ах, молодец! Как мы были рады, что хоть один наш морской бомбардировщик вернулся с боевого задания!
А в стране развивались очень важные события и не переставали удивлять нас всех. 30 июня был создан Государственный Комитет Обороны. Во главе его, ко всеобщему возмущению, стал Генеральный секретарь ЦК ВКП(б), председатель Совнаркома И. В. Сталин. Комитету Обороны была передана вся полнота власти в стране. Теперь Сталин один мог вершить все дела по руководству народным хозяйством, которое переводилось на военные рельсы.
Сталин же был назначен и Верховным Главнокомандующим всеми Вооружёнными Силами Советского Союза. И это после всех просчётов и ошибок, которые он допустил перед самой войной! Неужели не нашлось для этого другого человека? Неужели не осталось у нас ни одного талантливого военного руководителя?! Это приводило нас в недоумение.
Но надо отдать должное Иосифу Виссарионовичу. Потрясённый наглым нападением Гитлера, Сталин в трагические июньские дни, в дни тяжёлых поражений и огромных потерь, сумел взять себя в руки, мобилизовал всю свою волю и стал энергично руководить титанической борьбой нашего народа с превосходящими силами немецко-фашистских захватчиков.
3 июля Сталин выступил с обращением к советскому народу. Он мужественно признал, что «решается вопрос о жизни и смерти Советского государства, о том, быть народам Советского Союза свободными или впасть в порабощение». Вместе с тем Верховный Главнокомандующий выразил твёрдую уверенность, что и такого сильного и коварного врага можно и нужно бить. «Не так страшен чёрт, как его малюют», – в подтверждение этому привёл он известную русскую пословицу. Закончил Сталин свою краткую речь словами, полными оптимизма:
– Наше дело правое! Враг будет разбит! Победа будет за нами!
И хотя это выступление запоздало на две недели, оно произвело на всех благоприятное впечатление. Оно очень ободрило воинов, верных защитников Родины, и весь наш народ. На место растерянности и уныния пришла вера в возможность победы над ненавистным врагом. Пошатнувшийся было авторитет вождя народа был восстановлен.
Партия и правительство под руководством Сталина развернули кипучую деятельность по переводу всего народного хозяйства на нужды войны.
– Всё для фронта! Всё для победы! – этот призыв осуществлялся на практике. 
Железнодорожный транспорт был мобилизован и стал военной отраслью народного хозяйства. Здесь вводилась железная военная дисциплина. Это привело к более чёткой и ритмичной работе транспорта. А в этом так нуждался фронт и всё народное хозяйство огромной страны.
К фронту шли эшелоны со свежими подкреплениями, с вооружением, боеприпасами и военной техникой. Обратно поезда увозили беженцев, раненных, угоняемый из прифронтовых районов скот, эвакуируемые материальные ценности, станки и оборудование фабрик и заводов – всё, что можно было увезти. А что нельзя было увезти – уничтожалось на месте, чтобы не досталось врагу.
Вывозимые на восток страны фабрики и заводы в короткий срок восстанавливались в глубоком тылу и выпускали оружие, снаряжение и военную технику.
Вместе с этим многие фабрики и заводы на Урале, в Сибири, Казахстане, ранее выпускавшие мирную продукцию, теперь частично или полностью переводились на производство военных материалов, оружия и боеприпасов. Тракторные заводы стали выпускать очень нужные фронту танки, а машиностроительные делали миномёты, пулемёты, винтовки, автоматы. Даже наша севастопольская макаронная фабрика, кроме макарон, стала вырабатывать бездымный порох. Всё это позволило в короткий срок увеличить производство оружия и боеприпасов, новой боевой техники. На фронт стало поступать больше танков, самолётов, миномётов, пулемётов и винтовок. Налаживалось серийное производство автоматов, что значительно повышало огневую мощь стрелковых подразделений.
Оборона наша стала более устойчивой, немцы теперь уже не могли продвигаться с такой быстротой, с какой они наступали в первые дни войны.
Хотя и с большим опозданием, в стране началась всеобщая мобилизация, и по численности войск наша Красная Армия смогла не только сравняться с врагом, но и значительно превзошла его. Беспрерывно прибывали на фронт новые полки и дивизии. Они не только восполняли большие наши потери, но и создавали более прочную, глубоко эшелонированную оборону.
Чтобы избежать голода и более справедливо распределять продовольствие, на всей территории Советского Союза вводились карточки на хлеб и другие продукты питания.
Все эти мероприятия партии и правительства способствовали улучшению обстановки на фронте и в тылу. Теперь наши воины могли дать достойный отпор врагу и приносили немалый урон немецко-фашистским захватчикам.

И вот что было ободряющим и отрадным: в самые тяжёлые дни и недели нашего поспешного отступления мы не теряли надежды на то, что рано или поздно враг будет остановлен и разгромлен. Мы и мысли такой не допускали, что враг может нас поработить. Мы всеми силами души ненавидели фашистских палачей и никогда бы не позволили отдать себя в руки жестоких вандалов. Лучше смерть, чем неволя! При всех наших бедах мы не теряли веры в победу. И эта вера помогла стойко перенести самые жестокие поражения и колоссальные потери.

 


ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ


Однако все эти полезные мероприятия, проводимые в стране в условиях военного времени, не привели к коренным изменениям на фронте. Наши героические защитники не смогли остановить бронированные полчища гитлеровских захватчиков.
В июле враг продолжал развивать успех, захватывая новые города, посёлки, деревни. Хотя не так быстро, как раньше, немцы неудержимо двигались на восток и к 10 июля были уже под Смоленском.
В июле фашисты нанесли тяжёлый удар и по нашей семье. В середине месяца я получил первое после начала войны письмо из дома. В этом печальном послании бедная моя мама сообщала о страшном горе, которое обрушилось на нас: 5 июля пропал без вести старший брат Иван. Сердце всё обливалось кровью, и ненависть к жестокому врагу искала выхода из моей груди.
Иван был танкистом и перед войной служил в Бессарабии. Он уже выслужил свой срок и должен был в этом году вернуться домой. Но разразилась вдруг эта страшная война, и вот его уже нет.
Я сразу вспомнил высокого, крепкого, красивого брата, и мне стало жутко от мысли, что никогда больше не увижу его.
В родном посёлке у него осталась верная невеста, которая три года терпеливо ждала его возвращения, но так и не дождалась.
Я предполагаю, что Иван попал в окружение, и в неравной схватке с мощными фашистскими «тиграми» сгорел в своём лёгком танке «Т-34». Несколько утешало содержание «похоронки»: в ней сообщалось, что брат пропал без вести, не убит. Это вселяло некоторую надежду на то, что он жив.
Ведь мог же он уйти из подбитого танка, вырваться из окружения, попасть к партизанам. Мог раненый остаться в тылу, где нашёл пристанище у советских людей.
«А если он в плену?» – вдруг резанула по сердцу страшная мысль. О! Это хуже смерти! Я много читал и слышал по радио о том, как жестоко, варварски обращались фашистские убийцы со всеми пленными, а с нашими, советскими, в особенности. Пленные содержались в лагерях в ужасных условиях. Они терпели от наглых фашистских палачей страшное унижение, голодали, выполняли непосильные каторжные работы, часто болели и сотнями, тысячами умирали в неволе.
В сущности, очень мало было надежды на то, что пропавший без вести брат уцелел в таком беспощадном водовороте событий. И от этого страшное горе больно сжимало моё сердце.
Но это было ещё не всё. Мать писала, что немцы совсем близко и скоро, наверное, поработят их. В сутолоке учёбы и службы я редко вспоминал о доме, родных, и теперь это печальное письмо воскресило во мне волну воспоминаний.
До мельчайших подробностей предстал в моём воображении наш просторный дом на взгорке, светлая речка в кудрявых лозняках, вспомнилось босоногое детство, беспечное отрочество, крылатая юность с её высокими идеалами и мечтами.
Вспомнил худенькую, проворную и заботливую маму, неутомимого отца, который и минуты не сидел без дела.
А теперь там, где свободно росли мы на лоне природы, уже, видимо, безжалостные, кровожадные враги топчут коваными сапогами святую нашу землю, измываются над близкими людьми, тиранят наш вольнолюбивый народ.
Тревога заполнила всё моё существо. Где отец? Судя по письму матери, его вряд ли мобилизовали. Неужели он попал в руки жестоких врагов? А может быть, он ушёл к партизанам? Да, он не будет сидеть сложа руки, он не потерпит чужой власти над собой.
А что станет с несчастной моей матерью, оставшейся в рабстве с кучей малолетних детей? Старшей сестрёнке было 14, а младшему братишке – всего три года.
Страшной тяжестью навалилось это горе на мои молодые плечи, и впервые за всю жизнь я почувствовал себя беспомощным, впервые испытывал такие душевные муки.
К счастью, хорошо отлаженная немецкая военная машина, так успешно катившаяся до сих пор на восток, забуксовала вдруг на Смоленщине. Враг был остановлен под Рославлем, Ельней, Демидовым, Смоленском, и, кажется, увяз тут надолго.
Так на многострадальной русской земле, которую некогда топтали поляки и другие захватчики, началось знаменитое Смоленское сражение. Оно остановило победный марш фашистских орд к Москве и окончательно похоронило гитлеровскую доктрину «молниеносной» войны, развеяло миф о непобедимости немецкой армии.
Эти отрадные события утешали меня, ослабляли боль утраты. Я гордился, что ненавистный враг наконец-то остановлен, и остановлен на моей родной Смоленщине. Ах, как хотелось, чтобы его там окончательно разбили и погнали обратно! Что ж, рано или поздно это должно произойти. Теперь я в это верил ещё больше.
Как-то совсем неожиданно закончилась наша летняя практика на построенной своими руками батарее. Нас вернули в училище. Мы перешли на второй курс, занимались теперь по ускоренной программе, и должны были закончить училище через год.
Для этого из старой программы, рассчитанной по довоенному плану на три года, были исключены английский язык, высшая математика, теоретическая механика и некоторые другие предметы. Остались только специальные: по артиллерии, теории стрельбы, тактике. Большое внимание уделялось теперь стрелковой подготовке.
На втором курсе я ближе сошёлся с Александром Тютеньковым. Во время самоподготовки мы теперь сидели с ним за одним столом, и я смог узнать его получше.
Среднего роста, коренастый, он ходил вразвалку, как медведь. У него большая голова с короткой стрижкой «ёжиком» и грубые черты дублёного лица, обветренного алтайскими суховеями и суровыми морозами.
Он «меченый»: на лбу справа у него дугообразный беловатый шрам, который делал его лицо ещё более суровым. Я подумал, что он разбил лоб об камень при падении, но он с тёплой улыбкой рассказал, как в детстве схватил жеребёнка за хвост и пытался прокатиться таким образом. Глупая лошадка так быстро поскакала, что нечаянно ударила его копытом. К счастью, всё обошлось благополучно. А вот метка – на всю жизнь.
Я знал Сашу и раньше: он активно посещал наши спевки. У него был приятный баритон, и он виртуозно играл на гитаре. Мне тогда не понравилась его очень заметная обособленность, похожая на дикость. Он словно бы сторонился нас, редко смеялся, был неразговорчив, не по годам серьёзен, даже суров, и казался старше своих лет.
Но это у него было, наверное, врождённым. Родился и вырос Тютеньков в тайге, на Алтае. Мать его была учительницей музыки, а отец охотился на белку и соболя.
Когда сын подрос, отец часто брал его на охоту. Добыча ценного пушного зверя требовала от охотника большой меткости: чтобы не испортить дорогой мех, надо было попасть в маленький глаз зверька. Отец бил без промаха и этому учил и сына. Скоро Саша так натренировался, что его пуля редко шла мимо цели.
У нас в училище на всех стрельбищах Тютеньков выбивал больше всех очков, он неизменно попадал в десятку и в девятку, совсем редко в восьмёрку. По движущимся целям бил без промаха: каждый его выстрел поражал мишень.
Саша очень старательно учился, но ему плохо давались теоретические предметы: философия, теория вероятности и другие, и я ему охотно помогал осилить эту отвлечённую премудрость.
Наверное, из-за этого он быстро привязался ко мне, старался всюду быть рядом и всегда был очень откровенным. Впрочем, ни лгать, ни хитрить он не мог. Видимо, поэтому редко шутил. Он был честен и справедлив. Мне не хватало трезвости суждений в оценке всех жизненных явлений, я был личностью несколько романтической, поэтому мне тоже нравилось быть рядом с этим серьёзным, немногословным и рассудительным парнем с далёкого Алтая.
Широкоплечий крепыш Саша Тютеньков нравился мне твёрдостью характера и большой самостоятельностью суждений. Суровый на вид, он был добрым и отзывчивым товарищем. Я ему охотно помогал в учёбе.
А сам я вдруг охладел к занятиям. Я думал: как можно отсиживаться в прохладной тиши учебных кабинетов, когда враг ещё не повержен, и его надо громить сейчас, а не через год, когда мы станем артиллерийскими командирами.
Я был уверен, что все наши беды на фронте оттого, что там нет меня. И я написал очень возвышенный, патриотический рапорт на имя начальника училища и просил отправить меня на фронт. Но получил отказ. Подобные рапорты писали многие мои товарищи, но и им было всем отказано.
В первых числах августа немцы навалились на Одессу, но не смогли взять её с ходу. Началась героическая оборона этого значительного нашего приморского города.
Немцы окружили город со всех сторон, и теперь связь с его защитниками осуществлялась только морем. Повышалась роль Черноморского флота в отражении противника на данном участке фронта.
Севастополь оказывал героической Одессе большую помощь в её священной борьбе с немецко-фашистскими захватчиками. По слухам мы узнали, что для усиления обороны осаждённого города в Одессу было отправлено Второе Черноморское Военно-Морское Училище, из личного состава которого был сформирован отдельный курсантский батальон морской пехоты. В Одессу уплыла и рота курсантов штурманского отделения нашего училища. В Севастополе формировался также для Одессы добровольческий полк из моряков с кораблей Черноморского флота.
Эти события окрылили меня, и я написал второй рапорт с просьбой послать меня на оборону Одессы. На этот раз поток рапортов с нашего курса был так велик, что начальник училища, капитан второго ранга Кондрашов, вынужден был выступить перед нами.
Мне очень нравился наш начальник. Среднего роста, плотный, с истинно русским румяным лицом и добрым, мягким взглядом, он никогда не повышал голоса и никого не распекал. Это был очень культурный и образованный морской командир.
Начальник училища поблагодарил курсантов за их высокие патриотические чувства, но сейчас отправить всех желающих на фронт училище не может:
– Фронту нужно не пушечное мясо, а грамотные командиры, способные умело бороться с таким сильным врагом, и не просто бороться, а побеждать его.
И наш долг сейчас – упорно и настойчиво овладевать военными знаниями по своей профессии, старательно учиться. Вот та высокая цель, к которой вы должны теперь стремиться. Большего пока от вас не требуется.
Да, моя надежда на то, что теперь-то меня отправят на фронт, не оправдалась и на этот раз. Грустно было от сознания того, что я бездействую в такое трудное для Родины время.
«Целый год! – думал я с раздражением. – Да к тому времени и война-то кончится». Но делать было нечего. Мы люди военные, и надо подчиняться приказам и распоряжениям начальников.
Но и после этого учёба не шла мне на ум.
 


* * *

Однажды вечером меня разыскал дневальный по роте и сказал, что вызывают на проходную КПП. Это меня удивило и страшно обрадовало: наверное, Тоня опять пришла ко мне! Ах, какая она умница!
Я поспешил к контрольно-пропускному пункту и сквозь решётку железных ворот увидел у знакомой скамейки Тоню, но не одну, а с Михаилом. Это был совсем другой Миронов: в командирской фуражке, в новенькой гимнастёрке, в петлицах которой рубином сверкали по два кубика – лейтенант! Новенькие хромовые сапоги начищены до блеска.
Меня отпустили к друзьям, и я, изобразив на лице подобострастное выражение, перешёл на строевой шаг и двинулся к Миронову – командиру. Не доходя трёх шагов, я остановился, щёлкнул каблуками, лихо вскинул руку к бескозырке и зычно отрапортовал:
– Товарищ лейтенант! Курсант Новиков по вашему приказанию явился!
Тут я не выдержал и радостно улыбнулся. Сияющая Тоня захлопала в ладоши и воскликнула:
– Браво, Боря!
Миша тоже широко улыбнулся и сгрёб меня своими ручищами в железные объятия.
– Вот, выпустили досрочно, – сказал он, разжав свои клещи.
– Поздравляю! – крепко стиснул я его руку.
– Пришёл вот проститься, завтра уезжаю.
– Большое спасибо, друг! – с чувством ответил я. – Куда же направляют?
– Просился в Одессу, но оставили почему-то в Крыму. Еду пока в Симферополь. Скорее всего, к Перекопу пошлют. Немцы рвутся к Крыму, и надо хорошенько укрепить Перешеек.
– Удачи тебе! Получше там стреляй! Сбивай побольше немецких стервятников! – говорил я другу на прощание.
– Постараюсь! Обещаю и клянусь бить врага беспощадно, до последнего вздоха! Ну и ты тут не плошай! Учись получше!
– Я тоже клянусь бить врага до последней капли крови, как только попаду на фронт! – сказал я торжественно и протянул ему руку. Он обхватил её своей широкой лапой и крепко сжал. В это же время Тоня положила свою ручку на наши и с чувством произнесла:
– И я клянусь, мальчики! Клянусь, что не буду сидеть дома. Я тоже уйду на фронт! Вот увидите!
Миша обнял нас двоих, притянул к себе, и мы так постояли молча с минуту, словно скрепляя печатью души свою клятву, а потом расстались.
Ах, как мне было грустно в этот вечер! Увижусь ли я когда-нибудь с Михаилом? Да и с Тоней? Уж очень опасное наступило время. Идёт жестокая война не на жизнь, а на смерть, и всякое может случиться с каждым из нас.
 


ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ


К моему удивлению, в Севастополе, главной базе Черноморского флота, куда можно было попасть только по пропускам, оказалось немало шпионов и диверсантов. Наверное, часть из них была заброшена сюда или завербована здесь ещё до войны. А сейчас они забрасывались врагом с самолётов.
Уже в первые дни войны это стало выявляться. Так, патруль флотского полуэкипажа, расположенного, как и наше училище, на Корабельной стороне, совершенно случайно схватил матёрого шпиона. Старшина, руководивший патрулем, заметил далеко за городом, почти у самого Малахова кургана, подозрительного человека в гражданском. Укрывшись в зарослях скверика, старшина стал наблюдать за незнакомцем в бинокль. И вдруг тот куда-то исчез. Наверное, скрылся в небольшой рощице.
Что делать? Идти туда? А если это просто прогуливается наш житель с Корабельной стороны? Выйдет конфуз. И пока старшина колебался, не решаясь что-нибудь предпринять, на дороге в город он увидел капитана второго ранга. Откуда он взялся? И почему он здесь? «Э, да это же тот самый гражданин!» – догадался старшина и сразу оценил обстановку: брать «гостя» вдвоём с молодым краснофлотцем было рискованно. И он решил: отправил напарника к ближайшему телефону, чтобы он позвонил в экипаж и вызвал подмогу, а сам продолжал следить за приближавшимся «командиром».
Отделение во главе с лейтенантом подоспело вовремя. Капитан второго ранга был арестован и доставлен в комендатуру.
Ещё более дерзкий случай прервал патруль ночью на Историческом бульваре: оттуда немецкий диверсант подавал сигналы электрическим фонарём налетевшим на город самолётам.
В связи с такой обстановкой в городе с первого же дня войны была усилена охрана важных военных и промышленных объектов. Для этого воинскими частями и кораблями выделялись караулы. Наше училище тоже стало вести в городе караульную службу.
Моё первое участие в таком карауле оказалось очень интересным: мы были отправлены для охраны городской телефонной автоматической станции. Когда мы прибыли к месту, то я был удивлён, что АТС находилась в подземелье, в глубоком тоннеле, пробитом у самого основания высокой горы, почти отвесно поднимавшейся от Южной бухты.
Здесь, в просторном подземелье с несколькими ответвлениями, было чисто и сухо. Тесными рядами смонтированы высокие металлические стойки, на которых было так много переключателей, что в глазах рябило. А когда я ночью стоял тут на посту, то в могильной тишине слышал звучные щелчки: это автоматически включались и отключались телефоны, по которым кто-то невидимый осуществлял связь. По этим щелчкам, а они раздавались часто, можно было судить о том, что главная морская база работала и ночью.
Утром я вдруг увидел, как сюда, в тоннель АТС, прибыл сам Командующий Черноморским флотом вице-адмирал Октябрьский. За ним шла большая группа морских командиров высокого ранга: контр-адмиралов, капитанов первого и второго рангов.
Я, признаться, немного растерялся от такого неожиданного нашествия столь высоких морских начальников, но всё-таки сумел поприветствовать их, взяв винтовку «на караул». После я узнал, что с первого дня войны здесь размещался штаб Черноморского флота.
И снова я с удовлетворением отметил тактическую мудрость вице-адмирала Октябрьского. Да, здесь, под высокой горой, не опасны любые бомбы! Я был рад, что увидел Командующего флотом так близко, что до него можно было достать протянутой рукой.
Октябрьский был невысокого роста, круглолицый и плотный. Взгляд его был задумчив и сосредоточен, а на лице лежала печать усталости. Да, непросто было руководить боевыми действиями большого флота в таких сложных условиях!
А второй мой караул оказался ещё более неожиданным и очень счастливым: я попал на макаронную фабрику, где работала Тоня. Раньше я как-то не думал, где находится фабрика, и как сюда на работу добирается Тоня. А теперь увидел, что макаронная фабрика расположена на окраине города. Отсюда, наверное, и до трамвая не близко.
На пост первая смена заступила в 19 часов. Я попал в третью, последнюю смену, и дежурство моё проходило глубокой ночью. Пост находился во дворе фабрики, на высокой вышке, где между четырьмя металлическими трубами была укреплена небольшая площадка.
Я поднялся туда по узкой лестнице и осмотрелся. Тёмная ночь властвовала кругом, скрывая от меня всё окружающее. Было так темно, что я не видел даже забора, хотя до него не более десяти метров.
Стоя на вышке, я испытывал большое волнение и крепко сжимал заряженную, готовую к стрельбе винтовку. Я чувствовал большую ответственность за сохранность этого важного объекта. Сейчас  я один отвечал за это. Здесь, на глухой окраине, в кромешной тьме, враг, если его просмотреть, может выполнить любой коварный замысел. И чтобы не прозевать его, я напряжённо всматривался в окутавшую меня темь, но ничего не видел. И я понял: надо внимательней слушать, чтобы уловить любой шорох, самые тихие шаги.
Однако ничего тревожного пока не было, я немного успокоился и стал потихоньку переступать с ноги на ногу, чтобы размяться. Так прошло, наверное, с полчаса.
Вдруг я явственно услышал шорох под невидимыми воротами. Кровь хлынула к лицу, я вскинул винтовку и навёл её в сторону ворот, потому что по звуку хорошо слышал: кто-то лезет во двор.
«Вот он, диверсант!» – промелькнуло у меня в голове, и я во весь голос закричал:
– Стой! Стрелять буду!
Движения под воротами стали торопливыми, враг спешил проникнуть во двор. Я стал прицеливаться в невидимого диверсанта, наводя винтовку только по слуху. Я был в таком напряжении, что, наверное, выстрелил бы, но тут вспомнил инструкцию и быстро нажал кнопку сигнализации.
В это время шум под воротами стих, я с ужасом подумал, что невидимый враг уже во дворе и сейчас выстрелит в меня, потому что я был виден на своей вышке, а потом проберётся к пороховому складу – и фабрика взлетит на воздух. Сердце замерло в груди от страха, я так растерялся, что не знал, что же мне теперь делать, и стоял каменным истуканом.
К счастью, я услышал приближающиеся шаги караульных. Разводящий торопливо поднялся ко мне и спросил:
– Что случилось?
Я сбивчиво, торопливо рассказал, что произошло. Разводящий сбежал вниз и вместе с караульными стал внимательно осматривать двор, освещая его электрическим фонариком.
И что же? Скоро они обнаружили большого лохматого пса, который, видимо, по привычке залез сюда, чтобы чем-нибудь подкрепиться. Вот тебе и диверсант! Я очень сконфузился от такой оплошности, но разводящий похвалил за бдительность, и это меня утешило и ободрило.
Оставшись снова один, я взял себя в руки и постарался успокоиться. «Не надо нервничать», – решил я и продолжал своё дежурство, осторожно прохаживаясь по крохотному пятачку. Но по-прежнему я был весь внимание, понимая, что надо достойно отстоять своих положенных четыре часа.
Прошло не менее часа спокойно, без всяких происшествий, и я уже начал скучать. Я находился как бы в темнице, потому что по-прежнему ничего не было видно, хотя небо на востоке заметно посветлело.
Но вот справа я услышал осторожные шаги. Кто-то спускался от фабрики во двор по каменным ступенькам. Страшная догадка поразила меня в самое сердце: нет, не одна собака проникла во двор. Вместе с нею пробрался сюда и диверсант, но он хорошо спрятался и его не нашли. Потом он сделал своё коварное дело: подложил взрывчатку или поджёг фабрику, и сейчас она заполыхает огнём! А сам спешит бежать. Нет, этого допустить нельзя! Я поспешно нажимаю на кнопку сигнализации.
Скоро разводящий снова поднялся ко мне. И опять недоразумение: оказалось, что это директор фабрики шёл в туалет, который находился во дворе, в правом от меня углу. Фабрика работала и днём и ночью, на ней поочерёдно дежурили представители администрации. Сегодня дежурил сам директор.
Мне опять стало неловко, я извинился перед разводящим за ненужную тревогу. Но он успокоил меня, сказав, что все мои действия правильны и он будет ходатайствовать перед командиром роты о вынесении мне благодарности за бдительную службу.
Я утешился и спокойно додежурил своё время. Было свежее румяное утро, когда я сменился с поста. Все эти тревоги и волнения очень утомили меня, и я сразу же уснул мёртвым сном.
Когда я проснулся и вышел из караульного помещения, яркий солнечный день ослепил меня светом и теплом. Я хорошо выспался, чувствовал себя бодрым и находился в приподнятом настроении. Я уже грезил встречей с Тоней, которую решил вызвать во время обеденного перерыва.
Когда наступил обед, я через встретившуюся мне у дверей женщину осмелился вызвать Тоню во двор. Стоял недалеко от открытых дверей и с нетерпением ждал прихода любимой девушки.
И вот она появилась. На её похудевшем лице было написано тревожное недоумение. Но увидев меня, Тоня вся вспыхнула радостью, из прекрасных синих очей заструились сверкающие лучи, она торопливо подошла ко мне и протянула руку.
Я был в таком восторге, что не только осторожно пожал эту натруженную маленькую ручку, но осмелился левой рукой обнять девушку за плечи и легонько привлёк к себе. Она не воспротивилась моей ласке, покорно прилегла кудрявой головкой на грудь и затихла на ней. Меньше минуты длилось это волнующее прикосновение, но сердце моё растаяло в груди от избытка чувств.
– Как ты оказался здесь? – удивлённо спросила она, оторвавшись от моей груди.
– Да вот повезло. В караул сюда назначили. Охраняю вас от диверсантов.
– Батюшки! Какая я дура! – воскликнула Тоня и схватилась за голову руками. – Уже давно у нас караулы, а я ни разу не подумала, что и ты можешь быть здесь. Ну как прошла у вас ночь? Спокойно?
Я коротко рассказал о ночных злоключениях, и мы весело посмеялись над ними.
– Но ты молодец! Не проспал, а бдительно нёс свою ответственную службу! – похвалила Тоня, и эта похвала была очень приятна и дорога мне. Я с благодарностью и любовью смотрел на усталое лицо девушки. Я заметил, что оно сильно изменилось за время нашей разлуки и с тревогой спросил:
– Ты очень похудела и стала бледной. Не заболела?
– Нет. Просто я совсем замоталась в это тревожное время. На фабрике нередко работаем по 10–12 часов в адской жаре. Часто приходится дежурить в дружине ПВО. Ведь фашистские стервятники, как ты знаешь, почти каждый день навещают нас. Совсем замучили «зажигалками».
– И вам удается успешно бороться с ними? – поинтересовался я.
– Конечно! Сначала не всё получалось, а теперь вроде бы набили руку.
– И что вы делаете с ними?
– Как что? Уничтожаем. Специальными совками сбрасываем с крыш и чердаков на землю, а тут тушим песком или бросаем в бочки с водой. Два дома уже спасли от пожара.
– И ты влезаешь на крыши? – удивился я.
– Раньше приходилось всюду бывать. А теперь на чердаках и крышах мальчики воюют.
– А я думал, что в дружине одни девчата.
– Нет, у нас много ребят из старших классов нашей школы, и нам с ними легче.
– А если фугасные бомбы сбрасывают?
– Тушим пожары, если загораются, выносим раненых и убитых. Наш народ беспечный, надеется на авось. Многие во время налёта дома остаются, не бегут в убежище.
– Да, хлопот у вас в дружине хватает.
– А у меня ведь не только дружина. Продолжаю посещать курсы медсестёр. Это всегда может пригодиться в войну. Я тоже хочу на фронт попасть. Конечно, очень устаю, а спать некогда. Но я рада, что хоть таким образом участвую в борьбе с фашистами. А ты как? На оборону Одессы не пошлют вас?
– Вряд ли. На все наши рапорты с просьбой отправить на фронт – отказы. Сам начальник училища сказал, что фронту нужны грамотные командиры, а не пушечное мясо.
– А папка всё-таки ушёл добровольцем.
– Что ты говоришь!? – удивился я. – Везёт же трудягам!
– Его тоже долго не отпускали с завода. Ведь он был на брони. На морзаводе сейчас работы невпроворот: каждый день израненные корабли на ремонт становятся. А отец – слесарь высокого класса, вот его и поставили на бронь.
А когда формировался добровольческий полк для отправления в Одессу, папку всё-таки взяли. Вторая неделя пошла, как он воюет там. Вот какой он у нас молодец! Я горжусь им, но, признаться, часто переживаю за него. Ведь такие там жаркие схватки! И сколько жертв!
А мама совсем загрустила. Она не была против его ухода, она тоже у нас патриотка, а всё-таки очень тревожится за мужа. Они ведь так дружно и честно прожили вместе двадцать лет. И так любят друг друга! Я не помню, чтобы они когда-нибудь ругались. Спорить спорили, а ругаться – никогда!
Вот и тоскует теперь мама, сникла как-то, осунулась, постарела. Уговаривает меня не уходить на фронт, не бросать её одну. Просто не знаю, что делать. Жаль матери и воевать хочется.
У, фашистские варвары! Цивилизованные разбойники! Всю нашу счастливую жизнь порушили! Как я их ненавижу! Хочется самой их убивать, душить своими руками!
Взгляд её прекрасных синих очей сделался острым, как отточенный штык. Всегда весёлая, добрая, теперь она была переполнена ненавистью к врагу. Бедная моя красавица! Нелегко ей нести всю тяжесть, какая обрушилась на её нежные плечи! Сколько забот и тревог!
Мне захотелось её утешить, и я сказал:
– Да, трудно тебе сейчас, а маме ещё труднее. Но не надо отчаиваться! Надо всем нам выстоять во имя будущей победы. Сейчас всем трудно. Вот и у меня старший брат пропал без вести, считай, что погиб. А папа с мамой и вся наша семья давно уже в немецкой неволе. Я тоже весь горю отмщением и рвусь на фронт, но пока не пускают. Что ж, будем ждать. Мы ещё повоюем, Тоня!
– Да, повоюем! – воскликнула девушка с большим воодушевлением. – Я обязательно уговорю маму отпустить меня.
Не больше десяти минут длилась наша встреча, но она ещё больше сблизила нас. Пока мы разговаривали, я не сводил глаз с милой подруги, не мог наглядеться на неё. Я думал: нигде и никогда не видел я такой красивой и вместе с тем такой мужественной, такой чудесной девушки!
Да, теперь я верю, что родился в рубашке. Кругом война, нет никаких увольнений, а мне вот посчастливилось два раза встретиться с самой дорогой для меня девушкой! Ах, как мне повезло! И я верю, что ещё увижу её! От этих мыслей было легко и радостно на сердце. Я был счастлив.
Вторую свою смену я отстоял в приподнятом настроении, находясь под впечатлением этой неожиданной встречи. Был жаркий день. Кругом всё отлично видно, и уж никакой вредитель не проскользнёт незамеченным. Было спокойно и не верилось, что идёт кровопролитная, жестокая война.
С высокой площадки хорошо были видны городские предместья с небольшими домишками, беспорядочно разбросанными по пологому склону невысокой горы.
Прямо за дорогой, что виднелась за воротами обширного фабричного двора, у самой подошвы ската, выстроились в неровную улочку несколько домиков. Моё внимание привлёк аккуратный белый домик напротив. Он стоял на склоне повыше своих соседей и выглядел новеньким: недавно выкрашенные известью стены ярко белели, большие окна с голубыми рамами смотрели на дорогу.
Справа за домиком зеленел небольшой сад с тремя раскидистыми яблонями. Молодые ветви их были густо усыпаны зреющими краснобокими плодами. Вдоль лёгкой изгороди росли кудрявые черешни, а в дальнем углу тёмно-зелёной мохнатой колонной высился стройный кипарис. Он, как верный часовой, казалось, охранял это уютное жилище от всех бед.
Но в настоящий восторг меня привёл большой палисадник, разбитый перед окнами домика. Здесь без всяких клумб, в каком-то красивом беспорядке росло целое море разноцветных георгин. Я нигде не видел раньше такого обилия цветов и богатства красок. Сразу кидались в глаза георгины чистейшей белизны с тонкими батистовыми лепестками. Были очень красивы светло-розовые цветы с яркими фиолетовыми прожилками на лепестках. Очень хороши были светло-красные георгины с белыми полосками. Низко свесили свои крупные головки тёмно-малиновые бархатные цветы, солидные и степенные в своей строгой красоте. Виднелись тут и светло-фиолетовые и почти чёрные георгины. Всё это разнообразие красок и тонов было перемешано самым экзотическим образом и бросалось в глаза ярко-пёстрой красотой.
Мне так понравились эти чудесные георгины, что я совсем забыл о службе. На меня вдруг повеяло таким домашним уютом, что сразу вспомнился отчий дом, где перед ним тоже был разбит небольшой палисадник, а посреди его рос большой куст тёмно-красных георгин с яркими белыми прожилками на лепестках – настоящая гордость матери.
Вспомнил – и тоска сжала молодое сердце: топчут родную землю немецкие разбойники, мнут цветы и траву, рубят сады, жгут родные наши гнёзда. Я крепко сжал верную винтовку и со злостью подумал: подождите, варвары, скоро вашей поганой кровью отольются все наши слёзы. Будет и на нашей улице праздник!
И я стал похаживать по маленькой площадке, зорко посматривая кругом: надо быть начеку, чтобы здесь, в некогда чужом, а теперь ставшем родным Севастополе, не мог навредить коварный враг.
Но бдительно наблюдая за окрестностями в своём секторе, я невольно задерживал свой восхищённый взгляд на буйно цветущих георгинах. Ни в саду, ни в доме не было видно людей, возле него было тихо, безмолвно. Я подумал, что живёт в этом красивом домике какая-нибудь старушка, которая сейчас лежит себе на печке, а в выходные и праздничные дни продаёт свои чудесные георгины на Приморском бульваре.
Но я ошибся. Часов в шесть вечера к дому подошла молодая женщина с краснощёким крепышом лет пяти. Она торопливо шагала домой, горделиво неся свою красивую голову, высокая, ловкая, стройная. Женщина с мальчиком скрылась за дверью дома, и я догадался, что она-то и была хозяйкой этого ухоженного жилища.
Через полчаса она появилась снова. За ней бежал и сын. Женщина подняла с земли длинный резиновый шланг, присоединила к стоявшей рядом водоразборной колонке и взяла в руки мундштук, из которого забила серебристая струя воды. Направив её на георгины, женщина неторопливо поливала их, поила роскошные цветы. Сильная струя над цветами рассыпалась крупными брызгами, которые жемчугом сверкали на солнце. Сынишка, заложив ручки за спину, с ясной улыбкой любовался этим зрелищем.
Потом он подошёл к матери и, потянув за юбку, попросил:
– Мам, дай мне побрызгать.
– Ты, Славик, ещё мал, и ничего у тебя не получится, – ответила мать и продолжала работу.
– Получится! – упрямо настаивал малыш и пытался дотянуться ручонками до мундштука. – Ну дай же, мамка!
Мать сжалилась над карапузом и, придерживая одной рукой, опустила мундштук и вложила его в слабые ручки малыша. Но он так вцепился в него, что помощь матери не потребовалась, и она отняла свою руку. Струя запрыгала, но по-прежнему направлялась крепышом на цветы.
Улыбающаяся мать с любовью смотрела на сына, а он уже совсем овладел шлангом и уверенно поливал георгины. В белой детской матроске с полосатым синим воротником, в широких длинных штанишках, малыш был похож на маленького краснофлотца, смывающего палубу, и вызвал у меня восхищение своей расторопностью. Я не сводил глаз с крохотного мужичка, который делает уже полезное дело.
Но вот малыш за что-то зацепился, шлёпнулся на попку и выронил мундштук. Сильная струя ударила в землю, отразилась от неё сверкающим веером и с головы до ног окатила работничка. Мальчик от неожиданности вскрикнул, но ловкие руки матери подхватили его и поставили на ноги. Мать быстро взяла мундштук в свои руки и продолжала работу. Через несколько минут она отсоединила шланг от колонки, скрутила его кольцами и ушла с сыном в дом.
А я, оставшись на своём посту, подумал: почему так долго нет с работы хозяина этого дома, отца мальчика? Я догадался, что он, наверное, давно уже воюет под Одессой или ещё где-нибудь. И это сразу напомнило о войне.
Я с ужасом подумал: если немцы будут бомбить макаронную фабрику, то бомбы могут падать и на этот жилой район. Сердце моё похолодело от мысли, что беспощадная бомба может угодить в этот белый домик, разнесёт его в клочья, уничтожит чудесные георгины, загубит милого мальчишку.
А когда я уходил со своего поста, я страстно желал, чтобы никогда вражеская бомба не залетела в этот прекрасный уголок земли, чтобы остался цел и невредим этот уютный домик, чтобы был жив и здоров этот славный крепыш, и чтобы вернулся с войны живым и невредимым его отец.
 


ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ


Я очень хотел опять побывать в карауле на макаронной фабрике, чтобы снова увидеть Тоню, но шли дни, недели, а меня почему-то не посылали больше в гарнизонный караул.
Это меня очень беспокоило. Всякий раз, когда на город налетали немецкие самолёты, я очень тревожился за Тоню. А так как фашисты всё чаще, всё яростнее бомбили Севастополь, то я жил в постоянной тревоге за судьбу дорогой девушки.
Я совершенно не думал о том, что бомбы могут падать и на наше училище, которое было рядом с морзаводом и бухтой, где стояли боевые корабли, не боялся быть погребённым под обломками, но всегда моё сердце больно сжималось в груди от мысли, что вражеская бомба может угодить в дом Тони.
Очень беспокоила и судьба её отца, сражавшегося под Одессой. Хотя всех нас восхищала необыкновенная стойкость защитников этого приморского города, которые отбивали все атаки превосходящих сил противника, положение на этом маленьком клочке отрезанной от суши земли было очень тяжёлым: слишком неравны были силы.
Три наших дивизии, сильно поредевшие в кровопролитных схватках, и несколько батальонов и отрядов моряков, тоже терявших ежедневно многих своих бойцов, отражали яростные натиски десяти дивизий и трёх бригад немцев и румын.
Стремясь быстрее сломить сопротивление мужественных защитников, второй месяц стоявших здесь насмерть, озлобленный враг ежедневно обрушивал на рубежи обороны и на город сотни бомб и тысячи снарядов. Ко всему этому у защитников Одессы не хватало воды, боеприпасов, а враг всё туже сжимал полукольцо вокруг города.
В начале сентября бои в Одессе были особенно ожесточёнными, и я невольно думал, уцелеет ли в этой смертельной схватке Григорий Тарасович, отважный моряк Ткаченко.
Дела на других участках фронта в сентябре тоже не радовали. Всем нам казалось, что застрявшие под Одессой, на моей Смоленщине и под Ленинградом немецко-фашистские захватчики выдохлись и не смогут больше наступать, а они опять рванули вдруг вперёд на юге Украины.
Оставив Одессу на съедение румынам, немецкие бронированные полчища ринулись в Причерноморье и в короткое время захватили здесь такие крупные города и промышленные центры, как Днепропетровск, Николаев, Херсон, Кривой Рог. Стальная лавина, хлынувшая по просторам Причерноморской степи, в конце сентября оседлала Перекоп, намереваясь прорваться в Крым.
Такое стремительное развитие военных действий на нашем юге сильно нас всех озадачило. Мы жадно слушали каждую новую весть о событиях на Перекопе. А вести эти были очень тревожными.
Одиннадцатая немецкая армия, которой командовал отличившийся во Франции генерал-полковник Манштейн, и третья румынская армия сосредоточили здесь огромные силы. Манштейн предвкушал скорую победу: после прорыва Перекопа он сходу захватит главную базу Черноморского флота – Севастополь.
Положение защитников Перекопа было трагическим. Здесь не было каких-либо серьёзных укреплений, да и силы их были невелики. А враг бросил на этот узкий участок авиацию, артиллерию и танки.
23 сентября захватчики начали штурм Перекопа. После ураганного артиллерийского обстрела и сильнейшего бомбового удара 50 танков мощным тараном неудержимо двинулись вперёд.
Конечно, выдержать такой натиск наши защитники не смогли, и через день, 24 сентября, враг ворвался в Крым. Оттеснив наши разгромленные части от Турецкого вала, фашисты захватили город Армянск.
Но дальше враг продвинуться не смог и был остановлен. И не только остановлен. Мужественные воины генерала Батова уже на следующий день, 25 сентября, сумели оправиться от тяжёлого удара и с удивительной отвагой ринулись на врага. Контратака наших частей была настолько стремительна, что немцы оставили Армянск и отступили.
Но слишком неравны были силы, и фашисты опять вернули Армянск. Но героические защитники, отойдя на Ишуньские позиции, стали тут насмерть. Непрерывные атаки врага не дали желаемых результатов.
Эти события сильно взволновали меня: я часто думал, как там держится Михаил Миронов, жив ли он. Нелегко там ему в этом пекле: надо отражать налёты вражеских самолётов и вести огонь по наступающим танкам. Поток раненых, прибывающий оттуда в Севастополь, говорил о том, что хотя враг и остановлен, бои носят ожесточённый характер и обе стороны несут большие потери.
Эти бои отозвались и в нашем училище. Нас тоже стали готовить к отправке на фронт: выдали патронташи с винтовочными патронами, ранцы, по две гранаты с запалами и противогазы. С ружейных пирамид сняли запоры, чтобы мы могли в любую минуту взять свои винтовки.
Меня назначили командиром пулемётного отделения на первом курсе, а Сашу Тютенькова – помощником командира взвода.
Помня отношение к нам нелюбимого Ершова, я постарался держаться со своими подчинёнными просто, по-товарищески. Давно ли я сам был первокурсником, чуть больше года прошло, а какими зелёными юнцами показались мне курсанты моего отделения. Какими-то слабыми, недоразвитыми выглядели они.
Только два парня были рослыми и крепкими: украинец Савчук – высокий, плотный, смуглый, и башкирец Магиров – розовощёкий крепыш выше среднего роста.
Мальчиком-подростком казался Петя Мамочкин с красивым лицом девушки. Он часто улыбался, и ямочки на его румяных щёчках усиливали это сходство.
Мы с нетерпением ждали отправки на фронт. Признаться, меня очень удивил и озадачил такой неожиданный успех немцев на юге страны. Как быстро, вроде бы незаметно вкатилась война в Крым. Того и гляди: враг очутится под Севастополем.
Теперь-то и мы начнём бить фашистов! Хватит отсиживаться в учебных кабинетах! Мы были рады, что наконец-то вступаем в смертельный бой с ненавистными захватчиками. Уж мы-то сумеем разгромить хвалёные гитлеровские полки! Мы были охвачены небывалым патриотическим чувством, плохо понимая, что значит бить врага.
Однако события в первой половине октября развивались вот каким образом: все попытки немцев прорвать Ишуньские позиции и опрокинуть их защитников не увенчались успехом. Наша оборона здесь казалась несокрушимой. Это радовало нас.
И вдруг, как разорвавшаяся над головой бомба, очередная сводка Совинформбюро: «16 октября наши войска оставили город Одессу, крупный порт на Чёрном море».
Наш любимец Яша Липман сразу сник и потемнел ещё больше.
– У, варвары! – сквозь зубы произнёс он. – Скоро и я доберусь до вас!
В родном городе остались его мать, отец и младшая сестрёнка. Легко ли ему было после этого сообщения?
Признаться, для всех нас такой оборот дела оказался совершенно неожиданным. Мы знали, что героические защитники Одессы 73 дня прочно удерживали рубежи обороны. И вдруг – сдача города. Почему?
В сводке информбюро мы нашли ответ на этот недоумённый вопрос: Одесса оставлена по решению Ставки Верховного Главнокомандующего с целью переброски её защитников в Крым, где сейчас решалась судьба этого важнейшего в стратегическом отношении полуострова с крупной военно-морской базой.
И действительно, в Севастополе высадилась прославленная Приморская армия генерала Петрова, эвакуированная из оставленной Одессы. Сильно поредевшие в упорных боях, утомлённые непрерывными сражениями и морским переходом части Приморской армии нуждались в отдыхе и пополнении, но их в срочном порядке отправили к Ишуньским высотам для подкрепления истекающих кровью защитников Крыма.
Сюда же прибыл из Одессы знаменитый полк морской пехоты, которым командовал легендарный полковник Осипов.
Это пополнение, закалённое в жестоких боях, заметно укрепило наши оборонительные рубежи на Ишуньских высотах. И нам казалось: теперь-то начнётся разгром немцев в Крыму и их изгнание с полуострова.
Словно в подтверждение этому нам приказали сдать на склад боевое снаряжение, полученное в тревожные дни боёв за Перекоп. Теперь опасность миновала, и наша помощь там была, видимо, не нужна.
Это сильно огорчило нас: опять рухнули надежды на участие в боях. Вместе с тем нас радовали такие успехи наших войск в Крыму.
Мне очень хотелось знать, вернулся ли из Одессы отец Тони. Да и любимую девушку я так давно не видел. Увы! Меня не посылали больше в гарнизонный караул. И не оставалось никакой надежды на новую встречу. Было грустно, тоскливо от сознания, что вряд ли увижусь я теперь с милой Тоней.
И вдруг – патруль! Да-да! Меня назначили в патруль по Корабельной стороне! О! Я, безусловно, родился в рубашке!
Патрулировал я с хорошо мне знакомым лейтенантом Зайцевым и надеялся, что добрый лейтенант отпустит меня на одну минуту к Тоне. Я с надеждой посматривал на старшего своего напарника и удивлялся его странной внешности: маленькая, почти детская головка и такое же детское выражение курносого веснушчатого личика, а сам – плечистый и рослый мужчина. Он был похож на ребёнка-великана.
Наш маршрут пролегал от железнодорожного вокзала до Малахова кургана. Из училища мы сразу отправились на вокзал, куда прибывали пригородные поезда из Бахчисарая и других крымских городов, которые ещё не были под огнём противника.
Только сейчас я хорошо рассмотрел, как изменился в войну наш Белый город. Все окна в домах заклеены накрест полосками бумаги, словно перевязанные узкими бинтами глаза. Это для того, чтобы стёкла не высыпались от близкого разрыва бомб.
Над госпиталем, морским заводом и Южной бухтой повисли в воздухе аэростаты заграждения, похожие на огромные туши акул. Они прикрывали от вражеских самолётов важные объекты и стоявшие в бухте корабли.
Мы остановились на перроне и придирчиво рассматривали выходивших из вагонов пассажиров. Их было не так много. Я во все глаза всматривался в лица спрыгивающих с подножек военных и гражданских, стараясь не проглядеть ни одного шпиона и диверсанта. Но как их отличить от честных людей? Ведь на лбу ни у кого не написано, враг он или свой. Я терялся и от этого сильно волновался, поминутно поглядывая на лейтенанта. Но по-детски открытое лицо Зайцева не выражало никакого беспокойства.
Среди прибывших было много раненых. Кто шёл с подвязанной рукой, кто ковылял на костылях, а кто не мог сам идти, тех несли на носилках. Слышались стоны, бред впавших в беспамятство, и от этого было очень тяжело на сердце.
Я слышал, что морской госпиталь и все больницы в Севастополе переполнены, там ужасная теснота, а поток раненых с каждым днём всё увеличивался. Их везли с поля боя не только по железной дороге, но и на автомашинах. Здесь оперировали, подлечивали, а затем отправляли морем в Батуми, Поти, Сухуми. Но эти рейсы теплоходов были тоже небезопасны. Немецкие самолёты-торпедоносцы то и дело сновали над Чёрным морем и нередко топили беззащитные пассажирские суда.
После прорыва гитлеровских захватчиков в Крым налёты вражеской авиации участились и на Севастополь. Теперь фашистские стервятники осмеливались появляться над городом не только ночью, но и днём. Враг стремился во что бы то ни стало подорвать оборонную мощь военно-морской базы Черноморского флота, нанести городу как можно больше ущерба, посеять среди его жителей панику.
Когда перрон опустел, мы направились обратно и стали медленно подниматься по Корабельному спуску, приближаясь к слободе, где жила моя милая девушка. Где она сейчас? Работает или дома? Как хочется увидеть её, поговорить с ней хотя бы одну минуту! Чем ближе мы подходили к Корабельной слободе, тем сильнее было это желание. Хоть бы одним глазком глянуть на девушку, убедиться, что она жива!
Посматривая на доброго лейтенанта, я твёрдо решил, что надо попытать счастья. Ведь такого случая больше может и не быть. Да, надо отпроситься всего на одну минуту. Это решение крепло в моей груди по мере приближения к дому Тони.
Но я не успел выполнить свой замысел: до нашего слуха донеслись хватающие за душу звуки воздушной тревоги. Люди выскакивали из подъездов домов и торопились в бомбоубежище.
А нам нельзя бежать в укрытие, потому что во время налёта вражеской авиации очень большая вероятность того, что враг сбросит парашютиста-диверсанта, а то и нескольких, и тут надо быть начеку.
И мы продолжали путь, хотя гул моторов всё нарастал. Вот и несколько взрывов потрясли воздух где-то в районе Южной бухты. «Морзавод? Наше училище?» – думал я. Но вот огромный «юнкерс» на бреющем полёте пронёсся над нами, и мелкие бомбы посыпались на стоявший метрах в двухстах от нас двухэтажный дом. Маленькие «термитки» падали на крыши, и раскалённые струи ярким огнём вырывались из этих зловещих «сигар».
Одна бомба пробила крышу, и изнутри, через слуховое окно повалил чёрный дым. Сердце моё так и дрогнуло: сейчас вспыхнет огонь, и дом сгорит.
Но вот на его крыше, словно упали с неба, появились юркие фигурки мальчишек. Они смело подхватывали металлическими совками «зажигалки» и сбрасывали на землю. Здесь девушки поспешно засыпали их песком или бросали в стоявшие бочки с водой. Тогда оттуда валил густой пар и даже доносилось угрожающее шипение. Кто-то невидимый выбросил через окно очень опасную «термитку», проникшую на чердак, и я облегчённо вздохнул.
Ах, как надо было помочь этим отважным дружинникам, но мы не могли этого сделать, не имели права. Наша задача – бдительно следить за тем, чтобы вражеские самолёты не сбросили незамеченными парашютистов.
К счастью, дружинники так быстро управились с «зажигалками» сами, что я с восхищением подумал: «Какие молодцы! Настоящие герои!»
Мы пошли дальше, вслух восторгаясь мужеством и ловкостью этих совсем молоденьких мальчишек и девчонок.
Но только мы сделали несколько шагов, как я услышал крик:
– Боря!
Мы остановились. От только что спасённого дома к нам бежала девушка. «Неужели Тоня?» – мелькнула у меня догадка. Но лицо приближавшейся девушки было чёрным от копоти, только сверкали одни глаза. Я с трудом узнал мою синеглазую красавицу.
Подбежав к нам, Тоня бросилась мне на грудь, причитая по-бабьи. «Неужели погиб отец?» – вспыхнула в голове ужасная мысль. Но сквозь прорывающиеся рыдания девушка сообщила мне другую страшную весть: при отражении вражеских танков на Перекопе погиб смертью героя Миша Миронов.
Я весь похолодел от ужаса, горячий комок подкатился к горлу, я не мог вымолвить ни одного слова утешения, только нежно гладил вздрагивающие плечи девушки и огромным усилием воли старался удержать подступившие к глазам слёзы.
Ах, как нужна была ей сейчас моя поддержка! Но я не знал, как её утешить. Да и есть ли на свете такие слова, которые могли бы утешить человека в таком страшном горе?!
Но вот она оторвала от моей груди измазанное сажей лицо, посмотрела своими синими очами прямо мне в глаза и твёрдо сказала:
– Отомсти за Мишу, Боря!
– Да, да! – воскликнул я. – Обязательно отомщу, Тоня!
Девушка виновато глянула на Зайцева и тихо сказала:
– Извините, товарищ лейтенант! – и убежала от нас. Потом остановилась и прощально махнула нам рукой.
– А как отец? – крикнул я.
Она слабо улыбнулась и ответила:
– Папка живой. Заходил к нам. Мама так была рада!
У меня от этой доброй вести немного отлегло от сердца. Сквозь размытую слезами сажу я успел заметить, какое у девушки измученное, постаревшее лицо! Под глазами тёмные круги, носик заострился. Бедная, милая Тоня! Как ей тяжело сейчас! И как беспомощен я! Я ничем не могу ей помочь!
Долго я не мог уснуть в эту ночь. Странно: надо было радоваться, что у меня нет теперь соперника, а моё сердце сжималось от боли. Не верилось, что нет в живых этого немногословного, рассудительного, крепкого парня! Он погиб, и погиб за какой-нибудь месяц!
Это была вторая утрата близких мне людей после смерти брата. Кто станет следующей жертвой? Наверное, многие. Жестокая, кровопролитная война продолжалась, и конца ей не было видно.
 


ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ


Как много их, друзей хороших,
Лежать осталось в темноте…

Из песни «На безымянной высоте»

Во второй половине октября наши учебные занятия часто прерывались воздушными тревогами, и интерес к ним у меня пропал совсем. Я считал их ненужными в это опасное для Родины время.
Хотя немцы застряли в Крыму, они продолжали развивать успех на других направлениях. На юге вражеские моторизованные колонны вышли к Дону и рвались на Северный Кавказ.
На центральном участке фронта, сломив сопротивление наших войск на моей родной Смоленщине, захватчики устремились к Москве, создавая реальную угрозу захвата столицы.
Крепко сомкнулось железное кольцо блокады вокруг легендарного Ленинграда.
Мы находились в каком-то неопределённом, полувоенном положении.
И вот в это суровое, тревожное время нашу пасмурную жизнь осветило, казалось бы, совсем простое событие: в училище прибыла небольшая бригада эстрадных артистов и согрела наши почерствевшие сердца весёлым и очень бодрым концертом. Будто свежий ветер надежды и уверенности в завтрашней победе пронёсся над нами.
Вместе с другими интересными артистами выступила известная нам по радиопередачам певица Клава Шульженко.
Я сидел в третьем ряду, в каких-нибудь пяти шагах от сцены, и мог хорошо рассмотреть эту девушку.
Она была, видимо, постарше, но на вид я дал бы ей не больше семнадцати лет. Тоненькая, как девочка-подросток, с мелкими чертами лица, усыпанного золотистыми веснушками, она выглядела совсем юной. Эти весёлые веснушки и маленький курносый носик делали её лицо таким простодушным, истинно русским, родным и близким. Она не была красавицей, но была так мила, так симпатична!
И пела она как-то не так, как многие артисты: без видимого напряжения, легко и просто, будто ласково и доверительно разговаривала со своими слушателями. И задушевная песнь её хватала за самое сердце и покоряла талантом молодой исполнительницы.
Мы бурно аплодировали понравившейся нам певице и беспрестанно вызывали её на «бис».  И она, мне казалось, охотно нам пела, вся раскраснелась от такого внимания и очень похорошела.
С большим мастерством и вдохновением исполнила она несколько песен, но меня больше всех очаровал «Синий платочек», рождённый войной. Может быть, эта песня так понравилась мне потому, что любимую свою Тоню я впервые увидел в трамвае тоже в синем платочке. И её чудные глаза навечно врезались в моё сердце. Ах, как гармонировала эта песня моим чувствам! Очень хотелось скорее выполнить просьбу Тони – отомстить за Мишу. И заключительные слова «Синего платочка» звали к этому:

Строчит пулемётчик
За синий платочек,
Милый, желанный, родной. 

Когда же я стану «строчить»? Я ведь тоже теперь пулемётчик. И так хотелось скорее совершить свой боевой подвиг!
События меж тем развивались с такой трагической быстротой, что скоро я смог осуществить свои стремления.
В этот памятный день, 29 октября 1941 года, мы с Сашей Тютеньковым после самоподготовки вышли по аллее на просторный плац, откуда открывалась живописная картина: грациозным белым лебедем выплывает в Чёрное море город Севастополь.
Чудный осенний вечер. Заходящее солнце нежно золотит белые городские дома, окружённые кудрявыми каштанами, тополями и акациями. Полноводными бирюзовыми речками пробиваются сквозь горы к морю Северная и Южная бухты, а за ними слепящей синевой сверкает зеркальная гладь моря. А над всей этой земной красотой чистым голубым куполом опрокинулось бездонное небо. И в этой ещё дневной синеве, как слабый сверкающий светлячок, горит только одна звёздочка.
Всей грудью вдыхаем свежий воздух, еле колеблемый предвечерним ветерком, потянувшим с моря. Ах, как хорош ты, родной Севастополь!
– Красота-то какая! – воскликнул я, обняв правой рукой плечи друга.
– Да, красотища! – согласился он. – Живём, как на курорте, а совсем рядом идёт кровопролитная война.
Его и без того суровое лицо с беловатым шрамом на лбу стало ещё более мрачным, а в тёмно-карих глазах острым кинжалом сверкнул холодный огонёк.
– Читал, как фашисты наших пленных и мирных жителей губят? – спросил он меня. – Сердце кровью обливается! Драться хочется!
Хотя дом его на далёком Алтае и в полной безопасности, его не бомбят фашистские стервятники, не топчут его родную землю кованые сапоги гитлеровских солдафонов, но Саша ненавидел фашистов не меньше меня. У него они отняли отца, который погиб под Минском.
– Да, бить надо гадов нещадно! Уничтожать подлых варваров! – подхватил и я, очнувшись от чарующей красоты наступавшего вечера и вновь погружаясь в суровые военные будни.
И нам стало грустно. Грустно оттого, что мы не можем сами мстить ненавистному врагу.
– Боря! – вдруг схватил меня за локоть Саша и торжественно сказал: – Если мы попадём на фронт, я ни за что не сдамся в плен!
Всё его лицо выражало готовность выполнить эту клятву.
– И я клянусь! – ответил я другу.
Мы побрели с плаца и незаметно пришли к училищному Дому культуры.
– Давай в клуб зайдём, – неожиданно предложил Тютеньков. – Тяжко на душе, надо как-то развеяться. Я тут рояль видел. Хочется поиграть. Давно ведь не пробовал.
– А ты разве играешь на рояле? – удивился я.
– Да, немножко.
Мы вошли в пустой сумрачный зал и подошли к сцене. Там в углу действительно стоял небольшой рояль, поблёскивая чёрным лаком.
Серьёзный, сосредоточенный, мрачный, Саша поднял крышку старенького инструмента и сел на стоявший возле него стул. Я стал рядом, затаив дыхание.
Положив крепкие свои руки с короткими толстыми пальцами на клавиши, гордо подняв крупную голову и откинувшись на спинку стула, Александр словно раздумывал, что бы сыграть в этот чудный вечер. Он устремил немигающий взгляд вперёд и сидел неподвижно, казалось, забыл, зачем он пришёл сюда.
Но вот его разлапистые руки медленно побежали по клавишам, и пустой зал заполнила мягкая и вместе с тем грозная мелодия вальса «На сопках Маньчжурии».
«Почему он заиграл этот вальс? – подумал я. – Наверное, оттого, что был с Алтая, а край этот рядом с Маньчжурией. А может быть, наш разговор подсказал ему этот героический вальс?» Кто знает? Но играл он с удивительным вдохновением.
Его широкое смуглое лицо сузилось, заострилось, будто из него и вытекала эта торжественная, воинственная и вместе с тем нежная и грустная мелодия.
Героическая песня всецело завладела мною. Она взяла в плен сердце и разум, и я, очарованный, утонул в этих волшебных звуках, которые всё громче заполняли большой зал.
А Саша, входя в азарт, всё смелее ударял по клавишам, вкладывая всю свою поэтическую душу в этот патриотический вальс. Гордость за русских воинов наполняла всё моё существо, поднимая над землёй и унося куда-то на могучих крыльях давнего подвига.
Захваченный этим боевым духом, Саша тоже заметно переменился: лицо его порозовело и стало одухотворённым и красивым, глаза сверкали отвагой, а руки легко носились над клавишами.
Торжественно-грустные звуки песни звали на смертный бой. Если бы сейчас кто-нибудь крикнул: «В штыки!» – мы вдвоём бросились бы на роту, на батальон, – так велика была власть музыки, которую исторгали сильные руки Александра.
Всецело погружённые в пленительные волны вальса, мы не заметили, как в зал вбежал дневальный и что-то крикнул нам. Но не сразу дошёл до нас истинный смысл его отчаянного возгласа: «Боевая тревога!»
Первым очнулся я и вдруг ясно понял, о чём сообщал нам убежавший курсант.
– Сашка! Тревога! – вскричал я, тронув товарища за плечо.
И сразу умолк рояль, оборвался вдруг неоконченный вальс.
Мы бросились вон и быстро бежали в кубрик. Я лихорадочно думал, что бы всё это могло значить. Наверное, очередная учебная тревога, какие часто бывали у нас в последнее время. Но Саша на бегу крикнул мне:
– Боря, это бой!
Его суровое лицо светилось, глаза сверкали.
Когда выстроились, командир роты объявил, что мы выступаем на фронт и приказал получить сданное на склад боевое снаряжение.
О, какая тут началась суматоха! Но вот, наконец, мы снова получили ранцы, патронташи и патроны, противогазы и гранаты. Мне дали для отделения старый немецкий пулемёт и два ящика патронов к нему.
Наконец мы выстроились поротно, и нас повели на плац, где развернули перед парадным крыльцом. Там, среди училищных начальников и преподавателей, в наступивших сумерках я различил стоявшего впереди Командующего Черноморским флотом вице-адмирала Октябрьского.
– Товарищи курсанты! – негромко сказал адмирал, и вокруг стало так тихо, что я услышал учащённое биение своего взволнованного сердца. – Немецко-фашистские бронированные полчища прорвали наши оборонительные укрепления на Ишуньских высотах и устремились в Крым.
Под натиском превосходящих сил противника 51-я армия генерала Батова вынуждена отступать на Керчь и Феодосию, а Приморская армия генерала  Петрова отброшена от шоссе и отходит в горы. Захватчики сходу заняли Симферополь и приближаются к Севастополю.
Грудью надо прикрыть наш белокаменный город, главную военно-морскую базу Черноморского флота! Командование, народ и партия надеются на вас, дорогие товарищи! Умножим славу русского оружия! Не посрамим наш доблестный флот!
Мы уверены, что курсанты прославленного Военно-Морского Артиллерийского Училища с честью выполнят свой долг! Родина зовёт вас на подвиг! Кровь за кровь! Смерть за смерть!
Мы с Сашей ликовали: наша мечта сбывается! Теперь мы отомстим ненавистному врагу за все его злодеяния и покажем, на что способны морские курсанты! Настроение было приподнятое, торжественное: ведь мы идём на фронт!
Но когда голова нашей колонны начала выходить из ворот училища, чтобы спуститься к причалу, где нас ждали самоходные баржи, истерические женские вопли раскололи вдруг вечернюю тишину и больно ударили по нашим сердцам. Это рыдали, скорбно причитая, жёны, провожавшие на смертный бой своих мужей.
И от этого сразу погасло то оживление, которое охватило нас после выступления вице-адмирала Октябрьского. Все затихли, как-то сникли, словно жалобный плач этот по ещё живым, казалось, предупреждал нас о ждущих потерях и утратах. Он звучал как предвестник беды.
Сумрачно, тяжело стало и у меня на сердце от этих отчаянных воплей. Мы приближались к воротам, когда я вдруг услышал совсем близко знакомый голос:
– Боря! Где ты?
Радость охватила меня. Да, это была Тоня!
– Я здесь! – громко крикнул я.
Не знаю, как она разглядела меня в такой кромешной тьме, но я вдруг почувствовал, как девушка обеими руками обхватила мою левую руку, и я увидел её прекрасное лицо и сверкающие блеском глаза.
– Возвращайся с победой! – сказала она взволнованно, шагая рядом. – Я буду ждать тебя!
В это время мы стали спускаться вниз; Тоня, крепко поцеловав меня в щёку, отпустила мою руку и сразу пропала во тьме. Но через минуту, сверху, она снова крикнула мне:
– Ты слышишь? Я буду ждать! До встречи! 
– До скорой встречи! – восторженно вскричал я.
Я был счастлив! В груди у меня снова всё пело. Да, да, я вернусь! Я вернусь с победой, моя синеглазая красавица, любовь моя вечная! И мы никогда не будем больше разлучаться! Никогда! О! Теперь я верил в возможность счастливой любви! Кончится война, мы поженимся и будем так счастливы!
В таком приподнятом, возвышенном настроении я ступил на железную палубу баржи. Охваченный нахлынувшими на меня воспоминаниями о недавних наших встречах, я не мог расстаться с прекрасным образом любимой девушки.
«Откуда она узнала о нашем выступлении? – удивился я. – Какая она молодец! И как крепко поцеловала! Неужели она любит меня?»
От этих мыслей кружилась голова и было так сладко и легко на сердце! Я забыл обо всём на свете и не заметил, как мы переплыли бухту и начали выгружаться на Северной стороне.
Как сказал лейтенант Казаков, командир нашего взвода, сейчас мы придём на станцию, а оттуда поедем в Бахчисарай.
Да, моему пулемётному отделению было нелегко. Надо было нести на себе тяжёлый немецкий пулемёт, каким-то образом попавший к нам в училище. Он похож на наш «максим», но крупнее калибром и, вместо удобных для транспортировки колёс, установлен на громоздком металлическом основании в виде носилок. Его нужно было нести минимум двум людям, а то и четырём. Ящики с патронами тоже были тяжёлыми: каждый не меньше тридцати килограммов. А у нас ещё были винтовки, патроны, гранаты, ранцы и противогазы.
Но до станции, по словам командира взвода, было недалеко, поэтому такая нагрузка не испугала нас. Себе я оставил тяжёлый ящик с патронами, второй приказал нести самому крепкому из отделения, Савчуку, а пулемёт несли по очереди ребята послабее.
Было так темно, словно нас опустили в огромный трюм. Дорога до станции оказалась каменистой, неровной, и в темноте с такой тяжёлой ношей идти было очень утомительно. Короткий путь показался нам долгим. Но вот совсем близко услышали мы отрывистые гудки паровоза. Это ободрило нас, и мы зашагали быстрее.
Вот и желанная цель. Правда, это была не станция, а полустанок или разъезд, потому что стоял здесь один небольшой ветхий домишко. Но мы сбросили свой тяжёлый груз и облегчённо вздохнули.
Однако скоро мы рассмотрели в темноте, что старенькая «кукушка», которую приняли за настоящий паровоз, не стояла на месте, а потихоньку двигалась и тянула за собой какую-то металлическую рогулю. Хорошенько присмотревшись, мы с ужасом увидели, что безобидная «кукушка» своим странным снарядом разрушала железнодорожный путь. За ней валялись оторванные от шпал покорёженные рельсы. Это значило, что уехать мы теперь не сможем, надо идти пешком. А путь не близкий – километров 35–40.
Да, после десятиминутного отдыха такая команда была дана, и мы с тяжёлой ношей побрели дальше.
Скоро мы вышли на ровное асфальтовое шоссе, идти стало легче, но всё равно нести такой груз было очень тяжело. И не мы одни были так нагружены. Многие курсанты несли на своих молодых плечах самодельные миномёты, изготовленные в училищной артиллерийской мастерской, тяжёлые ящики с минами, с винтовочными патронами и многое другое.
Меня часто подменял Саша Тютеньков, и я был очень ему благодарен за это. Для подмены Савчука я назначил довольно крепкого наводчика Степана Шустова. И всё равно мы так уставали, что когда объявляли желанный привал, мы сразу засыпали на мягкой обочине дороги крепким сном.
Удивляюсь, кто нас будил, кто бодрствовал всю ночь? И когда мы снова шли, сгибаясь под тяжкой ношей, я невольно думал: неужели в Севастополе, главной базе Черноморского флота, нет автомашин, которые могли подвезти хотя бы груз, если нельзя перевезти весь батальон? Или с городом у нас нет никакой связи? Увы! Я этого не знал, но чувствовал, что это безобразие, а не переход к боевым позициям.
Да и где эти позиции? Где враг? Где мы должны его встретить? Мы этого не знали. Может быть, это знали наши командиры, но не говорили нам с целью конспирации?
Я был очень подавлен таким положением, но поделиться своими мрачными мыслями я ни с кем не решался, даже с Сашей, чтобы не услышали этого мои подчинённые.
Мы шли всю ночь, и к утру совершенно выбились из сил от бессонницы и изнурительного перехода с такой тяжёлой нагрузкой. Самые слабые начали отставать, многие бросали тяжёлые ящики и шли налегке. Наш Отдельный курсантский батальон морской пехоты растянулся по шоссе больше, чем на километр, и представлял собой не боевое подразделение, а разрозненную толпу уставших до изнеможения людей. И появись сейчас немцы, мы не смогли бы физически бороться с врагом. К счастью, немцев не было, а мы уже подходили к Бахчисараю.
Но вот пошли, наконец, грузовые автомашины из Севастополя. Поздно, но, как говорится, лучше поздно, чем никогда. Машины подбирали брошенное оружие и боеприпасы, подвозили отставших курсантов. Взяли и наш громоздкий пулемёт и тяжёлые ящики с патронами. Мы облегчённо вздохнули и пошли веселее.
Скоро наш батальон подошёл к большому яблоневому саду совхоза «Коминтерн», раскинувшемуся справа от шоссе в довольно широкой долине между двумя невысокими горами. Здесь, на зелёной лужайке у самого сада, сделали привал. Он оказался последним.
До Бахчисарая три километра. Мы думали, что будем защищать этот старинный городок, воспетый великим Пушкиным, но нам сказали, что немцы уже штурмуют Бахчисарай, бомбят его и обстреливают из пушек и миномётов. Над невидимым для нас городом стояли высокие столбы дыма от начавшихся пожаров.
Я с болью в сердце подумал: а как же ханский дворец и знаменитый фонтан? Неужели разрушат цивилизованные варвары эти прекрасные творения рук человеческих?
Какая жестокая и страшная война! Гибнут люди, разрушаются и сгорают чудесные памятники культуры и искусства, уничтожаются жилища. И виновники всему этому – кровожадный Гитлер и его верные слуги, немецко-фашистские захватчики. Я ненавидел их теперь ещё больше. И как хотелось скорее уничтожить их.
Меж тем солнце поднималось всё выше и выше, а нам почему-то не везли завтрака. Очень хотелось есть. Многие курсанты пошли бродить по саду и собирали оставшиеся после уборки румяные плоды, утоляя ими голод.
Мы с Сашей Тютеньковым тоже отправились по дорожке в сад и скоро пришли к большому длинному сараю, в котором румяной горой были насыпаны спелые яблоки – целое богатство. Возле сарая мы встретили молодую женщину и пожилого мужчину, которые о чём-то взволнованно разговаривали. Тревога была написана на их лицах.
Мы поздоровались, и женщина, прервав разговор, спросила:
– Вы победите немца?
– Конечно! – воскликнул я убеждённо. – На то мы и здесь.
– Помоги вам господь! – сказал худой желтолицый мужчина. – А то пропадут наши яблоки.
– Ждали транспорта, чтобы отправить яблоки в Севастополь, – добавила женщина, – да что-то нет никого. Все разбежались. Татары в горы ушли, а начальство тоже куда-то исчезло. И вот лежат яблочки, никому они теперь не нужны. Угощайтесь! – и добрая женщина начала сыпать нам в бескозырки румяные крымские яблоки.
Возвращаясь обратно, мы с хрустом уплетали спелые плоды, утоляя голод, и я с грустью подумал: сколько добра пропадает в этой ужасной войне! Горят тучные хлебные нивы, гибнет скот, пропадают плоды труда человеческого! Ну, яблоки эти, мы, конечно, отстоим. Я в этом нисколько не сомневался.
Время уже перевалило через полдень, когда нам, наконец, привезли пищу: варёное мясо, хлеб и водку. Мы с жадностью навалились на еду, утоляя разгоревшийся аппетит. Водку я не хотел пить. После постыдной попойки у Тони мне она была противна. Но Саша сказал, что надо выпить хоть немного, чтобы восстановить силы, которые нам так теперь нужны. Я послушался его совета и выпил полстакана горькой, противной жидкости. Зато ел я после этого за семерых.
Все мы сразу захмелели и после сытного обеда тут же, на тёплой траве, заснули мёртвым сном, забыв обо всех тревогах и опасностях.
Разбудили нас уже под вечер, когда солнце стало скатываться вниз по светло-голубому небосклону. Объявили, что будем здесь держать оборону. Первая рота, это наш второй курс, отправилась влево от шоссе за Чёрную речку и там стала окапываться. Третья рота, это курсанты первого курса, ушла в передовое охранение на видневшуюся за садом высоту. Наша вторая рота, тоже первый курс, заняла оборону перед садом, у подножия невысокой гряды.
Командир роты, пожилой полковник Шабалин, пригласил к себе командиров взводов и отделений для постановки задачи на оборону. В роте у нас было два пулемёта. Первому полковник дал указание занять позицию у самого шоссе, чтобы держать дорогу под обстрелом. Это было очень правильное решение. Моему отделению было приказано окопаться на стыке второго и третьего взводов, в середине боевых порядков роты.
– А кто наш сосед на правом фланге? – спросил я командира роты, когда он закончил свои распоряжения по дислокации.
– К сожалению, на правом фланге у нас нет никого, – ответил полковник устало.
– В таком случае мой пулемёт лучше бы установить на самом фланге, чтобы враг не мог нас обойти, – высказал я свои соображения.
Но полковник резко бросил:
– Выполняйте, что приказано!
Что же, делать нечего. Приказ есть приказ. Я отправился к своим пулемётчикам, и мы начали окапываться в указанном месте.
Нелегко было рыть окопы в крымской земле. Всего сантиметров 30–40 было мягкого дерновника, а потом начинался крепкий, как скала, известняк. Чтобы долбить его, нам выдали несколько кирок-мотыг. Но и этими инструментами было трудно углубляться в плотный грунт: от сильного удара откалывались небольшие кусочки серого известняка. А нам надо было отрыть широкий дворик для пулемёта и каждому бойцу окопчик для стрельбы стоя.
Вскоре мы увидели на шоссе и в степи за садом остатки наших частей, разбитых врагом. Небольшими группами, а чаще по одному-два, медленно шли изнурённые непрерывными боями уцелевшие танкисты, потерявшие свои машины, кавалеристы без лошадей, артиллеристы без пушек.
Жалко и больно было смотреть на этих обессиленных людей, которые вынуждены отходить после страшного разгрома.
– Нет, мы не отступим! – твёрдо сказал Саша Тютеньков, грозно сверкнув очами.
– Ни за что не отступим! – поддержал его я.
И такая вдруг гордость охватила нас от сознания того, что мы остановим зарвавшегося врага, натиск которого не смогли сдержать эти слабые люди, пешком бредущие к Севастополю.
С удвоенной энергией навалились мы на лопаты и мотыги, яростно вгрызаясь в скалистый грунт.
Быстро летит время за работой. Вот уже и солнце зашло. Но в небе ещё светло и чисто. Красотой и покоем веет от вечернего неба, и не верится, что идёт страшная война. Я забылся, охваченный очарованием осеннего вечера. Но лязгающие звуки немецкой речи донеслись вдруг до моего слуха и вернули к суровой действительности. Это в ночной тишине раздавались отрывистые слова немецкой команды, похожей на лай собаки.
Враг захватывал ту высоту, на которой только что находилось наше боевое охранение. Оно отошло без боя. И эта лающая речь чужеземных захватчиков была так противна, что сердце больно сжалось в груди.
– А, псы проклятые! Залаяли, смерть почуяв, – торжественно произнёс Саша, вытирая рукавом потный лоб и грозно глядя через сад, туда, где враги занимали высоту.
Вот он, ненавистный враг, с которым мы давно хотели встретиться. Нас теперь разделял только большой совхозный сад. Что ж, завтра померимся силой. Мы рвались в бой, чтобы грудью прикрыть Севастополь или умереть.
Я был рад, что назначен командиром пулемётного отделения. Мы будем беспощадно косить эту зарвавшуюся фашистскую нечисть! Теперь я отомщу наглым захватчикам и за смерть брата Ивана, и за друга Мишу Миронова, за порабощённую родную Смоленщину, за всех, кто пал в неравном бою за свою Отчизну!
Надвигалась ночь, скрывая окрестности, сужая наш обзор. Фрицы постепенно затихли, улеглись на отдых. Но как трусливые шакалы, они непрерывно, через равные промежутки времени, посылали в тёмное небо осветительные снаряды и ракеты, которые, как падающие звёзды, медленно опускались на землю, освещая её ярким светом.
– Боятся, сволочи, что врасплох захватим, – с негодованием говорил Саша. – Подлые трусы!
Время подходило к полуночи, когда мы, наконец, закончили свою тяжёлую работу и уже готовились заснуть крепким сном в тесных ячейках, как вдруг появился посыльный от командира роты с приказом передислоцировать пулемёт на правый фланг.
Вот те на! Выходит, что такую изнурительную работу делали впустую. Но мне польстило то, что полковник всё-таки правильно оценил обстановку и согласился с моим предложением.
Все мои ребята очень устали, но делать нечего, надо было выполнять новый приказ. Превозмогая страшную усталость, я начал вгрызаться в проклятый известняк, и невесёлые думы стали одолевать мою воспалённую голову.
Уже более четырёх месяцев идёт война, а мы никак не научимся быть готовыми к отражению противника. Больше месяца продолжалась битва за Перекоп, а у нас ничего не сделали для того, чтобы создать полосу укреплений на самых ответственных рубежах. Пусть нельзя было построить доты и дзоты, но заранее отрыть окопы за это время можно было?
Кто в этом виноват? Верховный Главнокомандующий Сталин? Командующий Черноморским флотом вице-адмирал Октябрьский или начальник гарнизона города Севастополя? Увы! Этого я не знал. Но из-за такой беспечности и нераспорядительности мы вынуждены выбиваться из сил, чтобы наспех построить хоть какие-то укрытия. И сколько из-за этого несём мы ненужных потерь! Сколько тратим сил, вместо того, чтобы сохранить их для отражения противника! Было очень обидно за это.
К рассвету мы, наконец, отрыли свою новую позицию. Совсем обессиленные, мы, полусидя, полустоя сразу уснули в отрытых окопчиках.
Гул и грохот разбудил нас ранним утром. Это стремительные вражеские «мессеры», проносившиеся над линией окопов, бомбили нас и обстреливали из пулемётов. Сон сразу отлетел, мы быстро изготовились к бою.
После налёта истребителей немцы открыли миномётный огонь. Несколько мин разорвались и в расположении нашего пулемётного отделения, но, к счастью, никто не пострадал.
Бой начался  на левом фланге батальона, за Чёрной речкой, где заняли оборону первая и третья роты. Они защищали шоссе, ведущее в Севастополь. Немцы бросили на курсантов танки и танкетки, а за ними шли наглые, самоуверенные автоматчики, поливая наши окопы смертоносным дождём. Пушечные и винтовочные выстрелы, автоматные очереди слились в сплошной гул ожесточённого сражения.
Слушая эту канонаду, доносившуюся с левого фланга, я внимательно всматривался в чащу сада, ожидая атаки фашистов и на нашем участке обороны. Но сколько я ни смотрел туда, никаких признаков врага там не было. Это вызывало недоумение.
Время шло, а нас никто не беспокоил. Больше того, в саду было тихо и безлюдно. А рядом с этим безмолвным и таким безобидным садом шёл кровопролитный бой. Так, в томительном ожидании, прошло несколько часов.
И вдруг, совсем неожиданно, послышался возглас:
– В атаку! За Родину! За Сталина! Ур-а-а-а!
Все дружно подхватили это грозное русское «ура!» и с винтовками наперевес ринулись в сад. Нам было приказано прикрывать контратаку, и мы были наготове, чтобы ударить по врагу. Однако по-прежнему в саду никого не было видно.
Но только курсанты углубились в сад, оттуда послышались дружные автоматные очереди. Что за чертовщина! Откуда они стреляют? Я недоумевал, потому что не видел тех, по ком должен был открыть пулемётный огонь. Сад был пуст!
Но курсанты залегли и, прячась за яблоневые стволы, открыли ответный огонь. В кого они стреляют, я не видел. Однако шум боя в саду всё нарастал.
Меня вдруг осенило: немцы применили финскую тактику. На кудрявых яблонях сидели «кукушки» и хладнокровно расстреливали распластанных на земле курсантов. Да, немцы ночью не теряли времени даром. Они так искусно замаскировались на покрытых густой листвой деревьях, что были невидимы для нас, и теперь метко расстреливали атакующих практически на открытом месте. Стволы яблонь не могли надёжно укрыть курсантов.
Наша атака захлебнулась. Прижатая к земле рота не могла двинуться с места и несла большие потери. Я приказал пулемётчику целиться в середину яблоневых крон и прочёсывать их слева направо и снизу вверх короткими очередями. Потом переносить огонь на следующее дерево. Другого выхода не было.
И заговорил наш старенький пулемёт, побежала лента из магазина. Не знаю, достигали ли цели наши пули, мы не видели падающих с деревьев фрицев, но наш огонь ободрил товарищей. Они по одному смело поднимались и короткими перебежками всё дальше продвигались в глубину сада. Это обрадовало нас: значит, огонь пулемёта не был напрасным. А мы увеличили скорострельность, поддерживая интенсивным огнём наступление роты.
Но не все поднимались и шли в бой. Многие, сражённые автоматной очередью, остались неподвижно лежать, чернея на зелёной траве. Потекли из сада раненые. С трудом, ковыляя и стеная от боли, они направлялись к шоссе, откуда их, видимо, на машинах отправляли в Севастополь.
При виде убитых и раненых товарищей такая ярость закипела у меня в груди, что я сам лёг за пулемёт. Я тщательно прицеливался в зеленеющие ещё кроны яблонь и короткими очередями прошивал их, чуть поводя от центра кроны к её краям.
«Это вам, гады, за друзей-товарищей, за брата Ивана и за Мишу Миронова!» – мысленно произносил я и исступлённо крестил пулемётным огнём одну яблоню за другой. Я неистово строчил из пулемёта, вкладывая в это всю свою ненависть к подлым захватчикам.
Так мы поочерёдно с наводчиком прочёсывали перекрёстным огнём весь сад, и не напрасно. Я торжествовал: по немцам бил немецкий пулемёт! И радовался, что фашисты не смогли перейти в контратаку.
В пылу сражения мы не заметили, как пролетел день. Солнце уже скатывалось к горизонту, когда в саду наступила вдруг тишина. Не было слышно перестрелки и на левом фланге за шоссе.
Бой закончился. Наш первый бой. Что радовало? Враг не смог прорвать нашу оборону и обратить нас в бегство. На левом фланге курсанты удержали свои позиции, сражаясь с превосходящими силами противника. Что они могли противопоставить вражеским танкам, миномётам, автоматам? Гранаты, бутылки с горючей смесью и винтовки. Но и при таком скудном вооружении курсанты выстояли.
А на нашем фланге враг даже не смог контратаковать. Это вселяло надежду, что мы выполним свой долг – остановим обнаглевших фашистов, не пустим их в Севастополь.
Затих кровопролитный бой, и стали возвращаться из сада уцелевшие курсанты. Я с ужасом подумал: их было так мало! И ни одного командира! Где они? Неужели все сложили свои головы под разрывными пулями гитлеровских автоматчиков?
К счастью, все бойцы моего отделения, ходившие в атаку, остались целы и невредимы. Но они принесли и страшную весть: погиб помощник командира взвода Саша Тютеньков, погиб героем.
Вот что рассказал мне об этом Савчук, бывший свидетелем подвига этого чудесного парня с Алтая.
Когда немцы прижали атакующих курсантов ливневым огнём из автоматов, лейтенант Казаков, командир нашего взвода, правильно оценил обстановку и передал по цепи:
– На яблонях немецкие «кукушки». Всем укрыться за стволы деревьев и вести прицельный огонь по вражеским автоматчикам!
А когда застрочил наш пулемёт, лейтенант скомандовал:
– Короткими перебежками – вперёд!
Саша Тютеньков зоркими своими глазами сразу находил укрывшихся в густой кроне фашистов и метким огнём быстро уничтожал их. Это ему напоминало охоту за пушным зверьком у себя на Алтае, и он с азартом увлёкся этой опасной охотой.
Там, в тайге, важно было не спугнуть осторожного зверька, здесь же «зверь» сам бил по стрелку разрывными пулями, и нужно было опередить его. Саша продвигался вперёд, недалеко от лейтенанта, остальные бойцы следовали за ними.
Но вот коварная очередь раздробила бедро командира взвода. Курсанты, находившиеся рядом, перевязали лейтенанта и вынесли его с поля боя.
А Саша так увлёкся «охотой» на «кукушек», что скоро оторвался от своих и продвинулся вглубь сада на сотни метров. Он хладнокровно сбивал немецких автоматчиков и беспрепятственно двигался всё дальше и дальше.
Но и он как-то проглядел одного фашиста, и тот успел выпустить роковую очередь по отважному курсанту. Острая боль в животе уложила Александра на месте, и он потерял сознание. Когда очнулся, услышал совсем близко исковерканную вражескую речь: «Рус, сдавайся!»
Он осмотрелся и увидел, что его окружили не меньше десятка фашистов. С большим трудом достал ручную гранату и швырнул во врага. Но от такого напряжения снова потерял сознание. А когда открыл глаза, немцы были рядом… «Плен?.. Ни за что!» – мелькнуло у него в голове. В сумке оставалась граната «Ф-1» – «лимонка». Быстро выхватил её и вырвал чеку. Враги набросились на бойца, но он прижал гранату к груди, и мощный взрыв разметал нападающих. Дорогой ценой заплатили немцы за смерть героя!
Да, я знал, что Саша способен на такой подвиг, и был горд за друга. Но боль утраты сжимала сердце. Как быстро сгорел в бою этот славный парень!
Вечером прошёл слух, что наш батальон отступает. Я не поверил этому, но Савчук показал рукой на шоссе. Я посмотрел туда и увидел бредущих назад курсантов. Они медленно двигались по дороге на Севастополь небольшими группами и поодиночке. Я вспомнил, как отступали вчера остатки разбитых наших частей, и острая боль пронзила моё сердце: неужто и мы разбиты и оставим свои рубежи?
Мне было непонятно, почему мы должны отступать. Кто отдал такой нелепый приказ? Я недоумевал и возмущался, не веря этим слухам. Ведь враг не наступает, не гонит нас. Немцев нигде не видно. Зачем же нам оставлять свои окопы, которые мы с таким трудом отрыли в крепком известняке? А по шоссе могли отходить раненые.
Но не у кого было узнать обо всём этом. Наш командир взвода, лейтенант Казаков, тяжело ранен и находится где-то в тылу. Остальные командиры взводов легли под яблонями. Немцы и сегодня были верны своей коварной тактике: обезглавить противника, убрать в первую очередь всех командиров. И это было нетрудно сделать: командиры заметно выделялись среди курсантов своими фуражками с золотыми кокардами.
Так что спросить было не с кого, и я решил, что надо эти слухи проверить. Для этого нужно было только подняться на вершину высоты, у подножия которой мы окопались, и оттуда будет видно шоссе с идущими по нему людьми. Кого же послать в разведку? Савчука? Нет, он и так очень устал, еле на ногах держится. Надо идти самому.
Я в двух словах объяснил своим пулемётчикам суть дела и приказал до моего возвращения находиться в окопах и быть готовыми к бою, если враг задумает нас атаковать.
Когда все заняли свои места, я стал подниматься вверх по довольно крутому склону горы, поросшему выгоревшей на солнце высокой травой. Я совсем забыл о противнике и беспечно шагал во весь рост, поднимаясь всё выше и выше.
Но только я приблизился к густо разросшемуся на самом верху склона большому кусту кизила, усыпанному яркими алыми ягодами, меня заметили немцы и открыли огонь из пулемёта. Пули свистели вокруг, и я упал на землю.
Что же делать? Возвращаться обратно? А как же разведка? По звуку выстрелов я понял, что пулемёт ведёт огонь из дальней глубины сада, а это значит, что расстояние до меня немаленькое. Вряд ли будет такой огонь опасным. Я быстро вскочил на ноги и рывком бросился за куст. Вслед прострочила новая пулемётная очередь, но я был уже в укрытии.
Из-за куста я осмотрел местность и увидел, что вершина горы, на которую я взобрался, по сути дела не была вершиной, а полого поднималась кверху, по-прежнему закрывая собой бегущее где-то справа шоссе. Надо было идти дальше.
Я вскочил на ноги и, пригнувшись, побежал что было сил в сторону дороги. Пулемётчик опять открыл огонь, но я бежал всё дальше; он, видимо, понял, что вероятность попадания на таком большом расстоянии очень мала, и перестал стрелять. Я пошёл шагом, переводя дыхание и отдыхая от быстрого бега. Но сколько я ни шёл в сторону шоссе, горному подъему, казалось, нет конца. И тут я понял, что проще идти к шоссе по линии наших окопов, это было бы ближе и безопаснее. Надо возвращаться назад.
Я знал, что немецкий пулемёт снова откроет по мне огонь, и решил из-за куста разведать его местоположение. И действительно, только я приблизился к густому кизилу, пулемёт застучал и редкие пули засвистели вокруг меня. Я бросился наземь и подполз к кусту вплотную. Из-за него я стал внимательно всматриваться в ту сторону, откуда раздавались выстрелы.
Скоро я заметил в глубине сада небольшой домишко. Это была, видимо, старенькая сторожка. В небольшом фронтоне под крышей виднелось оконце. «Э, – подумал я, – так вот откуда стреляют фрицы. Ну, погодите, гады! Сейчас мы пощекочем ваши нервишки!»
Я стал размышлять, как лучше спуститься с горы к своему пулемёту, чтобы враг не сразил меня. Бежать во весь рост было опасно. Что же делать? Склон от куста шёл очень круто, и я решил, что проще и безопаснее съехать вниз по сухой траве.
Задумано – сделано. Я развернулся и спустил ноги из-за куста. Теперь нужно сильно оттолкнуться и на животе съехать вниз. Я так и сделал. И действительно, я быстро заскользил по траве и удалился от куста метров на семь-восемь. Но вот тело моё остановилось, и я остался лежать распластанным, как лягушка, на открытом склоне.
Да, всё я хорошо продумал, но забыл про шинель. А она, коварная, скаталась на животе и стала тормозом. Вот почему я и остановился. Мишень была настолько хорошо видна, что немцы сразу же возобновили огонь из злополучного пулемёта.
Я растерялся от такой оплошности и лежал неподвижно, не зная, что мне теперь делать. А злые пули всё ближе врезались в холодную землю, издавая слабое змеиное шипение. Я слышал это зловещее шипение вокруг всего своего беспомощно распластанного тела.
Но страха почему-то не было, наверное, потому, что я уже обрёк себя на смерть и смирился с этим. Я лежал на склоне горы против дула вражеского пулемёта, и вряд ли промажет фриц по этой неподвижной мишени. Не знаю, сколько прошло времени: минута, две, три? Но пулемёт вдруг умолк, а я, кажется, был жив.
Враг, видимо, подумал, что я мёртв. Впрочем, я и сам думал, что пули поразили меня, но я этого не почувствовал. Пулемёт молчал, и я решил проверить себя: осторожно пошевелил правой рукой – вроде цела, левой – тоже нигде не больно. Таким же образом проверил и ноги, и с радостью понял, что жив и невредим. Теперь я окончательно поверил, что родился в рубашке.
Это очень ободрило меня, и я стал обдумывать, как преодолеть оставшийся небольшой отрезок пути до окопов. Решение пришло такое: надо вскочить на ноги и быстро бежать вниз до ближайшего окопа. Так я и сделал. Но только я спрыгнул в тесную ячейку, проклятый пулемёт опять открыл огонь.
«Шалишь, – с удовлетворением сказал я про себя, – на открытом месте не убил, а уж теперь – дудки!» Перебегая от окопа к окопу, я благополучно добрался до своего пулемёта. Пулемётчики мои шумно выразили свою радость, и мне было приятно сознавать, что они так беспокоились за меня. Ведь они все видели, что случилось со мной на склоне горы.
Я приказал всем укрыться в окопы, а сам лёг за пулемёт, чтобы уничтожить вражеское гнездо. Но отсюда, снизу, я с трудом отыскал скрытый деревьями домик. Собственно, самого домика не было видно в зелёной чаще, и только крыша своим верхом возвышалась над кудрявыми кронами яблонь. Между двумя деревцами с трудом разглядел чердачное окно, за которым и должен быть вражеский пулемёт.
Тщательно прицелившись, я нажал на гашетку и дал длинную очередь по цели. Сразу в ответ застучал и немецкий пулемёт. Но враг, наверное, не видел нашего пулемёта, потому что его пули не были слышны возле нас. Я открыл яростный огонь по чердаку, стараясь подавить пулемёт противника, но тот не умолкал, хотя и не причинял нам никакого вреда.
Несколько минут длилась эта пулемётная дуэль. Наконец, немец умолк. Ура! Мы победили! Я тоже прекратил огонь и прислушался, не откроет ли враг снова стрельбу, но в саду было тихо. Наша взяла!
Приказав своим пулемётчикам оставаться на местах и быть в боевой готовности, я отправился к шоссе вдоль линии наших окопов. И чем дальше я шёл, тем сильнее охватывала тревога: в окопах не было ни души, они пусты! «Неужто и вправду отступаем?» – с тревогой думал я, проходя мимо опустевших ячеек.
Вот и блестящая чёрная лента шоссе. На нём тоже никого не видно. Слева на взгорке увидел наспех оборудованный КП командира роты и решил заглянуть в него. К моей радости, там я застал самого командира роты. Он был один.
– Разрешите обратиться, товарищ полковник? – я приложил руку к бескозырке, отдавая честь.
– Да, обращайтесь, – устало ответил он, и я заметил на его полном смуглом лице следы растерянности и недовольства.
– Я слышал, что мы отступаем, но не поверил этим паническим слухам и хочу спросить вас об этом.
– Да, отступаем, – подтвердил полковник, – и вы тоже догоняйте роту. Пулемёт и ящики с патронами оставьте у шоссе, где сложено всё наше оружие. Придёт машина и заберёт всё это.
– Но почему мы отступаем? – задал я вопрос, который так тревожил меня.
– Так надо. Выполняйте приказ, товарищ Новиков!
Я понял, что разговор окончен, и медленно побрёл обратно.
Скоро я во главе своих пулемётчиков снова подошёл к шоссе и справа увидел большую кучу всякого оружия и боеприпасов. Тут лежали брошенные миномёты, ящики с минами и винтовочными патронами и многое другое, что тяжело было нести. С болью в сердце оставили мы свой пулемёт и остаток патронов к нему. Я с тревогою думал: успеют ли наши забрать всё, брошенное здесь, или оно достанется врагу? Ведь мы уходим последними, и немцы после нашего ухода могут воспользоваться этим.
С винтовкой на плече мы налегке поспешили по ровной дороге в сторону Севастополя. Шоссе полого поднималось в горы, и его тёмное полотно хорошо было видно на большом расстоянии. Мы поторопились, чтобы догнать ушедший батальон, но никого не было видно на безлюдной дороге.
И вдруг за крутым поворотом я увидел справа от дороги жалкую лачугу, брошенную татарами. За ней виднелось ещё несколько хижин. И вот тут-то, у этой незнакомой татарской деревни, на ровной площадке нестройной толпой стояли наши курсанты. Но их было так мало, что нельзя было назвать эту толпу батальоном. По количеству людей здесь было не больше роты.
Из трёх рот осталась одна. Вот и выходит, что мы потеряли убитыми и ранеными две трети батальона. За один день! За один бой! Да, это настоящий разгром.
Волею судьбы я был оторван от своей роты второго курса и теперь, замедлив шаги, зорко вглядывался в стоявших курсантов, стараясь увидеть своих друзей и товарищей. Но не находил я среди оставшихся в живых моего дружка, севастопольского парня Олега Комарова. Сложил он свою мятежную голову за родной Севастополь на его дальних подступах, под знаменитым Бахчисараем. И как я ни всматривался в неровные курсантские ряды уцелевших в жестоком бою товарищей, я не видел нашего любимца и запевалы одессита Яши Липмана. Какой красавец и весельчак погиб за наш Севастополь! Не было здесь и могучего богатыря Тараса Чебоненко, и многих других моих однокурсников. Сколько же полегло под Бахчисараем красивых, здоровых и сильных молодых парней?!
Какая-то гнетущая тишина стояла над курсантами. Не слышно смеха и шуток. Все сосредоточенно серьёзны и, казалось, подавлены исходом первого боя. В сердце моё больно впились острые когти, к глазам подступили слёзы. Чтобы скрыть их, я низко опустил голову.
– Выше голову, товарищ Новиков! – с весёлой улыбкой произнёс прохаживающийся перед курсантами майор Дзиерешвили. – Не надо падать духом! Мы разбиты, но не побеждены! А за одного битого двух небитых дают!
Он один здесь казался бодрым, даже весёлым, этот строгий, но всегда справедливый наш начальник строевого отдела, которого мы хотя и боялись, но очень уважали и любили. И вот сейчас, в это трудное время, он не потерял бодрости духа. И, как в училище, был подтянут и опрятен, словно не был целый день в тесных окопах. Казалось, он прохаживается перед строем увольняющихся в город курсантов, придирчиво просматривая их выходную форму. Ни тени пессимизма и растерянности на его смуглом с румянцем лице.
Его уверенность несколько успокоила меня, и я, проглотив свои слёзы, спросил бравого командира:
– Почему мы отступаем, товарищ майор?
– Мы не отступаем, а отходим на другие, более выгодные позиции. Здесь мы выполнили свою задачу: остановили врага на дальних подступах к Севастополю. Немецко-фашистские захватчики не смогли взять главную базу Черноморского флота сходу, как они рассчитывали. Мы сорвали их бредовый план. А за это время командование гарнизоном и базой сумеет послать на защиту города новые части и подразделения. На подходе и знаменитая Приморская армия генерала Петрова. Так что мы не должны отчаиваться. Наши потери велики, но мы будем сражаться и дальше. Мы до конца выполним свой долг перед Родиной! – уверенно закончил майор Дзиерешвили.
«Ах, какой он молодец, наш начальник строевого отдела! – восхищался я. – Не растерялся, не впал в уныние, не потерял веры в возможность борьбы и победы!» И эта краткая его речь ободрила всех нас и очень утешила. Настроение сразу поднялось. Все заговорили, повеселели.
А майор, наш любимый майор, прошёлся ещё раз перед нами, осматривая каждого своим орлиным взглядом, и весело спросил:
– Вы читали новый рассказ Леонида Соболева «Батальон четверых»?
– Читали, – послышались голоса курсантов.
– Так вот, – продолжал майор, – раз читали, то помните его замечательные слова: «Один моряк – это моряк, два моряка – взвод, три моряка – рота!» Сколько нас? – Он обвёл всех своим проникновенным взглядом. – Ого! Не четыре, а намного больше. Батальон! В шеренгу по четыре становись!
Все быстро стали строиться, и через две-три минуты неорганизованная курсантская толпа превратилась в стройное подразделение. А майор продолжал зычно командовать:
– Равняйся! Смирно! На пра-во! Шагом марш!
И мы бодро зашагали по подымавшейся в горы дороге вслед за майором. Темнело, когда мы отправились в неведомый путь.
И только теперь я почувствовал, как страшно устал, как хочется спать. Ноги с трудом повиновались, винтовка казалась двухпудовой гирей. Я не спал третью ночь, да и все остальные не смогли выспаться перед боем. А какое напряжение сил перенести всё за день боёв?! Вот почему все мы очень устали и буквально валились с ног.
Если бы мне раньше кто-нибудь сказал, что можно уснуть на ходу, то я никогда не поверил бы этому. Но сегодня я сам засыпал в строю, машинально шагая во сне. То там, то здесь спотыкались и падали сонные люди. Один раз упал и я.
Было странным, что совсем не хотелось есть, хотя мы со вчерашнего обеда ничего не держали во рту. Я только подумал: а почему нам сегодня не привезли пищу? Конечно, во время боя какая может быть еда. А после? Этого я не знал. Но сейчас это нас не очень-то беспокоило. А вот отдохнуть очень и очень было нужно.
Но где наш отдых? Куда мы идём? Этого тоже никто не знал и спросить было не у кого. Где-то впереди, в кромешной тьме, шагал наш бравый грузин, наш легендарный начальник строевого отдела училища майор Дзиерешвили. Больше с нами командиров не было. Неужели все погибли?
И где наш командир роты? Этот пожилой полковник? Дождался ли он машины, которую, видимо, ждал?
Невольно подумал: а жив ли наш командир батальона? Где нелюбимый всеми полковник Пустышин? Да, с командиром батальона нам явно не повезло. Им должен был быть уважаемый нами начальник училища, капитан второго ранга Кондрашов. Этот энергичный, румяный, истинно русский и очень справедливый и добрый человек так всем нам нравился, что любое его слово считалось непререкаемым законом. Будь он с нами под Бахчисараем, казалось мне, мы не понесли бы таких ужасных потерь.
Но беда случилась раньше, за неделю до нашего выступления. Капитан второго ранга Кондрашов попал в аварию на своём автомобиле, и с тяжёлыми переломами был отправлен в госпиталь. Вот почему командиром батальона был назначен его заместитель, начальник учебной части училища полковник Пустышин.
Это был очень сухой, пунктуальный, очень замкнутый человек с неприятной внешностью: высокий, худой, с жёлтым строгим лицом китайца. Мы редко видели его и всегда как-то боялись.
Теперь, когда батальон был разбит, я почему-то все наши беды связывал с полковником Пустышиным. Не знаю, как развивались события на левом фланге, который был атакован наступавшими немцами, но действия командования на нашем фланге я считал неправильными.
Зачем мы пошли в контратаку, когда мы и немцев-то не видели? Если бы мы оставались в обороне, то с двумя пулемётами, с гранатами и винтовками смогли бы отразить атаку превосходящих сил противника и не потеряли бы столько людей. А что дала наша атака? Несколько десятков вражеских автоматчиков уничтожили более половины нашей роты. И эти жертвы мы отдали ни за что, потому что мы не отбросили врага, не перешли в наступление, а попросту угробили совсем зря так много бойцов.
Кто отдал приказ на эту ненужную атаку? Кто послал на верную гибель курсантов нашей роты? Сам командир батальона полковник Пустышин или это инициатива командира роты? Этого я не знал, но всем своим существом понимал ошибочность и пагубность этого тактического манёвра.
Совсем неожиданно, после ясного солнечного дня, не предвещавшего плохой погоды, пошёл мелкий противный дождь. Казалось, сама природа оплакивает погибших героев. Хотя дождь был небольшой, вода понемногу накапливалась на круглой поверхности бескозырки и стекала вдруг холодными ручейками за воротник. Постепенно намокли суконные брюки, размокли хромовые ботинки.
Скоро на дороге образовались лужи, которых мы в темноте не видели и часто попадали в них ногами. После этого вода долго хлюпала в размокших башмаках. Стало зябко от этой мокроты, и мы буквально дрожали от холода. Мы шли и шли в кромешной тьме, с большим трудом превозмогая страшную усталость, и казалось, нет конца нашему пути.
Не знаю, сколько часов продолжались эти мучения, но мы, наконец, около полуночи вышли на широкую поляну, где в темноте разглядели довольно просторное деревянное здание. Это была татарская начальная школа.
Объявили привал и отдых до утра. Мы облегчённо вздохнули и быстро разбрелись по классам, где было тепло и сухо. В темноте расселись за низкие парты. Как я ни устал, но от этих ученических парт повеяло вдруг детством, школой, и больно сжалось сердце оттого, что эта счастливая пора безвозвратно канула в прошлое и никогда уже не вернётся обратно.
Я размечтался, вспомнив вдруг своих школьных друзей и товарищей, и с тоской и болью подумал, что всех их разметала беспощадная война. Кто из них останется живым после этого смерча? Удастся ли мне свидеться с кем-нибудь? Однако усталость брала своё, и я, опустив голову на сложенные на парте руки, уснул мёртвым сном.
Но и на этот раз нам не удалось выспаться. Сильный взрыв потряс вдруг деревянные стены школьного здания, и чьи-то отчаянные вопли донесли до нас боевую тревогу. Мы торопливо выбежали из тёплой школы и стали быстро строиться во дворе, но кто-то дал команду: «Бегом в лес!», и мы устремились от уютной школы, сулившей покой и отдых, в хмурую мокрень тёмного леса.
Оказалось, что немецкая батарея открыла огонь по школе и могла нас здесь похоронить. Как узнали фашисты, что мы здесь? Неужто так здорово работает их разведка? Но пошли слухи, что наше местоположение выдали немцам местные татары. Мне почему-то не верилось в это. Русские, татары – все ведь люди советские. И как можно предавать своих ненавистному врагу?!
Как бы там ни было, а нам опять пришлось брести куда-то в неведомую даль под нудным холодным дождём. Я так отупел от усталости, что был совершенно равнодушен к тому, куда мы идём и зачем идём. Только теперь под ногами у нас была не гладкая лента шоссе, а грязная дорога, горные тропы, а то и бездорожье.
И только одно событие привлекло моё внимание. Мы шли мимо крупнокалиберной береговой батареи, которая вела огонь по противнику. Двенадцатидюймовые стволы посылали куда-то большие снаряды весом в тонну, а вслед за ними из широких пушечных жерл вылетали огромные языки пламени, на миг освещая окрестности.
Батарея эта предназначена для стрельбы по крупным кораблям противника – линкорам, крейсерам. А теперь она ведёт огонь по суше. Хорошо, если эти мощные снаряды попадают в цель. А если мимо? Ведь батарея ведёт огонь по невидимому противнику. А может, она бьёт по Бахчисараю? Тогда её тяжёлые снаряды тоже разрушают этот знаменитый крымский городок. Ах, какой колоссальный урон несёт эта ужасная, разрушительная война!
Наконец, мы пришли на Мекензиевы горы, где и кончился наш изнурительный ночной переход. Мы повалились на сырую землю и сразу же уснули в своих мокрых шинелях, под открытым небом и моросящим дождём.
 


ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ


Проснулся я от озноба уже днём. Дождь перестал, но над лесом висел сырой, противный туман. Неплохо бы разжечь костёр и хорошенько обогреться и обсушиться. Да где там! Нельзя! Совсем рядом враги.
К счастью, нам, наконец-таки, привезли еду: консервы «шпроты», а вместо водки – шампанское, прямо в оцинкованных вёдрах. Всё это вывезли из Симферополя перед его сдачей. Шампанское было куда приятнее водки, и мы с удовольствием пили его кружками, заедая очень вкусными консервами.
После выпитого вина и сытного обеда мы согрелись и чувствовали себя вполне прилично. Во всяком случае, от усталости не осталось и следа.
Откуда-то появился мой училищный ротный командир, старший лейтенант Немыкин, и я был очень рад, что он здесь назначен командиром нашей роты. Этот худой, подтянутый и энергичный командир очень нравился мне за справедливость и доброту. Он объявил нам, что будем окапываться против хутора Мекензия, видневшегося далеко внизу в широкой долине.
Я был назначен командиром пулемётного взвода. Нам выдали два новеньких станковых пулемёта на колёсах – два наших, русских «максима». К ним мы получили несколько небольших ящиков патронов. «Вот это пулемёты! – радовался я. – С ними хоть куда, не то что бывшая у нас немецкая «борона».
На самом гребне гор, довольно круто спускавшихся в широкую долину, мы стали окапываться. Не очень высокие, с пологими вершинами, Мекензиевы горы покрыты дубовым лесом. Дубки были невысокие, всего метров пять-семь, не выше, и не толстые – семь-десять сантиметров в диаметре. Среди этой многообразной массы дубовой поросли я не заметил ни одного большого дуба, которые так часто встречаются в наших смоленских лесах, – высоченные, могучие, очень толстые, в два-три обхвата, настоящие лесные великаны. И только когда мы начали рыть окопы, я понял, почему так плохо растут тут дубы: им не хватает питания. Плодородный слой земли здесь всего 35-40 сантиметров, а потом начинается скалистый известняк, крепкий, как камень. Из него не очень-то наберёшь питательных соков.
Да, и тут, как под Бахчисараем, было очень трудно рыть окопы. Чтобы враги не захватили нас врасплох, я приказал отрыть сначала неглубокие ячейки для стрельбы лёжа. А потом, если позволит обстановка, будем их углублять.
Настроение было приподнятое, боевое. Новая позиция нам очень понравилась. Если фашисты пойдут на нас от хутора по крутому склону гор, то из двух пулемётов можно отбить любую атаку. Танки же по такой крутизне совсем не поднимутся, а без их поддержки уничтожить автоматчиков несложно.
Обойти нас с флангов немцы тоже не смогут: на левом и на правом флангах теперь у нас были надёжные соседи – отряд флотского полуэкипажа и добровольческий отряд из моряков Черноморского флота.
Да, оборона на Мекензиевых горах казалась нам надёжной, и теперь-то мы отсюда никуда не уйдём, мы не отступим ни на шаг.
Прошёл день, второй и третий, а немцы не решались нас атаковать. Было удивительным, что после нашего отступления они не воспользовались этим и не решились на наших плечах ворваться в Севастополь. Значит, они нас боялись.
И я подумал: не зря полегли друзья и товарищи в первом бою. Их стойкость и мужество, готовность к самопожертвованию показали фашистским захватчикам, что советские моряки умеют защищать свою Родину. Встретив решительное, упорное сопротивление нашего батальона под Бахчисараем, где курсанты сражались насмерть, немцы, видимо, поняли, что им не прорваться к Севастополю кратчайшим путём, решили отрезать город от суши и взять его измором, как это было под Одессой. Заняв хутор Мекензия, гитлеровцы устремились по долине в сторону Балаклавы.
Прошла неделя, а враг не наступал на нашем направлении. И у нас пошла довольно спокойная боевая жизнь. Пользуясь передышкой, мы упорно вгрызались в неподатливый крымский известняк, углубляя окопы.
Немцы, однако, частенько нарушали наш покой. Ежедневно их миномётчики обстреливали нас из пятиствольных миномётов. Мины ложились очень густо и причиняли ощутимый урон. Несколько мин разорвалось и в расположении наших окопов, но всё обошлось благополучно.
Я приказал своим пулемётчикам рубить дубки и делать из них перекрытия над окопами. Все дружно взялись за это дело. Один Петя Мамочкин упорствовал и пытался убедить меня, что вероятность попадания мины в окоп очень мала и не стоит тратить столько сил на его покрытие. Красивый, но плохо развитый физически, избалованный маменькин сынок, Петя тяготился всякого труда. Выросший в Киеве в очень обеспеченной семье, он с детства жил в довольстве и неге, и совершенно не был приспособлен к трудностям жизни, а тем более к опасностям войны.
Но я был непреклонен и заставил молодого курсанта сделать перекрытие. Ах, как неохотно возился он с этой трудной и неинтересной работой! Ему добровольно помогал Савчук, который нарубил и принёс к его ячейке большую кучу крепких дубков и побуждал ленивого парня к работе. Только с его помощью Петя сделал надёжное перекрытие.
На другой день во время очередного миномётного налёта вражеская мина угодила-таки в окоп Мамочкина. Когда после взрыва я с тревогой посмотрел на его окоп, то к радости своей увидел перепуганную симпатичную мордашку, высунувшуюся из окопа. То ли от испуга, то ли от взрывной волны он не мог вымолвить ни слова, и только недоумённо поводил из стороны в сторону своими голубыми очами.
У мины взрыватель мгновенного действия, поэтому, ударившись о крепкий дубовый настил, она сразу взорвалась и даже не разбросала дубовые палки, а лишь оставила на их коре обожжённое коричневое пятно. Парня оглушило, но он остался невредим. И как он после благодарил меня за мою настойчивость и требовательность!
Этот трагически-забавный случай повысил мой авторитет во взводе и показал всем, что укрепление окопов – дело нужное, необходимое. Теперь мы были надёжно защищены от вражеских мин.
В часы затишья всякие мысли лезли в голову. Вспоминалось былое, вся жизнь проходила передо мной. Живы ли отец и мать, сестрёнки и братишка? Страдают там под гнётом жестоких фашистов?
Очень часто вспоминал милую Тоню и тоже переживал за неё. Ведь каждый день под бомбёжкой. Уцелеет ли она в таком аду? Эти тревожные думы отгоняли даже сон. Поздно вечером, когда усталость гнала в тесный окопчик, долго не мог устроиться там поудобнее. А когда приходила, наконец, дремота, являлась вдруг любимая девушка, красивая, милая, с тёплой синевой чудесных глаз. Где она теперь? Что с ней? Ах, как я тосковал по ней в эти сырые, холодные ночи дождливой осени!
Да, погода нам не благоприятствовала. Днём почти беспрерывно шёл моросящий дождь, а по ночам ударяли вдруг небольшие морозы, вся наша мокрая одежда леденела и превращалась в жёсткий панцирь. Было очень холодно, ноги совсем замерзали. Нам сейчас, вместо раскисших хромовых ботинок, одеть бы сапоги или хотя бы шерстяные носки, но об этом почему-то никто не заботился. Негде было обсушиться и обогреться. Мы жили под открытым, дырявым, как решето, небом.
Я восхищался стойкостью и мужеством своих курсантов: никаких жалоб, никакой паники! Все выпавшие на нашу долю невзгоды переносили молча.
Не обходилось и без жертв, хотя настоящего боя не было. В эти «спокойные» дни мы потеряли помощника наводчика первого пулемёта, тихого и отважного Федю Горобца. Он отправился в тыл за водой к далёкому колодцу и был убит разорвавшейся рядом миной.
Фашисты держали под обстрелом все дороги и горные тропы, и днём ходить по ним было опасно.
Незаметно подошёл праздник Великого Октября, первый в эту войну. В мирное время в стране этот праздник Революции всегда отмечали очень торжественно. А какое могло быть торжество у нас в сырых и холодных окопах, под постоянным миномётным обстрелом?!
Не знаю, с какою целью, то ли для того, чтобы выбить из хутора немцев, которые так досаждали нам своими минами, то ли для того, чтобы отметить такой большой праздник победным боем, командование 8 ноября решило атаковать немецкие позиции у хутора Мекензия.
В этот роковой для меня день немцы, как всегда, утром открыли по нам миномётный огонь. Но сегодня он был, как мне показалось, более интенсивным и продолжительным.
И вдруг кто-то зычно крикнул:
– В атаку! За Родину! За Сталина! Ура-а-а-а!
Все сразу повыскакивали из окопов и с криком «ура!» побежали влево, вдоль горного гребня, наверное, к более пологому спуску с горы.
Я тоже вскочил и крикнул:
– Взвод! В атаку! Ура! – и побежал следом за всеми. Пулемётчики мои подхватили свои «максимы» и скоро обогнали меня.
Кругом рвались вражеские мины, но мы теперь не обращали на них никакого внимания и неудержимо неслись средь дубняка на ненавистного врага.
Но вот мина рванула совсем близко, впереди меня. Колющий удар толкнул в грудь, я упал на землю и потерял сознание.
Очнулся от острой боли в груди. Открыл глаза и в розовом тумане увидел склонившуюся надо мной девушку в синем берете и чёрной флотской шинели. Она осторожно перевязывала мне грудь.
Девушка показалась очень похожей на Тоню. Нет, это бред! Я поморгал глазами, отгоняя видение, потом снова широко раскрыл их. Теперь явственно видел совсем близко от себя милое лицо любимой девушки.
– Тоня! – громко и радостно воскликнул я, и хотел было обнять девушку, но резкая боль снова уложила меня на землю.
– Лежи спокойно! – с милой улыбкой сказала Тоня, застёгивая пуговицы моей шинели. – Ты будешь жить! – Она крепко поцеловала меня в губы.
– А теперь лежи и не пытайся встать. Постарайся не шевелиться. Я скоро вернусь! – говорила она заботливо и нежно, второй раз поцеловала меня и убежала догонять своих.
Да, да, я буду жить, моя синеглазая красавица! Я должен жить для нашего счастья! Радость пела в моей груди, и я совсем забыл о ранении. Я был счастлив!
Ах, как хотелось жить, как хотелось любить! Я смотрел в низкое серое небо и улыбался от избытка чувств. Дождя сегодня не было, и сквозь жидкие облака то и дело проглядывало осеннее солнышко, обогревая меня своим слабым теплом.
До моего слуха доносились раскаты разгоравшегося внизу боя. Вот опять прозвучало грозное «ура!», треск автоматов усилился и превратился в сплошной гул.
Не знаю, сколько времени я пролежал, но бой стал затихать; я то ли задремал, то ли снова потерял сознание, так и не дождавшись возвращения Тони.
Очнулся в переполненной ранеными палате полевого госпиталя уже после операции. Щупавший пульс пожилой хирург с крупным морщинистым лицом, на котором была видна огромная усталость, заметив моё пробуждение, облегчённо вздохнул, улыбнулся и сказал:
– Ну, вот и ладненько. Теперь мы будем жить!
Он опустил руку в карман изрядно потрёпанного белого халата и что-то достал из него.
– А ты, Новиков, в сорочке родился, – произнёс доктор и протянул мне колючий осколок мины величиной с крупную горошину. – Вот эта штучка прошила твоё лёгкое и застряла в сердечной сумке рядом с мышцей. Пройди она ещё хотя бы полсантиметра, и моя помощь тебе была бы уже не нужна.
– А где Тоня? – спросил я доктора и был удивлён, каким слабым и хриплым был мой голос.
– Какая Тоня?
– Медицинская сестра Тоня Ткаченко.
– Не знаю. Не было здесь никакой девушки.
– А кто же меня доставил сюда?
– Два дюжих молодца, курсанты-пулемётчики.
«Наверное, Савчук и Магиров», – подумал я и закрыл глаза, почувствовав подступающую слабость.
«Что же с Тоней? – мучительно думал я, и тревога заполняла моё сердце. – Она не спроста не вернулась. Может сама ранена? А если?.. Нет-нет! Этого не может быть! Не должно быть!»
Холодный пот выступил на лбу. Мне стало жутко от страшной догадки. Огромным усилием воли с трудом отогнал эту ужасную мысль. В таком сражении всегда много раненых, и ей попросту не было возможности сразу после боя вернуться ко мне. А когда возвращались назад мои пулемётчики, они увидели меня и на носилках отнесли в госпиталь.
Эти рассуждения несколько успокоили меня, и я решил, как только немного окрепну, обязательно разыщу Тоню. О, как томительно долго тянулись дни моего выздоровления!
Через несколько дней, когда я был ещё так слаб, что мне не разрешали ходить, нас вдруг решили эвакуировать из Севастополя и погрузили на большой теплоход «Украина».
С болью в сердце я покидал родной Севастополь. Жива ли Тоня? И что будет с этим красивым белым городом? Развалины? Да, тяжело мне было расставаться с тем, что я обрёл здесь за время учёбы.
Когда вышли в открытое море, соседи по каюте очень забеспокоились за нашу судьбу. Ходили тревожные слухи о бесчинствах немецких бандитов на море. Фашистские самолёты-торпедоносцы беспрестанно сновали над морем и безжалостно топили не только военные, но и гражданские корабли.
Мне рассказали о страшной трагедии: 4 ноября гитлеровские людоеды потопили теплоход «Армения», хотя он шёл под флагом Красного Креста. На борту этого комфортабельного судна находилось четыре тысячи раненых и эвакуируемый морской госпиталь со всем персоналом и медицинским оборудованием.
Поглощённый тоскливыми думами о Тоне, я не придал особого значения угрожающей нам опасности. К счастью, с утра над морем висел густой туман, погода была нелётная. А когда туман рассеялся, наш умудрённый опытом капитан вошёл в турецкие воды, и через два дня мы благополучно прибыли в Батуми.
Отсюда я попал в морской госпиталь в Тбилиси, где лечился. Условия тут были прекрасные. До войны здесь размещался санаторий для курортников, а теперь вот поправлялись раненые моряки.
Молодость брала своё, и я быстро выздоравливал. Как только стал на ноги и смог писать, я принялся разыскивать любимую девушку. Номера её полевой почты я, конечно, не знал и решил написать домой. Вера Ивановна, наверное, знает её адрес.
Ах, как медленно шли дни ожидания желанного ответа! Но вот, наконец, письмо из Севастополя. Однако оно не обрадовало, а ещё больше меня озадачило. В кратком ответе сообщалось, что указанный в моём адресе дом разрушен вражеской бомбой, а местонахождение адресата неизвестно.
А что если мать Тони, эта добрая, милая женщина, не успела уйти в бомбоубежище и погибла под развалинами? Жив ли отец, этот мужественный патриот-доброволец? И что с самой Тоней?
Ах, как было тяжело от этой гнетущей неизвестности. Холодной рукой тревога сжимала моё сердце.
В этот же день я решился послать запрос прямо в штаб Черноморского флота. Уж там-то знают, где служит Тоня, и пришлют мне желанный адрес.
На этот раз ответа не было ещё дольше. Я совсем измучился от неизвестности и тоски по синеглазой моей Тоне. Но когда получил письмо из штаба, то был потрясён его содержанием. Это была «похоронка», отпечатанная на синеватом бланке. В ней сообщалось, что медицинская сестра Ткаченко Антонина Григорьевна пала смертью храбрых у хутора Мекензия 8 ноября 1941 года. Значит, погибла моя Тоня в тот самый день, когда я был ранен. Вот почему она не вернулась ко мне. Она не могла вернуться. Она не придёт ко мне никогда! Страшная боль сжала моё сердце, оно стало холодным и твёрдым, как камень.
В этой же «похоронке», пониже, чёрными чернилами мелким подчерком была сделана такая приписка: «Отец Тони, Григорий Тарасович Ткаченко, геройски погиб на Ишуньских высотах 27 октября 1941 года».
Погибли отец и дочь. Жива ли мать? Или её уже нет на свете? Нет целой семьи? Это было ужасно. Я весь оцепенел от горя и бессмысленно вертел в руках эту страшную синюю бумагу, словно пытался убедиться, что она фальшивая. Я не мог поверить в страшную истину, выраженную в ней. Мне казалось совершенно невероятным, что погибла такая жизнерадостная, такая прекрасная девушка! Это просто невозможно! В это нельзя поверить! Ведь так близко было наше счастье! Но его отняла жестокая война.
В «похоронке» был заключён тот роковой смысл, что нет больше Тони, нет моей любимой, самой дорогой для меня девушки. Я никогда больше не увижу её.
Сознание этого привело меня в ужас. Я стал как каменный и не мог даже плакать. Горькие слёзы мои заледенели где-то внутри. За что убита эта чудесная девушка? За какие грехи? За что так жестоко наказан я?
У, изверги! Фашистские палачи! Вот кто виноват в этом! И их надо не убивать, а душить руками, рвать на куски! Они заслужили такой казни! Нет им пощады и оправдания!
Жизнь без Тони потеряла всякий интерес и смысл. Одна только страсть двигала теперь мною – побыстрее поправиться и снова вернуться на фронт, чтобы беспощадно мстить кровожадным захватчикам, мстить до последней капли крови, до последнего дыхания!
 


ПОСЛЕСЛОВИЕ


Да простит меня читатель за такой трагический финал: все главные герои записок Бориса Новикова и сам их автор погибли в неравной схватке с жестоким врагом. Это очень тяжело и печально. Но что поделаешь?! Такова страшная действительность всемирной бойни, поглотившей сотни, тысячи, миллионы людей.
Но пусть не печаль и скорбь, а гордость обуревает ваши души за их бессмертный подвиг, потому что отдали они свои цветущие жизни за самое святое, что есть на свете, – за свободу и независимость Родины, которую любили больше своей жизни.
И пусть светлая память о павших героях останется в ваших сердцах навсегда! И пусть эта память постоянно двигает вами в борьбе за новую жизнь, за вечный мир и счастье!
По поводу этого хочется привести оптимистическое стихотворение, написанное не поэтом-профессионалом, а бывшим героическим защитником Севастополя, легендарным командиром седьмой бригады морской пехоты генералом Жидиловым:

Герой-Севастополь – морская твердыня!
Ты Родине службу, как прежде, несёшь.
И каждое имя сражённого сына
В матросской горячей душе бережёшь.
Ушли мы в бессмертье, чтоб песни звучали,
Чтоб город-герой горделиво стоял!
Чтоб дети смеялись, и внуки рождались, 
И землю не жёг смертоносный металл.
Отважно сражалась морская пехота,
Чтоб матери больше не слепли от слёз. 
И нет среди нас безымянных героев,
Нам званье одно – черноморский матрос!

Что на прощание хотелось сказать новому поколению молодых людей? – Будьте такими же преданными Отчизне и своему народу, какими были мы! Будьте такими же оптимистами в борьбе за светлое будущее!
Неиссякаемый оптимизм помог нам одолеть голод, разруху, невзгоды и лишения. Он помог выстоять в страшное время жестокого сталинского режима, помог разгромить самого сильного и безжалостного врага.
Неугасимая вера в победу удесятеряла наши силы, укрепляла стойкость и мужество. Отступая на сто, пятьсот, тысячу километров, до самой Волги, мы никогда не теряли надежды повернуть захватчиков обратно. И повернули! Да так, что гнали потом до самого Берлина!
Всю жизнь нами двигала вера в лучшее будущее, и теперь мы с гордостью можем сказать: мы сделали всё, что могли. Что не доделали, доделайте вы, молодые и сильные.
Мы верили в торжество социализма и неутомимо строили его светлое здание. И построили наперекор всем трудностям!
Мы передаём его в ваши молодые руки. Держите завоёванное крепко, приумножайте богатство и славу Советской Отчизны!
В ваших руках замечательные достижения науки и техники, обширные знания и богатейший опыт нашего поколения. В ваших руках революционная перестройка всей жизни. Дерзайте и творите! Работайте так, как мы работали! Работайте лучше нас!
А мы, пока живы, поможем и советом, и делом. Но время неумолимо. Всё сильнее дают себя знать раны, всё чаще преследуют серьёзные болезни, теперь уже неизлечимые. Осколки давно минувшей войны настигают нас и сейчас. Один за другим уходим мы из жизни. Но уходим без сожаления, а с гордым сознанием того, что достойно выполнили свой долг. Жизнь прожита не зря! Жизнь трудная, но интересная, созидательная!
А заканчиваю известными всем словами великого мученика и великого оптимиста, несгибаемого революционера Николая Гавриловича Чернышевского, который более ста лет назад, сквозь мрак невежества и гнёта, верил в грядущее счастье и страстно призывал:
– Будущее светло и прекрасно! Любите его, стремитесь к нему, работайте для него, приближайте его!


28 ноября 1990 года, Смоленск

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.