Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 111 (октябрь 2016)» Проза» Ресницы и кирпич (рассказ)

Ресницы и кирпич (рассказ)

Резников Владислав 

Ресницы и кирпич


 В один момент вдруг понимаешь, что ты изменился.
Это обрушивается, как кирпич на голову. Огревает так сильно, что сознание и взор затуманиваются, картинка темнеет, и в этой мягкой темноте перед лицом ещё долго хороводят яркие искорки. 
Ты думаешь, что живешь по-прежнему, ходишь на работу, занимаешься делами, которыми привык заниматься, и видишь, как мир вокруг тебя меняется. Меняется жизнь: стены домов вдруг из просто серых становятся голубыми или зелёными, наряжаются в витрины и обвешиваются вывесками, сами дома куда-то деваются, уступая место новым. Меняются автомобили на улицах города, меняются люди, которые тебя окружают и идут навстречу… И только ты, ты один – нет. Ты такой, как и вчера, месяц назад и пять, и десять лет назад. Сохраняешь какие-то принципы, соблюдаешь правила, ходишь ежедневными маршрутами. И, вроде бы, остаёшься таким же, но что-то вдруг – раз! – и даёт понять, что ты тоже уже не такой, как вчера, ты меняешься вместе с этим миром. Становишься холоднее, черствее, безразличнее. Ледышкой, сухарём, поленом.
Раньше всё было не так, всё было как-то мягче, добрее. Вот, помнится, двери в квартиры вовнутрь открывались, как бы приглашая гостя, говоря: «Проходите, пожалуйста», теперь же вываливаются наружу, преграждая путь и отталкивая со словами: «Тебя здесь не ждали!»
 Бывает, что по выходным мне приходится вставать ни свет, ни заря, и бежать по делам. То субботнее утро, когда кирпич шандарахнул мне прямо по лбу, было именно таким. Ясное, солнечное, но не по-майски морозное утро; изо рта шел пар, а на юной траве и капотах машин серебрился бархатный иней. Надо было дежурить на работе полдня до обеда. 
Ехать привычным маршрутом, «единицей», каких-то семь коротеньких остановок. Или можно пять-шесть, если хорошая погода и запас времени позволяют немного прогуляться. 
Приезжает обычно печальный старенький троллейбус с запылившимися стеклами окон и залатанными обшивками сидений в салоне. На борту давно выцветшая сине-зеленая реклама «Мегафона» или ликующий Андрей Аршавин, забивший гол голландцам в том самом, «бронзовом» матче. 
Утренний троллейбус был почти пустой,  я прошёл на заднюю площадку, заплатил положенные деньги кондуктору, сел на одно из свободных сидений и по привычке стал рассматривать людей в салоне. Прямо передо мной, на сидении, расположенном боком к направлению движения, молодой человек, возможно, моего возраста, лет двадцати семи, тридцати. Свежевыбритый, без признаков раннего облысения, в сером пиджаке и синих джинсах, с кожаным портфелем на коленях и обручальным кольцом на безымянном пальце, он равнодушно смотрел прямо перед собой. 
Рядом с ним сидела симпатичная девочка, школьница с длинными, загнутыми кверху, ещё не знавшими косметики ресницами, заплетёнными в косу волосами, аккуратными золотыми серёжками и рюкзачком за плечами. Она держала на коленках мятый пакет с ярким фото букета ромашек, в котором могла быть спортивная форма для урока физкультуры или что-то нужное, возможно, для урока труда. 
Почувствовав на себе мой взгляд и моргнув, девочка быстро повернулась ко мне и так же быстро отвернулась, как будто вспомнила сама и намекнула мне, что глазеть на незнакомых людей в общественном транспорте неприлично.
По ходу движения по маршруту пассажиров в салоне становилось больше, свободных мест меньше и, в конце концов, не осталось совсем. На одной из следующих остановок в троллейбус вошла пожилая женщина. Лицо её было усталым, из-под вязаного берета, некогда розового, но теперь почти бесцветного, выбивались седые пряди. Она мельком оглядела занятые места и, немного пройдя вглубь салона, остановилась, взявшись обеими руками за поручни, напротив девочки с длинными ресницами, спиной к ней. 
Уступать место в троллейбусах или другом общественном транспорте женщинам и пожилым людям всегда было для меня чем-то самим собой разумеющимся, точно условный рефлекс, заставляющий поступать определённым образом всякий раз, когда наступает определённое событие. Просто, не задумываясь, сядет на моё место вошедший человек или нет, я вставал, проходил чуть в сторону и тут же забывал об этом, ничего, в сущности, для меня не значащем поступке. Но всегда при этом, наверное, подсознательно присутствовало согревающее ощущение того, что я поступил правильно.
И хоть стала эта женщина сейчас не прямо передо мной, а в паре метров, и моё место не было к ней ближайшим, обычно даже при таком раскладе мой условный рефлекс срабатывал безупречно, я даже не успевал и не видел необходимости обдумывать это действие, как моя пятая точка автоматически возносилась вверх и колени сами разгибались. Как будто я был ракетой на старте, и реактивные двигатели, приведённые в действие после слов: «Три! Два! Один! Пуск!», поднимали меня в небо, отбрасывая гигантские титановые опоры…
Но… ничего подобного не произошло, и это заставило меня всерьез забеспокоиться. Внешне, разумеется, ничего заметно не было, но в один момент сделалось жарко, душно, щёки запылали, под одеждой выступил пот. Я понимал, что случился какой-то необъяснимый сбой системы в моём центре управления (полётами) рефлексами, и… ничего не произошло, не смотря на то, что я уже перешёл на ручное управление, включил все сопутствующие функции, чтобы разобраться с внештатной ситуацией. Как такое могло случиться? Надо же что-то делать! Такого прежде никогда не случалось, это не прописано ни в одной инструкции. Но в инструкции, я уверен, должно было найтись решение данной проблемы; точно знаю, что там было бы написано жирным шрифтом с восклицательным знаком на полях: «Необходимо срочно встать». И дальше: «Сделать несколько шагов и остановиться, не оборачиваясь». Казалось бы, что может быть легче этих простых и таких привычных действий? К тому же, выполненных, как нельзя, кстати. И я уже наверняка знал, что сделать, дабы вернуть всё на свои места, чтобы всё стало, как прежде, и я больше не возвращался бы к этому вопросу! Я уже собрался встать, как вдруг… 
…понял, что это ещё не всё. Обнаружилась ещё одна вещь, присутствие чего-то третьего, что уже вполне сознательно мешало мне встать. Я растерялся совершенно. По спине потекла струйка. Но что это? Ответ на этот вопрос точно бы никогда не попал на страницы ни одной инструкции. Скорей бы сломался и взорвался, заискрив и испустив душок оплавившейся пластмассы, станок или принтер, осмелившийся бы её распечатать. 
Как две дружные команды, изо всех сил тянувшие канат каждая в свою сторону, меня разрывали изнутри два спорящих голоса. Один из них точно был мой: взволнованный, негодующий от самой возникшей ситуации. Второй… вроде бы, тоже мой, но другой какой-то, до этого дня незнакомый, какой-то чужой, но, что самое страшное – тоже мой: холодный, спокойный, расчётливый и ещё тысячу раз холодный.
- Там же женщина! Я должен встать!
- И что? Сиди.
- Как что? Надо место уступить!
- Все сидят, и ты сиди. Тебе надо больше других, что ли? 
- Ну как, «сиди»? Как я потом буду в глаза себе смотреть?!
- Заткнись и сиди.
- Я так не могу!
- А ты моги…
От этого спора, где я даже и не принимал участия, а мог лишь слушать со стороны, спора, в котором обе стороны были изначально не правы уже потому, что спор возник, меня спасла эта девочка, школьница с косой и ресницами. Я снова стал смотреть на неё, и голоса в голове, вроде бы, поутихли. Я стал слышать только глазами. И слышал только эту девочку. Она вдруг стала единственным человеком, существующим в целом мире, она, как ватка с нашатырём, прокралась в моё обоняние и вернула к жизни, вырвав из полуобморочного забытья, в которое я сам себя погрузил. 
Женщина стояла к ней спиной и не видела, как девочка хлопала ресницами и ждала, когда она обернётся. Но женщина не оборачивалась, а ресницы девочки, то взлетали вверх, то снова в нерешительности опускались. Это, наверное, тоже могло продолжаться до бесконечности, если бы на месте девочки был я, но в какой-то очередной момент её ресницы не опустились. 
Девочка встала. Женщина и не думала оборачиваться, но девочка сама дотронулась до рукава её кофты и громко, что даже молодой человек без признаков раннего облысения очнулся и повернулся на ее голос, сказала:
- Садитесь!
И дальше точно, как было бы сказано в инструкции: «…несколько шагов, остановиться, не оборачиваясь». Девочка отошла, женщина села. И это одно единственное слово, этот простейший, знакомый каждому человеку, поступок и стал обрушившимся на меня кирпичом…
И как-то мерзко стало сразу. Именно, мерзко, но… легко! Ведь я получил избавление от необходимости совершить хороший поступок. Я ненавидел себя в тот момент, потому что в голове возник вопрос: «А что, собственно, произошло?» и потому что ответ на него был: «Да ничего и не произошло». Но я знал, что было не так, я прекрасно понимал это и врал себе. Произошло. Ещё как произошло, и кирпич, только что разбившийся о мою голову, тому подтверждение. И случилось не сотрясение мозга, а сотрясение мира. Всего мира, которым я жил и который, как мне казалось, сам и создавал. А получилось вовсе не то, что представлялось. Получилось, что это я сам стал частью чужого мира, частью того чёрствого, сухого, бесчувственного мира, что окружает меня, ежедневно проезжает мимо, ничуть не сбавляя скорость, идёт навстречу и бок о бок, и насквозь. 
Второй мой, другой, чужой голос победил в споре. А эта девочка, эта милая школьница с длинными ресницами, сказав одно лишь слово: «Садитесь!», дала мне это ясно понять. Это она (как у неё хватило сил?) подняла здоровенный кирпич и крепко мне залепила. Не сзади, не исподтишка, а прямо в лицо, прямо в лоб! Так, чтобы я всё видел, глядя в глаза.
Показалось, что она и сейчас на меня смотрит, как бы говоря: «Ну, и как тебе? Больно? И правильно! Открой глаза, ты ничем не лучше других!» Мне хотелось ей возражать, кричать ей вслед: «Девочка! В твоём возрасте я бы сделал точно так же! Я и делал точно так же, всегда делал! Только сегодня… Это первый раз у меня так… Честное слово! Честное!»
Я поднял глаза. Девочка на меня не смотрела. Вряд ли она вообще помнила о моем существовании. Она стояла боком ко мне, ресницы торчали гордо вверх, а широко раскрытые глаза смотрели в окно, где медленно перемещается назад мир, который с каждым днём становится холоднее и бесчувственней, который однажды и ей многое объяснит, и сделает похожей на него… Букет ромашек на её мятом пакете казался таким ярким, ослепительно белым, точно гроздь распустившегося праздничного салюта, точно искры перед глазами от сокрушающего удара.
Зато молодой человек в пиджаке с портфелем глазел на меня, и делал это уже довольно долго. Повернувшись к нему, я встретился с ним взглядом, и увиденное мне не понравилось. Он смотрел с таким выражением, как будто он только что что-то обо мне узнал, какой-то мой секрет, из тех, которых я боюсь, который никто и ни за что никогда не должен узнать. Но кроме этого в его глазах была тревога оттого, что и я тоже про него теперь что-то знаю.
На следующей остановке в троллейбус вошел пожилой человек, мужчина уже давно пенсионного возраста. Как и та женщина, он окинул взглядом занятые вокруг сиденья и так и остался стоять у двери.
Я мельком глянул на сидевшего рядом молодого человека с кольцом на безымянном пальце, тот снова смотрел на меня. В глазах было ясное понимание происходящего. Он тоже знал, что ему следовало бы уступить своё место пожилому мужчине, но что-то не позволяло ему этого сделать, и он словно искал понимания и помощи в моем молчаливом взгляде…
Я вдруг представил, как мы одновременно встаём, он со своего места, я со своего и во встречном движении со всех сил бьёмся лбами, боль вмиг поджигает нам волосы, хватаемся за головы, слёзы брызжут из глаз, возможно, тонкими алыми струйками по лицу торопливо стекает кровь и капает мелкими капельками на пыльный прорезиненный пол троллейбуса… 
Но эта боль приносит только радость, потому что даёт надежду на то, что ещё не всё потеряно, что есть ещё возможность и силы, а главное – желание оставаться собой, не смотря на слепоту и чёрствость мира, меняющегося за окнами троллейбуса! Желание сделать маленькое, но доброе дело, приоткрыть дверь в свою душу, приглашая войти и обогреться… 
Но…
…неужели надежды нет?
Мы не ударились лбами, потому что оба остались сидеть. Пару секунд посмотрев друг на друга, мы отвели глаза. Он увидел что-то интересное на своем кожаном портфеле, а я уставился на собственные сцепленные в замок руки.
За те десять-пятнадцать минут, что я ехал в троллейбусе, стало совсем тепло, от инея на траве не осталось и следа. Молоденькие листочки тополей вдоль дороги блестели на солнце и сверкали, как детские улыбки. Я проехал все семь остановок. Погода была на удивление замечательная, да я и особо не торопился, но прогуливаться настроения почему-то не было.

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.