Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 111 (октябрь 2016)» Салон» Мёртвые соседи. Сахар (трагедия в 2-х действиях)

Мёртвые соседи. Сахар (трагедия в 2-х действиях)

Климов Вадим 

 

МЕРТВЫЕ СОСЕДИ. САХАР

Трагедия в 2-х действиях


 

·         Серия террористических актов в российских городах Буйнакске, Москве, Волгодонске в сентябре 1999 года. В результате терактов 307 человек погибли, более 1700 человек получили ранения.

 

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

 

Иван Иванович – Прокурор.

Михаил Михайлович – Следователь.

Надя.

Дима.

Рая.

Василий.

Глеб.

Анна.

Понятой – дворник.

Понятая – жена дворника.

Полицейский.

 

 

 

ПЕРВОЕ ДЕЙСТВИЕ

 

СЛЕДОВАТЕЛЬ. А из вашего окна площадь Красная видна?

ПРОКУРОР. Что это вы, батюшка стихами-то заговорили, чаю давно не пивали? Может – в трактир? Там кулебяки и пышки.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Да уж заговоришь тут, и запоешь, и благим матом заорешь. Да это что за фигня-то такая из меня? Дочке вчера Маршака читал, вот и прёт с утра.

ПРОКУРОР. Пошли, Михал Михалыч, чаю выпьем, у меня бутерброд есть с сыром. Я там на кухне мешок сахара видел.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Спасибо, я не голоден мне непонятно, зачем они вот эту дырку проковыряли? Представь себе: газ в нее не пустишь, далеко от спальни, подслушивающее устройство им ни к чему, у них и так все слышно за стеной, хоть чихни, хоть пёрни. Зачем оно здесь, это аккуратное отверстие? Эксперты ничего не говорят, не могут найти ничего. Да и чего они должны найти? Я спрашиваю себя: что мы ищем? Зачем нас сюда вызвали? Все равно уже поздно. А из нашего окошка видны дальние Черемушки. Не складно, зато реально.

ПРОКУРОР. Всё. Опечатываем и уходим. Забирайте понятых.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Понятые, на выход.

ПОНЯТОЙ. Пойдем.

ПОНЯТАЯ. Всё, что ли? Что звали, и так все понятно, что ничего не понятно, только время потеряли и нечего не узнали.

ПОНЯТАЯ. Идем, говорю, пищишь тут.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Выходим, понятые.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Пойдем, Иван Иваныч, на кухню, посмотрим еще, что там.

ПРОКУРОР. Эх, работа.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ.  И что вызывали. Открывай, закрывай, я им тут не вахтер.

(Квартира соседей.)

ДИМА (Шепотом.) Ушли или притаились, не слышно, тихо как-то. Блин, чё делать-то, выходить или нет? А если они пост поставят, я чё тут, навсегда? Как быть то? Ты чё, спишь, что ли? Вставай. Только тихо. Ну, вставай, давай (Пихает женщину, она падает с грохотом с дивана.)

НАДЯ. Ты дурак.

ДИМА. Не ори, я слушаю. Иди, посмотри в глазок, ушли или засада.

НАДЯ. Да пошел ты. Иди, смотри сам, параноик, мне все равно, есть там кто или нет.

ДИМА. Не ори, говорю. Дал бог бабу, ни украсть, ни покараулить. Морду плющишь целыми днями, жопа с дивана свисает. Иди, смотри, чё расселась.

НАДЯ. Иду, козел лысый. Полку в ванной прикрути, полгода прошу.

ДИМА. Ага, щас, делать мне больше нечего. Видишь – слушаю. Чё там? Убили кого, что ли?

НАДЯ (Кричит из прихожей.) Нет никого там на лестнице!

ДИМА. Дура, чё орать-то (Вешает на шею стетоскоп.) пойдем обедать. Интересно же, что там. Убили или так что.

НАДЯ. Дим, ты котлету будешь с майонезом или с кетчупом?

ДИМА. С тем и с другим, и две котлеты. Ох, жизнь моя жестянка, живу я как поганка, а мне летать охота. Котлета это хорошо. Кто же говорил, что котлета это таблетка от голода, только большая? А водочки бы, Надь.

НАДЯ. Я щас дам водочки по почкам, так, что обоссышься. Пообедаем и на базар пойдем за картошкой и луком.

ДИМА. Никуда я на хрен не пойду, у меня законный выходной, и можно в обед любимому мужу сто грамм налить. А вечером пивка и футбол.

НАДЯ. Кого тебе футбол, вечером мама приедет.

ДИМА.  Чё?

НАДЯ. Пошутила я, испугался. За испуг – саечку. Руки мой, любимый муж, объелся груш. Я сказала, на базар надо, вечером Нинка с Серегой придут, у них повод есть, говорят.

ДИМА. Чё говорят?

НАДЯ. Повод какой-то, она звонила еще вчера, сказала, чтобы стол накрывала, они придут и расскажут. Так что сидишь дома.

ДИМА. Серега это нормально. Ну, пойдем на базар сходим. Саморезов там купим, я полку, наконец, прикручу.

НАДЯ. Обои посмотрим в спальню.

ДИМА. Ну, ты даешь, опять, что ли, обои? Сколько можно, два года назад клеили, чё их, каждый год, что ли клеить?

НАДЯ. Мы в зале клеили, а не в спальне. Не гунди, давай.

ДИМА. А где мои носки?

(Квартира соседей.)

ПРОКУРОР. Смотрю я на вашего начальника, Михалыч, и не понимаю, он что, не хочет до пенсии доработать? Зачем он в бутылку лезет, понятно же, что мы со следаками должны жить мирно, одно дело делаем. Я вот с тобой 20 лет знаком и никогда у нас вопросов не возникало. Все по-деловому. Ты туда, я сюда, каждый дело знает и не парится лишнего. Помнишь, как мы Шуру Шушеру брали с его притоном? Легко и красиво, все бумаги в порядке, воры и грабители в тюрьме. Как говорил герой нашего времени, вор должен сидеть, вот мы и сажаем. Зачем он нам указывает, кого нам сажать, а кого не сажать. Мне кажется, это наше дело. 20 лет сажали и знаем, как сажать и кого.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Он думает, что его повысят, мне кажется, что он ударился головой или перепил. Надо знать, с кем пить, вот ты же с главным прокурором и зам министром не бухаешь и место свое, поэтому знаешь, не рыпаешься, ждешь. Выслужишь – и на пенсию, в банк, на должность начальника безопасности. А он думает, что если с генералом выпивает на охоте, то и сам генералом будет. Как у нас в институте шутили, у генерала свой сын есть. Дали тебе место – служи и не заглядывайся на чужое. Вот мое место понятное, я слежу, чтобы всех, кого надо, нашли, а ты правильно посадил. Давай свой бутерброд, я его в рот.

(Квартира соседей.)

ВАСИЛИЙ. Рай, а Рай, подай галстук, пожалуйста, тот, что ты любишь, в полоску оксфордовскую. Как ты думаешь, этот галстук подойдет к новой сорочке?

РАЯ. У меня руки в муке, подожди, дорогой, я скоро. Блины завожу. Масленица на дворе, солнышко блестит яркое, капель звонкая, природа радуется, теща счастлива. Мама звонила, спрашивала ко скольки ждать.

ВАСИЛИЙ. А может, она к нам? Что ей потом одной-то посуду мыть, и переночевала бы у нас, посидим, утром я отвезу ее. Эх, на даче хорошо.

РАЯ. Вот твой галстук, помочь завязать?

ВАСИЛИЙ. Я сам. Давай-ка, родная, я чаю выпью и блин съем на дорожку. Прекрасная ты моя хозяюшка, все сама да сама. Руки золотые, ножки брильянтовые. Дом полная чаша, семейный очаг хранишь.

РАЯ. Что это с тобой, приснилось что?

ВАСИЛИЙ. Не помню, может и приснилось, а может и просто так, смотрю на тебя и радуюсь, хорошо же живем, душа в душу. В любви и согласии, как и обещали 20 лет тому назад. Смотрю в окно: птички летают, последнюю рябину доклевывают, лужи ледком подернулись. Полиция стоит, охраняет. Из нашего парадного выходят, ведут кого-то, смотри – незнакомый какой то. Отпустил, стоит курят. Ты этого полицейского не знаешь?

РАЯ. Да откуда же мне знать полицейского, я их только в телевизоре и вижу. Съешь блин и не смотри. Меньше знаешь – дольше живешь или как там. Мне все равно, кто кого куда отпустил, убил, зарезал. Я блины пеку, маму жду, твоей маме позвоню. Помоюсь и пойду, помолюсь. Ты как думаешь, мне сегодня может в монастырь съездить надо бы, блинов отвезти послушницам? Какие там добрые все. Спаси их Бог. Ну что ты там еще увидел?

ВАСИЛИЙ. Голубь пролетел, а за ним ворона и в клюве у нее красная тряпка – странно. Может, знак какой. К добру ли это: ворона за голубем гоняется и красной тряпкой размахивает? Может, опять к смуте, к революции. А может – к весне.

РАЯ. Тьфу на тебя, скажешь тоже – революция, да когда она была-то. Уж матросы все умерли и старухи их тоже. Сидит одна у дома офицеров, детям рассказывает о революционных подвигах триста лет тому назад. А сколько сейчас люди живут?

ВАСИЛИЙ. Да как обычно, лет по сто, если ни чего не случится, Помню, как-то война была да мор, эпидемия, людей мало осталось, а потом народились. Бог любит людей, странная это забава – любить людей. Вот, за что я тебя так люблю: красавица умница и рукодельница. А если бы убил тебя, то еще бы больше любил, потому что страдал бы. Это же как человек сложно устроен!

РАЯ. Да, когда сам что-то создал, потом сломал или потерял – так жалко, такое страдание. Скушай еще блинчик, что-то грустно стало. А я сегодня во сне видела бегемота, он был белым и плыл подо льдом, иногда всплывал и ломал его с треском, и лед сыпался с его белой шкуры, а пасть у него была огромная, красная, как провал. И я боялась его погладить, думала, провалюсь ему в пасть и в этой бездне сгину. Наверное, ад видела: и лед, и огненная бездна. Но почему бегемот вот? Жарко ночью стало, откинула одеяло и то ли проснулась, а может, и нет, но слышала шум какой-то, а где, не поняла, может во дворе, а может на чердаке. Лежу в полусне и думаю: а вот ангел прилетит – как услышу я его? Потому что, если не услышу, то как же он меня спасет из пасти бегемота?

ВАСИЛИЙ. Сходи, ангел мой, к монашкам, помолись, мир и придет в душу твою, отнеси им капустки да блинов. Поцелуй меня, да пойду я. Вернусь к обеду, щей хочу. Я подумал может у соседа мешок сахара купить и монашкам отвезти. Я видел он в подвал мешки таскал, коммерсант наверное.

РАЯ. Господь с тобой, будут тебе щи. Смотри под ноги. Тада да да да, есть в графском парке старый пруд, там лилии цветут. (Говорит в телефон.) Мама, привет, как ты? Слушай, есть идея, может, ты к нам приедешь, это проще, а Вася тебя утром увезет? Посидим спокойно, телевизор посмотрим, семечек пощелкаем. Приезжай, я уже блинов напекла. Все так славно, как будто мир на земле воцарился, на душе спокойно. Приезжай. Обнимаю, целую, пока.

ВАСИЛИЙ. А может, не ходить сегодня?

(Квартира соседей.)

ПРОКУРОР. Чай какой-то стали делать, и не чай вроде, а пыль, как его сидельцы-то заваривают, как чифирят? По сто пакетов на стакан? Задолбали все в магазинах, не колбаса, а сплошная наёбка. Купишь сметану и думаешь, из чего она. Хлебом да картошкой питаюсь.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. А что так?

ПРОКУРОР. Боюсь. Ты в пельмени заглядывал? А в сосиски или сардельки? Скажи мне, ты бы стал хорошее мясо в пельмени заворачивать, если у тебя производство массовое? Куда обрезки-то девать. А тут крути уши да хвосты, добавляй кубики для запаха и корми народ. Я вообще вегетарианцам стал, сало только ем, да иногда мясо из деревни привозят. А потом, сало надо не копченое брать, а то его жидким дымом помазали, а это же отрава. Ну как может быть жидкий дым? Это как мокрый кокаин. Никак же не разбавишь кокс, если только в спирте. Но спирт и без кокса вставляет.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. И пить бросил?

ПРОКУРОР. Как тебе сказать, совсем не бросил, но водку не пью, вина не пью, короче, из магазина почти не пью. Редко. Бывает, конечно, на праздниках там, днях рождениях, поминках.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Почему?

ПРОКУРОР. Боюсь. Посуди сам, если ты в колбасу всякую хрень пихаешь, будешь ты в бутылку лить хороший спирт? Вот гоню я дома самогон. У меня еще мама гнала, а аппарат на заводе сделан еще в старые времена. Выгнал я с фляги три трехлитровки, а она еще капает, жалко же. Накапает еще с пол-литра – я все смешаю, разделю на бутылки, в одни орех насыплю, в другие вишневые косточки. С полынью пробовал, но полынь-то разная бывает, запах отбивает, но голова иногда болит. Перестал я полынь добавлять. Так вот, разбуторил я все это, и что у меня получается? Средний напиток. А если бы я сначала первач отделил, он же самый такой, а потом отдельно серединку и то, что в конце накапало? Все по-разному можно делать. Так и на заводе, все в одну бочку слили да разделили. А кто что в эту бочку может подсыпать, хрен его знает.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Сам, значит, делаешь, прямо в городе что ли? Пахнет же, соседи стукнут. А сахар где берешь?

ПРОКУРОР. Коммерсанта одного обложил привезет мешок и все. А кто на меня стукнет. Я же прокурор, у меня все соседи прокурорские, дом-то ведомственный. А ты все еще в старом живешь?

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Да все там же, не хочу я в новый дом. Был я недавно в том доме, где квартиру мне дали, дочка там живет со своим дебилом. Почему дочки все время на дебилов и уродов вешаются? Вот у меня две дочки, у одной урод, у другой дебил, и у друга моего так же: две дочки, одна уже себе дебила нашла, а другая точно скоро приведет урода. Я ему говорю: не ставь машину во дворе близко к дому, снег упадет, он: да у нас крышу чистят. Дебил, как можно успеть крышу почистить, если за ночь 20 сантиметров может выпасть. Ну и раздавило нафиг однажды машину. Судится, идиот, с жилконторой. А второй ему по-родственному говорит: ты, говорит, дай страховщику, он цифру завысит, и в суде ты на две машины отобьешься. Урод, ну как он отобьется, если дом наш и начальник жилконторы наш, а наших бывших не бывает, нас не наебешь. Короче, не хочу я в этом полицейском участке жить, там все просматривается, подслушивается, паранойя там сразу, мания преследования начинается. Идешь по двору, а из каждого окна теща чья-то смотрит и записывает, кто, куда, во сколько. Буду в старом доме жить, я там уже всех запугал за столько лет. А чай, правда, говно. На тюрьму им рассыпной засылают, там традиция. А в пакетики лохи пытаются наркоту сунуть.

ПРОКУРОР. Вот ты мне скажи: все кругом злые глупые, а куда этот пропал? И что за шум был?

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Разберемся, соседей потрясем, наблюдение установим, затянем и спишем. Главное в нашем деле не человек, а бумаги.

(Квартира соседей.)

ГЛЕБ. Доброе утро, так рано встала?

АННА. Я не ложилась еще.

Глеб. Ого, а что делала?

АННА. Читала, рисовала, мечтала, подслушивала.

ГЛЕБ. Кого?

АННА. Тебя, смешно ночью говоришь, столько всего рассказал, теперь я тебя лучше знаю, ты оказывается совсем другой.

ГЛЕБ. Какой? Не напрягай меня, как-то стремно, что я мог сказать? Блин, вот ты меня озадачила спросонья, я даже сказать не знаю, что. Пойду в ванну лягу, подумаю минут сорок, книжку почитаю. Ань, ты конечно красивая, но дура.

АННА. Сам дурак, кофе тебе принести с шоколадкой? Не переживай, котик, я же пошутила, ты даже не храпишь, зато теперь у тебя будет комплекс. Я думаю, что воспитаю в тебе комплекс боязни сказать правду, и ты будешь думать: где правда, а где неправда. Может, то, что ты говоришь это вовсе не правда, а неправда. Я тебя буду записывать к разным, как их, гипнотизерам, и ты под гипнозом будешь говорить то, что скрываешь. Вот так-то, потому что я сегодня с утра крысик. Иди уже мордочку умой.

ГЛЕБ. Ох, и правда дура, вот обижусь и не пойду никуда, буду дома сидеть, на тебя глядеть и ныть, потому, что ты мне настроение испортила. Напомни мне после ванны написать письмо в ООН. Они там совсем охренели, забыли про глобальное потепление.

АННА. Ой, подожди, не ныряй, я забыла тебе сказать, тут что-то не нормальное ночью было, я не поняла, но сначала какой-то шум потом как будто разговоры, и даже тихо пели. А потом, уже рано утром, светать когда начало, полиция приехала, двери хлопали, но там уже не разобрать было.

ГЛЕБ. Где – там?

АННА. За стеной, я в гостиной была, а потом на кухне, они везде шушукались. Страшно, непонятно, может, я от этого не пошла спать. Встану, только пойду к тебе, а за стенкой «шу-шу-шу». Я вроде испугаюсь, но интересно же, прислушаюсь – ничего, а потом опять. Блин, какой-то страшный интерес. А ты еще во сне говоришь: иди ко мне бэби, и таким противным голосом: дай я тебя за сиськи потрогаю. И причмокиваешь: сиськи, сиськи. А, поверил. Вот так комплексы и вырабатывают.

ГЛЕБ. Слушай, мой славный метрожопик, ты что там за стеной-то слышала?

АННА. Да ничего почти.

ГЛЕБ. А в окно смотрела?

АННА. Нет, не смотрела мне и тут хорошо, в кресле. Зато я столько кофе выпила, что меня прёт. И сахар кончался. Сходи к соседям, займи.

ГЛЕБ Ага. Потом. Смотри, полиция и дядька какой-то с теткой. О, так это соседи наши; не понятно, то ли к ним, то ли они вызывали. Прикольный этот дядька в кепке, глаза такие смешные, как будто все время в угаре мелком. Я ему «здрасти», а он на меня смотрит, как будто не знает. Мотнёт головой и все. А с тобой здоровается?

АННА. Да я его за версту обхожу, а когда на лестнице, не дай бог, встречу, к стенке прижмусь и боюсь, как бы он что не сказал. А если есть возможность, я на этаж выше забегаю. Как-то он за мной в подъезд зашел, я так бежала, ключ дрожит в руке, еле попала, если бы он не остановился у почтовых ящиков, я бы умерла от страха, а так успела.

ГЛЕБ. Ты чо, пупс, правда, что ли, так боишься?

АННА. Нет, наверное, прикалываюсь. Да я или описаюсь от страха или в обморок шлепнусь.

ГЛЕБ. Лишь бы не одновременно. Может, тебе к врачу? Сходи к Строгонову.

АННА. Слушай, ты каждый раз будешь Строгонова приплетать? Не пойду я никуда.

ГЛЕБ. А может, нам позвать его в гости, бухануть с ним винца, может он нормальный, и вы подружитесь? Вдруг он разбирается в сантехнике, и ты попросишь его кран на кухне починить?

АННА. Ну, не хороший Фэн-шуй, когда кран капает.

ГЛЕБ. Не слышно же, если плотно закрывать. У какого молодца утром капает с конца?

АННА. Что?

ГЛЕБ. Вот же отсталая современная малолетка, над этой шуткой в моем детстве даже детсадовские девочки, краснея, прикалывались. Это про венерическую болезнь гонорею и самовар. Знаешь, что такое самовар?

АННА. Самовар – да, а гонорея – нет. Это как?

ГЛЕБ. Больно и скверно, передается половым путем.

АННА. Как СПИД, они что гондонами не пользовались?

ГЛЕБ. А их тогда не было, дорогая.

АННА. Вот засада.

ГЛЕБ. Пошел я, занырну в теплое синее море длинною полтора метра. А ты выпей молока с медом, завернись в одеяло и поспи, глядишь, и пройдет шизофрения ненадолго.

АННА. Сам дурак, любимый.

(Квартира соседей)

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Я мушек новых навязал, такие получились правильные. Станочек купил, крючочков, напаял сам. У жены нитки еще с тех времен остались бабкины, они не то, что сейчас, шерсть медвежья, перо петушиное. Поеду скоро покидаю, соскучился что-то по рыбке.

ПРОКУРОР. Мне удочка не нравится, не тот результат. Я понимаю, тебе хочется с удочкой постоять, побросать, почувствовать ее на крючке, понять, как рыба сопротивляется. Ты охотник, а я нет, я – у костра посидеть, на воду посмотреть, подумать. Я даже песен у костра никогда не пел, а знаешь, как у меня жена под гитару все эти туристические песни поет и про солнышко, и про зернышко. Мы раньше часто ездили, а теперь у нее дача. Мы на озеро ездили, я одну связку поставлю, пару сеток на 25-30 – и вроде рыбка приличная и в уху, и на жаревку. Я же из простых, у нас как-то все было по-людски – много не бери, не хами, живи и не мешай соседу. Я уже служил, помню, в район поехали. Ну, как положено, мужики поляну накрывают, то да се, бутылок грузовик, жратвы вагон, баб понатащили. А я выпил полстакана, на берег ушел, присел на пенек и просидел почти всю ночь.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Ну, ты даешь, так обидеть мужиков. Это ты не подумал.

ПРОКУРОР. Да я как-то задумался, вот зачем они так. Не, я знаю, положено, они мне, я им, выпили друзья, ну все понятно, не мальчик уже был, но как-то сильно они развернулись. Конечно, хорошо у них в районе, да и не трогал я никого, так дело-то было копеечное. Но все равно, что-то не то. Один мне потом – что, говорит, случилось. И тут я сообразил, простите мужики, что-то плохо себя почувствовал. Выпил, не так, говорю, пошла, на старые дрожжи легла плохо. Я, говорю, вчера в соседнем районе был, наверное, в бане перепарился. Городской же, говорю, непривычный к такому пару. Ну, тут их и отпустило. Сразу все организовали и подарков надавали, все, что не сожрали ночью. Им-то без меня как то не выпивалось.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Вот что за народ, им как лучше, они все равно обижаются. Но и ты, конечно, не подумал.

ПРОКУРОР. Ну не подумал, теперь-то такого не бывает.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Опыт. Не, сеть это не рыбалка. Удочка вот это да. Я же тут с поплавком не сежу, я за хариусом да тайменем езжу. Это прям охота какая-то. Тут его обмануть надо, он же видит тебя. Приеду, посмотрю вокруг: лист зеленый, гусеницы прям над водой висят – значит, нужно что-то зеленое ему подать, вот и начинаешь экспериментировать. Мне когда говорят, хариус не берет, я говорю, не то даешь. А потом – где он, он за камень встанет и ждет. В омуток муху снесло – он раз, из улова голову высунет и хватает. Если ты, как дурак, по главной струе бросаешь, то он, конечно, не берет. С тайменем еще хлеще. Вот зверюга-то, то ему темно, то ярко. Мало, конечно, его стало, повымер.

ПРОКУРОР. Выловили.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Да нет, как-то мало стало. Я думаю, все это экология. Как стали все травить на свете, как стали везде химию сыпать, так и рыбы не стало. Ну, кто бы ее выловил в самых верховьях, там людей то нет, но и рыбы нет

ПРОКУРОР. Так он же на нерест вверх идет.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Там не так все просто, таймень это тебе не просто лосось, который идет вверх. Я читал. Но ловить его интересно. Как-то приехали, я говорю: пойду, покидаю. Мужики – да ну, надо посидеть, посмотреть, выпить. А я к воде подошел, поглядел, и как-то мне все понятно стало, что вон там он стоит, а тут кормится, за тем камнем у него засада, потому что мелочь вдоль косы ходит и как только зазевается и чуть ниже свалится, – он ее хватает. Гляжу, прям бурун по воде. Как подлодка шпарит. Чуть не побежал. Но опомнился, крадусь, подошел, встал за куст, высматриваю, а он от берега к берегу как патрульный катер, да с такой скоростью. Думаю, что это он. А потом понял, он сначала мелочевку вверх загонит, там струя посильнее, а потом те кто, послабей, сваливаются со слива, и тут он их подбирает уже готовеньких. Начал я подкрадываться к сливу-то, чтобы по струе пустить блесенку, на камень наступил и как шлепну по воде, соскользнул. И всё – он как заметил, все стихло.

ПРОКУРОР. Ушел что ли?

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Да хрен его знает. Но стихло на воде все, может и нажрался, а может и услышал. Я, конечно, бросал потихоньку, и блесну и воблеров ставил, и мышь вязал –

бесполезно. Просидел часа два, прихожу, мужики палатки поставили, костер развели, ржут надо мной, а я им рассказал, они говорят – я хозяина реки видел и спугнул, не будет тут рыбалки.

ПРОКУРОР. Хозяин у всего есть, без хозяина нельзя.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Вот и мы тогда хозяину налили, в речку плеснули, в огонь, и утром на рассвете я поймал тайменя на 7 килограмм. Вот это была рыбалка. У меня фотки есть, хочешь посмотреть?

ПРОКУРОР. Давай. Знатная рыбина. Да уж, что-то тут не то, как думаешь? Чо везде сахар рассыпан?

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Я про это не думаю, я про рыбалку думаю, я на рыбалку-то езжу не думать про работу и на работе вспоминаю про рыбалку, чтобы не думать про работу. Поехали со мной, что ли, в следующий раз.

(Квартира соседей.)

РАЯ. Солнце мое, радость моя ненаглядная, поруби косточки на щи, коли уж дома решил остаться. Что с тобой, дорогой?

ВАСИЛИЙ. Думаю, хандра. Знаки сегодня, какие-то зловещие, неспроста ты блины завела, не просто так ворона летела, и полицейские под окном. Все это как-то настораживает.

РАЙ. Ну да ладно, обойдутся мужики и без тебя, пропустишь один раз, не обидятся. Побудь дома, полежи на диване, посмотри телевизор, по выходным передачи бывают интересные. Вот ты уходишь к товарищам, а я между делом присяду на диван, включу про культуры и слушаю. Серьезный мы народ культурный.

ВАСИЛИЙ. Ага, серьезный, только недисциплинированный. Дай нашему брату волю, он все порвет. Я вот думаю, почему тогда, в революцию, народ рвал и метал? Почему попов родных-любимых на столбах вешал? Почему барина на вилы посадил? Кто нашел то слово, что вышла наружу злоба и ненависть? Ты же видела пьяную драку, она же так просто начинается. Раз – и в морду, и дальше уже не остановить. Но тут-то все по-другому было. Тысячами, миллионами друг друга резали, стреляли, и удержу не было. Думаю, кто, скажет это слово, кто найдет кнопку, чтобы началось, и что будет – страшно представить.

РАЯ. Будет кровь, много крови. А что ее жалеть-то, вон, сколько людей на планете, и чем наши люди лучше тех или других? Тут, милый Вася, не про любовь нужно думать, а про терпение, а оно, бывает, кончается. Вот ты думаешь, если чиновник с полицейским ворует и замки строят, – они не боятся, что терпение может кончиться? Боятся и поэтому жмутся друг к другу, не зря у нас в народе самое грязное оскорбление – пидор. Они же не ручаются, они же другим клянутся.

ВАСИЛИЙ. Вот и ты туда же, причем тут гомосексуальность, это не значит печать и определение «свой – чужой». Не нужно нагнетать негатив. Я о другом думаю: откуда такое непонимание справедливости? Вот пойдешь ты к монашкам, славные они, добрые, отгородились от мира, а помощь принимают и от бандита, и от бургомистра. И помолятся за него, а он потом распорядится монастырь под нож и на его место усадьбу богатую. Или бандит этот отберет дело у мужика, и мужик повесится, и трое детей останутся, а монашка и за них помолится. Связанно все в узелок, а нет бы, сказать-то ему – ты неправильно живешь, дары свои забери, не приму я и молиться за тебя не стану, гореть тебе за дела твои в аду. Иди, кайся и делами искупай. Вот, может, и закрепили бы справедливость-то в умах.

РАЯ. Да что ты говоришь-то, как же она, монашка, от мира ушедшая, может такое сказать, если такого любой побоится сказать.

ВАСИЛИЙ. Вот именно, ей-то что бояться, она от мира отреклась. Ей что в тюрьме на воде, что в монастыре – все равно.

РАЯ. А жизни лишат?

ВАСИЛИЙ. Жизнь ее это подвиг во имя Бога и служения ему и людям, а затворничество это страх и стяжательство безмятежности. Не правильно это, ох не к добру сегодня ворона, да и сон твой не хороший. Ад видела. Скорее бы уж мама приехала, да обедать. Я подумал, может, случится сегодня что. Вот чувствую я в последнее время напряжение.

РАЯ. Снимай пиджак и галстук, иди кости поруби, можешь мусор вынести. Давай, я тебе теплые носочки дам, говорят, это успокаивает, ноги в тепле надо держать. Прав ты, конечно, Василий, и верю я тебе, но вот иной раз подумаю – а зачем нам все это, за какие такие грехи мы тут должны отдуваться? Живем мы в мире, в любви. Добра всем желаем и не жалеем его для людей. И словом, и делом помогаем, и не соврем ни разу и не промолчим, если нужно. А вот как-то непонятно, для чего вокруг столько грубости и лести. Бог крест дает по силе, а силы-то убавляются. А с другой стороны, сначала крест маленький, потом больше, больше, тренировка какая-то. Нагрузки растут, но должно же прийти время, и не хватит сил.

ВАСИЛИЙ. Нет, не права ты, милая. Все правильно говоришь про крест, только не даст Господь надорваться, знает он, что сможешь ты крест донести, иначе бы не взвалил. Все ему ведомо, зачем Господу ошибки допускать. Вот представь, отправил он тебя крест нести, по делу, то есть, важному, а ты раз – и сломалась, крест упал. Ему что – другого отправлять твой крест нести? Пока туда, пока сюда, так и не успеет твой крест вовремя на место встать. А Господу эта проблема нужна? Нет, конечно. Так что не бывает, чтобы крест придавил. Где надо, там он и встанет. Просто у одних крестик маленький, от него много не зависит. А у других крест на полмира виден, от того, куда его поставить много зависит. Вот наши с тобой кресты обыкновенные, человеческие. Пойду помолюсь.

(Квартира соседей.)

ПРОКУРОР. Миш, я все тебя спросить хотел, ты в удачу веришь?

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Иваныч, ты странные вопросы задаешь. Конечно, верю, у меня целая теория есть про удачу. Про рыбалку-то мы говорили, как там без удачи, видишь я, где удочкой ловлю. И дача у меня есть.

ПРОКУРОР. Шутишь. Филолог-недоучка.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. И ты шутишь, историк-переучка. Правда, есть теория удачи. Если коротко, если в нее не верить, то нечего садиться играть. Вот мы же знаем, что в картах или карта идет или не идет, как бы ты умно не играл. Вот ты все понимаешь: и когда дать, и кому отдать, и кругом игроки такие же, как ты, но вот за всю игру ты только на пасах, так и лезешь вверх, но не идут тебе тузы и покеры. Вот в шахматах все по-другому, там удача не при чем. Согласись.

ПРОКУРОР. Да, в шахматах, шашках – да тут удача не при чем.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Так вот, идет карта или не идет, и как это изменить? Скинуть себе пару тузов и королей? Ага, не прокатывает, Бог шельму метит. И мухлеж потом вылезет такими проблемами, что лучше бы сидеть при своих пасах и помалкивать. Вот я точно уверен, что ответка прилетит, и недолго ждать. Я вот что думаю: честным нужно быть, и тогда удача будет. Иногда ее нужно ждать долго, а с другой стороны – может, это и есть удача, что не прет, а то зарвешься и не заметишь, как улетишь в прорву.

ПРОКУРОР. Ты имеешь в виду, что, если долго нет удачи, – это тоже удача?

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Ну ничего же не бывает просто так. Если ты нагадил, то в это дерьмо кто-нибудь наступит. Проклянет того, кто нагадил, и началось – ты вдруг наступаешь на мерзлое собачье говно и падаешь мордой об асфальт. Ну не бывает по-другому.

ПРОКУРОР. Я вот столько лет с говном всяким вожусь, все же вижу, много знаю, и сам наступал, и гадить приходилось. Понимаешь ли, иногда приходится навалить маленькую кучку, чтобы не попасть в большую. Устал я как-то, кураж пропал. Раньше чувствовал. что я меч в руке справедливости, а теперь – косарь какой-то. Туда махну, сюда махну, и вроде падает кто-то, а чище не становится. Оглянусь – а за мной кучки, кучки, и так до горизонта.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Вань, это хандра, это усталость. Мотивация нужна. Ты чем себя мотивируешь?

ПРОКУРОР. Да ничем. Встаю, иду, делаю.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Вот видишь, а я такие себе условия дома создал, что мне на работе лучше. Это единственный способ не хотеть домой, где ты зарастаешь мхом. В нашем возрасте главное не покрыться плесенью. Я думал бегать – фигня, только уставал, и хотелось полежать на диване. Начал обливаться холодной водой – надоело. И я решил дома – должно быть комфортно находиться не более шести часов, и то во сне. Приду, быстро рубашку в стиралку, и спать. Утром оделся и на работу, и жизнь не дает хандрить.

ПРОКУРОР. Так один и живешь?

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Ага, даже кошку не завожу. Мои-то все там, на новых квартирах.

ПРОКУРОР. У меня же семья, быт налажен. Жена, привык я к ней, дочь старшая, детеныш подросток. Ты знаешь, он из этого нового поколения «игрек» или как они его теперь называют, «тви» – девочки, девайсы. Творчество, песенки, стишки. Такой, бля, сладенький, няшечка-няшечка. Я ничего против не имею, мне из него солдафона делать не нужно, но как-то я посматриваю, что все это на нас не похоже. Вот я типичный был хиппарь. Мне кажется, я просто двигался и все, не мог же я отстать в развитии на уровне волосатого немытого бездельника.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Ну, ты помылся немного, подстригся, клеши поменял на узкие штаны, а в голове-то как был свободным, так и остался. Я же знаю, зачем ты в прокуроры пошел.

ПРОКУРОР. Зачем?

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Тут же невооруженным глазом видно: чтобы сохранить свободу. Быть свободным историком невозможно, быть свободным предпринимателем – тоже. Ну, какая свобода у торговца? Все время надо продавать покупать. Чуть отстал – тебя кинули, и ты прогорел, а подставят, так посадят. Я про чиновников вообще не говорю, это же армия: приказали – выполняй, нравится, не нравится – плети интриги, а не будешь плести, самого сожрут. А прокурор – он кому подчиняется? Закону. Ему старший прокурор говорит: надо так сделать. А ты ему: стоять, начальник, это не пройдет, не по закону, и ты тут хоть так пиши, хоть эдак. Он тебе не указ. Понятно, конечно, давление есть, но есть и маневр. Вот этот маневр и есть свобода. Так что был ты хиппаном, им и остался. Вот и хандра на тебя напала поэтому.

ПРОКУРОР. Ты-то тоже свободен.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. А мне проще, я ищейка, легавый, не мое дело судить и приговаривать, мое дело найти. Хочешь – буду преступника искать, а хочешь – клад.

ПРОКУРОР. О про клад то расскажи.

СЛЕДОВАТЕЛЬ.  Про клад длинная история. И пока не понятно.

ПРОКУРОР. Рассказывай интересно же, не ломайся. Я ни кому не скажу. Тебя, наверное, застебали этим кладом.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Достали, конечно, но я его почти нашел.

ПРОКУРОР. В детстве любил читать про клады, все думал вот в старых домах поискать бы, металлоискатель хотел, да где его в наше время взять то было. Слышишь? Дверь стукнула, вышел кто то.

(Квартира соседей.)

ДИМА. А может, они решили съехать от свекрови, вот Нинка и радуется, уболтала Серегу, а то он-то от мамы не хотел уезжать.

НАДЯ. Да козел твой Серега, как теленок двух мамок сосал, и при маме, и при бабе, нахрена ему эта война на два фронта. Хорошо, что эти два фронта все никак сговориться не могут. Одна пилит, другая мозг ебет.

ДИМА. В этом-то и прикол – разнообразие. А потом, привык он жить дома, а переезжать это проблемы – гвозди бить, обои клеить, вы же как начнете гнездо вить, вас хер остановишь. А там привычный скворечник. И потом, мама старенькая, ей одной тяжело.

НАДЯ. Ага, а с Нинкой легко. А Нинке как с ней? Не туда поставила, не так положила…. Жить надо отдельно от родаков, семья должна отпочковываться для сохранения и расширения пространства. Вот смотри, сколько мы уже захватили: мои родители, твой папа отдельно, мама отдельно, у тебя брат и сестра – все отдельно живут, у меня сестра тоже сама живет. И все это наши, понял? Мы как одуванчики можем всю поляну захватить, только плодиться надо. У тебя сколько племянников?

ДИМА. Родных трое, еще есть двоюродные, у меня же два дядьки и три тетки. Надо как-нибудь посчитать. А еще есть двоюродный дед и бабка, у них дети – это мои двоюродные дяди и тети, а у них дети. Вот надо родниться, а то даже имен не знаю. А ты?

НАДЯ. Я тоже не знаю бабушку, дедушку, брата дедушки видела, а про брата бабушки ничего не знаю, даже имя забыла. Надо у мамы спросить, она-то должна знать.

ДИМА. Может, бабушке позвонишь? Она-то точно знает.

НАДЯ. Она же не слышит в телефон.

ДИМА. А может, поедем как-нибудь?

НАДЯ. Ну, поедем, а че. Давай всех соберем и поедем. Прикольно было бы собрать всех родственников – двоюродных, троюродных. Как там это дерево называется родословное? Нужно составить – ты свое, я свое. Во и дети пусть смотрят, это же как интересно. А еще, чтобы у каждого имени была небольшая история. Бабка твоя, помнишь, рассказывала, что когда она была комсомолкой, ее возили на встречу с иностранными студентами, и она первый раз негра видела живого?

ДИМА. Она до этого и мертвого не видела.

НАДЯ. Приколист типа, ага. Ты прикинь, напишем «имя – Мария Петровна» и немного про жизнь. Родилась…. Где она родилась?

ДИМА. В Павловске.

НАДЯ. В Павловске. Окончила школу, пошла работать, вышла замуж.

ДИМА. Отсидела.

НАДЯ. Точно, сидела десять лет за…. А за что?

ДИМА. Ну, я точно не знаю, что-то там то ли на фабрике что-то не то сказала, то ли деталь какую повредила. За вредительство, наверное, за что тогда всех сажали.

НАДЯ. Не всех, моя бабушка не сидела, и дед не сидел.

ДИМА. А ты точно знаешь? Похоже, дед-то как раз не одну ходку имел.

НАДЯ. Мои не сидели, это у тебя сплошная уголовщина. Всех не сажают. Значит, было за что. Не нужно переть против государства, а украл – в тюрьму. Жить нужно честно, понял?

ДИМА. То есть, бензин ослиной мочой разбавлять нельзя?

НАДЯ. Немного, наверное, можно, все же разбавляют и ничего.

ДИМА. А может, они разводятся?

НАДЯ. Нет, Серега на это не пойдет, ему лень, это же из дома выходить. Потом, девка же нужна, а это кого-то искать, его Нинка-то сама сняла и женила, он бы так и лежал на диване. Нахрена ему возиться, мама постирает, мама накормит. А Нинка трахнет. И порядок в семье. Там что-то другое, скорее всего. Правда, она квартиру нашла, и они от мамы съезжают, достало ее жить со свекровью.

ДИМА. А наши матери подружки, я вот когда вижу, как они щебечут, мне кажется что у них мир.

НАДЯ. А че им делить-то? Мериться, кто из нас умнее или красивее?

ДИМА. Я. Конечно, и умнее, и красивее, ты-то корова безмозглая, тут даже спорить не стоит. Вот их мир и берет.

НАДЯ. Козел, безрогий. Иди на хрен.

ДИМА. Да никуда я не пойду, забастовка. Ни на базар, ни за обоями, и полку прикручивать не буду, а будешь орать – секса не будет неделю. Съела?

НАДЯ. И че орать-то? Не хочешь – не ходи, только штаны одень, когда Нинка с Серегой придут, и все. Будешь компот, свежий сварила? Сахар кончается, а кто то  мешками запасает видел да?

(Квартира соседей.)

ПРОКУРОР. Ничего страшного, пусть ходят, пусть живут, как обычно.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Там и, правда, все обычно, хотя они-то верят, что у них жизнь особенная: чувства, переживания, будущее. Какое у них будущее? Обыкновенное, если, конечно, войны не случится. Вот тогда все может пойти необыкновенно.

ПРОКУРОР. Да ну, и тогда будет, как у всех. Они же, как раз, и хотят, чтобы как у всех. Шапка – как у всех, шубу жене – чтобы как у всех.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Нет, чтобы как у людей. Они содрали с норки шубу и хотят, чтобы как у людей. Я далеко не зеленый и понимаю, зачем тетки шубы носят, но вот почему – «как у людей»? Я же много протоколов пишу, понимаю, как следаки становятся писателями. Целый день на работе паришься, сочиняешь, диалоги и монологи записываешь, они такое рассказывают, что ни какой Кристи не нужно читать. Короче, к словам начинаешь присматриваться, зацепишься за какую-нибудь фразу, и таскаешься с ней целый день. Вот про «как у людей» у меня любимая. А еще, «че, я же не дурак», а сам три банки огурцов соленых у бабки соседки вытащил из погреба и следы заметает. При этом его полдома видело, потому что погреб то под фонарем.

ПРОКУРОР. А я не писатель, я читатель, я ваши дела, когда смотрю, понимаю – это же романы и повести. В каждом деле такая прорва глупости, начиная от дел мошенников с платежами, заканчивая карманниками. Карманники-то просто ремесленники, а мошенники то из себя гениев корчат, а я такие дела в стопки складываю по подобию. И в каждой стопке по десятку, все они одинаковые, обычные. Хотя есть, правда, необычные судьбы, но это так получилось, он же не сам такой, он обыкновенный. Какой-нибудь монтер, ни слухом, ни духом, 30 лет на предприятии, а потом в один момент промазал и фазу перепутал. А может и не сам, там, как правило, все повязаны. Начальник сказал, диспетчер послал, этот недослышал и поставил не так. Короче, убило пятерых, трое калек, и при этом был в тот момент на предприятии проверяющий с инвестором иностранным, и того прибило. Тут и началось. Мужик попал в такой переплет, что его и туда, и сюда, и тот просит помолчать, и этот денег сулит столько, что всей семье на сто лет хватит, и министр приходил, требовал, и телевидение, и газеты, и все что-то выдумывают. Жена сразу на развод, а любовница кричит: не трогайте его, я беременна. Дети, которые раз в год на день рождения звонили, сразу нарисовались, и понеслось, а мужик сидит и думает: вот тебе, дедушка, ты попал, как бабушка под роту солдат.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Он же не хотел этого, так получилось. То ли дело гей какой, вот он же мучается, страдает, вбил себе в голову, что он не такой, как все, что ему тяжело. А ты оглянись – гомики были, есть и будут, не перевились они в мире. Обыкновенный гомик, что тут такого, а хочется быть не как все.

ПРОКУРОР. Не как все кто?

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Иваныч, спокойно, я отвлеченно про гомиков, в качестве примера людей, которые хотят быть не как все. Но они же как все. Руки, ноги, ест, в туалет ходит. Ну, трахается с мужиками и что? Это тысячелетиями происходит. Чего там необыкновенного?

ПРОКУРОР. Ты поспокойнее про геев-то, а то не понятно, о чем ты, мы-то с тобой давно знакомы, а другие-то могут и не понять, ты их осуждаешь или защищаешь.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Да мне пофиг, я же, как пример.

ПРОКУРОР. Кругом столько обыкновенных людей, что они про педерастов-то не очень хотят говорить. Человек обычно не все сразу рассказывает. его надо заинтересовать. Мне кажется, я сразу вижу, что от меня скрывают. Я как детектор лжи. Ну не может вот эта тетка с базара придумать и реализовать такую схему, что в ней задействованы три предприятия, банк, таможенник и сотрудник госбезопасности. Ну не хватает у нее тямы, ее уровень спать с гебешником и орать на грузчиков да бухать в кабаке. Она же – как все. Люди собираются по социальному статусу, она базарная халда, подруга ее директор овощного магазина, бывший любовник – хозяин пяти палаток на вокзале. Вот там они и гнали паленый спирт и буторенный зубным порошком герыч.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. И самое интересное, что гебешник ни сном, ни духом, она была просто его любовницей, и то по случаю. Сама звонила, в ресторан приглашала, подругам показывала, говорила – любит, служит. И он обыкновенный мужик – кормит, поит, дает. Что отказываться-то?

ПРОКУРОР. Да он невинную рожу скорчил. Контора его поднялась на дыбы, дело придумали, типа он разрабатывал международный трафик контрабанды. А там видно, что он обыкновенный. Так что люди обыкновенные, а вот обстоятельства бывают необыкновенные.

СЛЕДОВАТЕЛ. Представь, сейчас газ в соседней квартире взорвется, нас плитой придавит, ты проживешь десять часов, а я семь, и все это время ты будешь помогать мне, и мы будем стараться выжить, сигналы подавать. А найдут нас – тебя допрашивать станут, не сразу, но внутренняя служба будет задавать вопросы. А мы умирали вместе, что ты им скажешь? Суки, он был обыкновенным человеком? Просто обстоятельства так сложились.

ПРОКУРОР. Фантазия хорошая, конкретные примеры приводишь.

(Квартира соседей.)

ГЛЕБ. Никто меня не любит, конфеток ни дает. Никто меня ни хвалит, а я-то лучше всех. Жрать давай, есть хочу.

АННА. А, как говорит мама, «жрать захочет – сам домой придет», вот ты и прополз. Что, котик, кушать хочется? Так не пойдет, заслужить еду то надо. Кто не работает, тот не ест, и это справедливо в нашей ячейке, мы же часть общества, которое существует по правилам. Так что служи. Голос.

ГЛЕБ. Ту красива, спору нет, ты прекрасней всех на свете, но в темнице у ворот девка красная живет, кому хочется дает.

АННА. Пошляк, хам, извращенец. Будешь голодным сегодня. Быстро пой мне правильную песню про любовь. Целуй руки, на колени, раб.

ГЛЕБ. Я старый солдат, я не знаю слов любви. Да, я хам, я пошляк, ну что же. Пусть меня так зовут вельможи. Я, конечно, люблю тебя и готов целовать, я готов целовать песок и лежать у твоих ног. Вот ванна горячая что делает с человеком, может, не зря японцы такая поэтическая нация? Распаришься, выйдешь, тут тебе дева и еда. Где моя еда? Дева, отвечай.

АННА. Мы так много говорим о любви и о еде, тебе не кажется, что нам больше не о чем поговорить? Кто-то говорил, что любящие могут молчать и понимать друг друга. Вот ты меня не понимаешь, я это точно знаю.

ГЛЕБ. А ты и не молчишь, а когда я молчу, ты сразу спрашиваешь – что молчишь? Детка, ты много на себя берешь, будь проще, молчи дольше. Я готов говорить с тобой серьезно, но не после секса, после секса я могу чмокнуть тебя в нос и все. О чем можно говорить, когда не нужны слова. Это мне все время говорит про чувства? Не могу молчать, тигру мяса не дают.

АННА. У тебя все шуточки. Ну как нам быть? Я тебе серьезно говорю, надо решать что-то, ты должен взять ответственность. Ты безответственный. Ты не слышишь меня.

ГЛЕБ. Вот те на. Слышу, только не понимаю, за что мне ответить тебе? За выпитую бутылку вина, что ты отложила на Новый год? Я ответил. Хотел вина – и выпил, купил точно такую же и поставил на место. Ответить, сколько мы платим за квартиру и где я деньги беру? Могу в любой момент. Деньги я своровал у государства еще три года назад и теперь могу не воровать, у нас хватает платить за квартиру и на вино хватает. А вот куда я их спрятал не скажу. И это правильно, потому что тебя могут пытать, и ты выдашь все. А не знаешь – жить легче.

АННА. Вот опять шутишь. Ответственность нужно взять за нас.

ГЛЕБ. За нас это как? За себя я только что ответил, за тебя тоже беспокоюсь. Мне что сделать, что бы эта ответственность появилась? Только четко и понятно сформулируй.

АННА. Ну что тут, котик, не понятно? Ответственность это ответственность, ты за все отвечаешь.

ГЛЕБ. Понятно. А кто у нас еще за что отвечает? Например, ты за что отвечаешь? Я за полки прибитые, за холодильник полный, за воду, газ и тепло. За мир во всем мире, кстати, тоже я отвечаю. Я же, если что, пойду воевать, а пока я сдерживающий фактор как единица великой армии. Так за что мне еще ответить перед большим жюри?

АННА. Не дурачься, я про нас говорю, как ты не понимаешь. «Нас» – это не мир во всем мире, не вода и грязные носки. Это я их последний раз стирала.

ГЛЕБ. Машинку включила.

АННА. Да, это называется – стирала. Я не об этом, ответственность это что-то главное в отношениях, ее нужно почувствовать. Она не может быть тупо реальной, как ты ее себе нарисовал. Ответственность это больше чем любовь. Вот ты думаешь, почему девушка хочет, чтобы мужчина сильный был?

ГЛЕБ. Самка потому что, ей нужно детеныша выносить и воспитать до половозрелого возраста.

АННА. Это грубая психология животного, я говорю про духовность, про высшее существо человека, наделенного душой.

ГЛЕБ. А у морской свинки души нет? А у котика, у собачки? Что ж ты ее в нос целуешь и говоришь «она же живая, почто вы животинку мучаете»? А потом пирожки с печенью да борщ с говядинкой лопаешь. Ты уж, милая, моя, сама и разбирайся. Где душа, а где пища.

АННА. Не своди все к жратве. Не получишь еды, пока не повинишься, не докажешь, что я любимая желанная и самая хорошая.

ГЛЕБ. Понимаю, моя прелесть, что нужна нежность. Может, прикажешь – и меня плетками изобьют? Что ты сегодня ночью читала?

АННА. «Воспоминая моих несчастных шлюшек». Все вы кобели. Любовь для тебя это ничто, даже не секс, даже не совместная жизнь. Я всю молодость на тебя положила. Мне тридцать пять лет, я ничего не сделала и полжизни с тобой мучаюсь.

ГЛЕБ. Эй, это мужская цитата.

АННА. Да все, что было мужским, скоро станет женским. Мир перестал быть мужским, вы еще немного остались в руководстве –  банкиры, чиновники, мы, женщины, уже давно водим трамваи и троллейбусы, мы скоро заберем банки и министерские портфели. Женщина будет президентом мира. И земли и мира, потому что не будет войны.

ГЛЕБ. А как вы мужиков делить будете?

АННА. Да уж договоримся как-нибудь, в лотерею разыграем. Вот только проблемы с собственностью будут. Может, вас обобществить?

ГЛЕБ. Что?

АННА. Общими сделать. Как это правильно сказать? – общими, как коней в колхозе, мне бабушка рассказывала.

ГЛЕБ.  Воистину, ты говори там, что попало, лишь бы не было войны. Дурилка картонная и геополитика. Даже не так: блондинка и новый мировой порядок. Пойдем, я кашку сварил диетическую.

АННА. С яблоками? А сахар где?

ГЛЕБ. Просто с яблоками.

(Квартира соседей.)

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Спрашиваю его – любишь ее? Он глазенки упер и молчит.

ПРОКУРР. Как в анекдоте, парень к мужику подходит и говорит, вот мы год жили с вашей дочкой и решили попробовать пожениться. На что мужик говорит, попробовать ты уже попробовал, теперь женись.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Моя пять лет с ним жила, пока в ЗАГС не пошли, я его спрашиваю – когда женитесь? А он: как скажет, так и пойдем. Я ему: ты предлагал? Он: а я-то почему? Как захочет, так и пойдем. Вот это не плохо, конечно, уважать женщину, но в этом случае есть какой-то подвох, не находишь?

ПРОКУРОР. Это ты так думаешь, у тебя дочь, а вот посмотри со стороны парня? Он только на ноги встает, только зарабатывать стал, а тут раз – и кандалы на обе ноги. А если правда, не пойдет жизнь вместе? Это же не уволиться, если начальник дурак, не переведешься в другой район. Имущество. Я про любовь, чувства не говорю, имущество, а с ним не так просто.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Имущество это сегодня главное, всегда главное было, только сегодня еще главнее. Как только купили кольца, так сразу поделили, кто сколько дал. Я своим свадьбу делал, лучше бы склеп себе на Ваганьковском купил, дешевле бы обошлось. Блядский ритуал, ты меня прости за грубость, ну зачем эти розы и платье одноразовое? Они его сразу шампанским уделали, сзади белым, а спереди розовым. Так смешно и стыдно было, хорошо – выпил и забыл. А как вспомню, дочка в слезах, муж, жених, ее успокаивает, подружки ржут. Представь.

ПРОКУРОР. Правильные пятна на правильных местах. Да и ладно, зато весело было. Как в кино, наверное.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Весело, наверное. Жена только все плакала. Спрашиваю, что ревешь? Она: дочку жалко. Я их не пойму, не молодой же уже, а не понимаю, что жалеть-то, мы ее что, на фронт отправляем? Жить будет в соседнем доме, на всем готовом, чего жалеть.

ПРОКУРОР. Ты, правда, не понимаешь женщин, они же другие, тебе сколько раз говорили, другие у них мозги, по-другому устроены. Вот у тебя – где шевелится, когда полный кайф?

СЛЕДОВАТЕЛЬ. В груди, наверное, я как-то не замечал.

ПРОКУРОР. Вот, а у них в животе. Тут ничего не поделаешь, физиология. Главное, не напрягаться, все они понимают. Понимают, что не одна она у мужика, понимают, что ловить не надо, а приспосабливаться нужно, и приспосабливаются. Это же они придумали – «бьет, значит любит». А то что, блядь, довела…. Ты прости за грубое слово, но довела же: ноет, пилит, рычит. Ты уйди вовремя, не лезь, не доводи. Что я тебе рассказывать буду, сам знаешь, мужик первым не начинает. Тут я сразу скажу: дал в ухо – отвечай. И не важно, женщина это или мужик. Это человек, он такими же правами обладает. Знаю я истории про баб, которые лупили мужиков почем зря. И он вякнуть боялся.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Это все понятно, народная месть друг другу за обиду. Свою жизнь я понимаю, в чужой разбираюсь, но почему так получается – все время спрашиваю. Думаю, что кто-то мне расскажет, и я сразу все пойму. А с другой стороны, зачем мне все это? Видишь, я думаю: вот был человек и куда-то делся, а он же не один был. Я не один, ты не один.

ПРОКУРОР. Одиноких не бывает. Это все заблуждения. Нет человека одинокого, он просто не знает, сколько вокруг людей, которым он важен. Может, не нужен. Пока не нужен. Я думаю, что и ненужных нет, просто ими еще не воспользовались. Они в запасе. Мы с тобой такие нужные, потому что работу такую выбрали, а вот был бы ты ассенизатор, кто бы тебя заметил.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Меня и сейчас никто не замечает, пока говно наружу не полезет. Так со всеми.

ПРОКУРООР. Нет, Миш, не со всеми. Есть такие, кто сам везде лазит, артисты например.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Эти пусть лезут, они безобидные, пока из них пену не взбивают желтую. Это все как-то отдельно от меня, а вот это все рядом. Живем, как во вражеском тылу.

ПРОКУРОР. В смысле?

СЛЕДОВАТЕЛЬ. В том-то и смысл, что его нету. Кругом враги и абсолютное понимание безысходности. Не победить, а бороться надо.


ВТОРОЕ ДЕЙСТВИЕ

(Двор.)

ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Долго мне тут стоять? Мужик, как тебя, понятой, хочешь семечек?

ПОНЯТОЙ. Жареные? Давай.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ. А кто пропал-то?

ПОНЯТОЙ. Да мужик один жил тут. Вроде нормальный.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ. В смысле?

ПОНЯТОЙ. Ну, нормальный, ходил тут.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Ты его что, не знал?

ПОНЯТОЙ. Да знал, видел – ходит.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ. А что делал?

ПОНЯТОЙ. А я откуда знаю.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Работал где?

ПОНЯТОЙ. А я откуда знаю? Сахаром, наверное, торговал. Тут в подвале складывал.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Ты где живешь?

ПОНЯТОЙ. Тут.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Вынеси попить. А?

ПОНЯТОЙ. Подожди.

(Квартира соседей.)

ВАСИЛИЙ. Помнишь, ворону, сегодня я видел? Вороны, оказывается, чуть ли не самые умные птицы. И веселиться умеют, и дурачиться, и человека обмануть. Книгу читал про ворон, так автор говорит, что они такие умные, потому что рядом с человеком живут.

РАЯ. А если далеко от человека, то глупые? Он проверял? Все умные, и даже курица. Это люди бывают глупыми и не хотят понять, что все живые и не дураки.

ВАСИЛИЙ. Я не об этом, я хотел про ворон сказать. Смотрят они на человека – как думаешь, за кого его считают, за хищника или себе подобного всеядного? Я думаю, что мы вороны. Мама говорила, что вороны цыплят таскают, как коршуны. И блестящее все тащат. И живут как-то группами, и главное – всеядные.

РАЯ. Блестящее таскают вроде сороки.

ВАСИЛИЙ. Что-то я запутался, кто из них кто. Сорока это белобока, белая с черным на хвосте, вести приносит. Ворон это «черный ворон, что ты вьешься над моею головой». А ворона серая. Я про серых говорю. Они как люди, хитрые.

РАЯ. Вась, что она тебе далась-то ворона эта. Да, хитрые, смелые, всеядные, только с крыльями. Я думаю, что умные. Вот если с голубями сравнивать, то голубь серый, ну, сизый, мне меньше нравится, а вот ворона, если серая, тоже не нравится, она на крысу похожа. Ты еще про крыс порассуждай, какие они умные и как долго с человеком живут.

ВАСИЛИЙ. Крысы тоже предвестник беды.

РАЯ. Какой еще беды, о чем ты, родной, не стоит убиваться и ждать беды. Ждешь беду, не ждешь ее, она все равно придет сама и когда Господь даст. А даст он нам все пережить.

ВАСИЛИЙ. Вот не согласен я с тобой, если к беде не быть готовым, то можно и помереть, а так можно приготовиться, а Господь, он милостив, знаки дает, и нужно их понимать. Ворона это неспроста. Вот помнишь, я тебе про кошелек говорил, ну когда у меня его в троллейбусе украли. Я же почувствовал, подумал, ключи убрал, а про кошелек не довершил дело. Не спрятал подальше и что, – не разгадал знака, и украли кошелек.

РАЯ. Хорошо, женщины его подобрали, милиционеру отдали и тот позвонил тебе.

ВАСИЛИЙ. Документы не взяли, карту банковскую не взяли, только деньги забрали. Это мы с тобой говорим «повезло», а на самом-то деле Бог помог. Я это точно знаю, потому что не все люди злые, есть и доброй наполненные и отзывчивые. А знаки надо уметь читать. Ворона не просто так, если к революции это одно, а если к голоду?

РАЯ. Голод и революция это одно и то же, какой теперь голод-то в наше изобилие, вот только денег нет. Вот что страшно: все есть, а денег нет. тут и до революции недалеко.

ВАСИЛИЙ. Может, наша зависть и есть мерило революции: не хватает терпения. Нет, не терпения, – смирения. И случается революция: грабь награбленное. Они же все награбили. У кого награбили? У народа своего награбили и думают: «хватит у народа смирения». А народ-то раз крови попробовал, он уже не остановится, нет в нем столько смирения, чтобы с голоду пухнуть, копейки на ладошке считать, на последнее родителей хоронить и терпеть, глядя, как министр труда на Гавайях лежит и на самолете личном летает. Затопчет их народ, разорвет в клочья вместе с женами сисястыми и детьми.

РАЯ. Детей жалко, дети-то не причем.

ВАСИЛИЙ. Как это не причем. Ладно, когда мал совсем и не разумеет, а когда подрос и все понимает, что отец и мать живут не так, как рассказывают в школе. Нет тут справедливости, а есть стяжательство и воровство, и тут строго можно с детей спросить: воспользовался от родителя награбленным или высказал все и своим путем праведным пошел. Видишь ли, матушка моя, доброта – она бывает и злонамеренная. Иной папаша детям – и школа хорошая, и водитель, и дом и бирюльки разные, а дите подрастет и осознает, что прелесть жизни не в богатстве, а в справедливости.

РАЯ. Справедливость, она теперь, родненький мой, не та, что при наших родителях была, теперь справедливость другая, коммерческая. Стою, иной раз, у окна, смотрю на улицу –дети играют, и вижу, как они все равны, и только родители важничают. Малому-то все едино, в какие штаны писать.

ВАСИЛИЙ. Все же к революции или к голоду. Эта ворона. А что крысы? Они первыми бегут только с корабля, а во время смуты первыми прячутся в подвалы. Крысы ныне, моя дорогая, глубоко зарылись, не видать их что-то. Тоже, наверное, не к добру. Может, присядешь ко мне? Устала, поди, с самого утра все на ногах, притомилась, хорошая. Как же без тебя мир-то мой будет?

РАЯ. А что это без меня? Мы же договаривались: умрем в один день, и похоронят нас вместе.

ВАСИЛИЙ. Да и, правда, зачем мне такие хлопоты, хоронить-то тебя. Пусть другие напрягаются.

(Квартира соседей.)

ПРОКУРОР. Я маленький жил у хлебозавода. В школу идешь – хлебом пахнет, перед сном откроешь окно проветрить комнату – запах ромовых баб, как даст, чуть слюной не захлебнешься.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. А я у канифольно-терпентинной фабрики жил.

ПРОКУРОР. И чем пахло?

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Скипидаром. Говорили, если им жопу намазать, бегать будешь, как заведенный. Я не знаю, не пробовал. Но пахло сильно, обычно зимой по утрам, когда дым от печек скапливался в нашей низинке. Такая вонь стояла, а мне нравилось, елками пахло.

ПРОКУРОР. Мы, пацанами, залазим в окошко, через которое хлеб подают в машину, и выпрашиваем булку. Тетки добрые иногда давали, а некоторые гнали. Правда, пару раз мы залазили туда и воровали, хватал булку и бежать. Вот зачем нам это надо было? Конечно, он вкусный был, горячий, мягкий. Но воровать-то зачем? И понимали же, что не хорошо делаем, и боялись, но лезли, вот же дураки.

СЛЕДОВАТЕЛЬ.  Я учился недалеко от табачной фабрики, мы там сигареты просили. Мужики давали закурить, могли и пачку вынести, а бабы никогда. Гнали нас, рано, говорили, курить. Потом, когда постарше стал, я туда ходил и контрабанду покупал. Те же сигареты, только дешевле. А табаком от фабрики пахло не сильно, дунет иногда чуть и все.

ПРОКУРОР. У меня дядя на гуталиновой фабрике работает.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. У него этого гуталина завались, вот и шлет, кому попало. Помнишь, анекдот про Вовочку? Учительница говорит: один да один сколько будет? Вовочка: не знаю. Она: у тебя папа где работает? Вовочка: на мясокомбинате? Училка: один килограмм мяса да один килограмм мяса сколько будет? Вовочка: не знаю. Он килограммами не носит. А чем носит? Вовочка: ляжками. Одна ляжка плюс одна ляжка сколько будет? Жопа, Марь Ивановна. Ты давно на каком-нибудь предприятии был, сейчас что выносят?

ПРОКУРОР. А я не был давно на предприятии. Мимо молокозавода какого-то хожу редко, он от дома недалеко, покупаю их сметану в гастрономе. Может, и таскают бабы кефир. А может, и нет. Смысл тащить, все же есть в магазине.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Не скажи, есть. Это одно, а тут бесплатно и почти свое. Если тащит и сама – есть. Значит, качественно. Доски там, проволоку воруют со стройки, это неинтересно, а вот колбасу и масло свое, это вопрос серьезный. Как их называли?

ПРОКУРОР. Несуны. Сколько слов-то разных досталось. Передовики, несуны, летуны,

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Тунеядцы, и хулиганы, и кто-то там еще.

ПРОКУРОР.  Ну, граждане алкоголики, хулиганы и тунеядцы. Смешно было.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Все же что-нибудь стибрили в детстве, не поверю, что кто-нибудь что-нибудь не украл или не хулиганил, но почему некоторым достаточно одного раза, а другим нет? Вот мозги же у всех примерно одинаково работают, и всем примерно одинаково объясняют, что такое хорошо, что такое плохо. И вот я ловлю хулиганов.

ПРОКУРОР. Что с тобой? Это же просто, просто один убегает, а другой догоняет, так мир устроен: ты убегаешь, я догоняю и наоборот.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. И какого черта нельзя идти рядом и не бежать? Если бы взять и сделать всех честными.

ПРОКУРОР. Тебе что, работать надоело?

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Мне все надоело, все вообще насмерть надоело. Вставать утром надоело, бриться надоело, и даже завтрак надоело готовить. Все окончательно надоело, и главное думать и переживать надоело. А перестать не могу, не могу я быть овощем, не получается. Иду по улице и думаю: почему не убрано, мусор выношу, думаю: почему грязно и не вывезено. Иду в магазин, думаю: почему дорого. На работу приду и думаю: зачем, зачем ты полез в эту палатку за бутылкой, и теперь тебе три года дадут. Надоело все, вот от начала до конца.

ПРОКУРОР. Может, любовницу завести?

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Завести в темный лес и повесить на колготках. Какую любовницу, чтобы проблем было еще больше? От любовниц одни хлопоты, проходил я это. Да надоели мне бабы, у них ко мне претензии.

ПРОКУРОР. В смысле – претензии?

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Да не эти претензии. Им от меня общение нужно. Да знаешь ты все, бабы они и на луне бабы. Надоели.

ПРОКУРОР. Может в отпуск?

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Не поможет, надоело все так, что и в отпуск не хочется. Вставать-то по утрам все равно придется, чтобы позавтракать, вот в чем проблема.

ПРОКУРОР. Да ну их.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Кого?

ПРОКУРОР. Всех.

(Квартира соседей.)

ГЛЕБ. Ань, пойдешь в магазин? Прогуляйся по Абрикосовой, пройдись по Виноградной.

АННА. На рынок, что ли, сходить.

ГЛЕБ. Это песня из детства, про маленький город, а улицы съедобные. Нет, там дальше и на Тенистой, и по Луговой. Во, а на Луговой в моем маленьком городе была психушка. И все на этих словах переглядывались заговорщически.

АННА. Как?

ГЛЕБ. Как заговорщики. Типа мы-то знаем что почем.

АННА. А ты там лежал что ли?

ГЛЕБ. Я лежал на Силикатном.

АННА. Где?

ГЛЕБ. Зачем тебе знать историю маленького города, от которого почти ничего не осталось, только память да немного книг мало кому известных местных писателей. Ты в магазин не хочешь что ли? Купишь себе носочки теплые, пижаму новую, очки солнцезащитные.

АННА. Что-то, наверное, не хочу, а ты со мной пойдешь?

ГЛЕБ. Я же тебя зачем одну спроваживаю? Чтобы ты отдохнула, подумала, какой я козел, не пошел с тобой – и у тебя настроение поднимется. Придешь домой, расскажешь, что видела, а так и поговорить-то не о чем будет. Я же тоже это увижу, и опять я буду вертеть кольт, а ты читать мертвых поэтов. А так что-нибудь с тобой приключится. Например, ты забудешь номер карты и будешь долго тупить у кассы, все тетки в очереди будут на тебя шипеть. И очередь, как гадюка, растянется на километр. В каждой женщине должна быть змея, это больше чем ты, это больше, чем я. Здорово я придумал?

АННА. Про змею не ты придумал, а поэт. Не пойду одна я никуда. Что тебе, лень что ли?

ГЛЕБ. Лень, конечно. Не просто лень, а невыносимая лень. И скука. Однажды мне было скучно, и я придумал страшное развлечение: я попадал в гости оригинальным путем к незнакомым людям. Обычно это хорошо кончалось, весело.

АННА. В смысле – оригинальным? Через окно?

ГЛЕБ. Намного интереснее. По-разному было. Например, залезть к незнакомой девушке в багажник на стоянке супермаркета, так, чтобы она, конечно, не видела, а потом разыграть сюжет, что тебя туда засунули бандиты связанного.

АННА. Как это – связанного?

ГЛЕБ. Ань, это просто: залезаешь в багажник, руки сам себе связываешь впереди, рот заклеиваешь и все – ты жертва.

АННА. Ах, вот оно что, жертва, пожалейте меня, спасите, а потом доверчивая девушка оказывалась жертвой обмана.

ГЛЕБ. Не всегда девушка, иногда и другие истории получались. Но, как правило, обходилось.

АННА. Что обходилось?

ГЛЕБ. Люди-то добрые. Было, конечно, пару раз напряженно, но для этого все и придумывалось. Скучно было и одиноко.

АННА. Да что ты знаешь про одиночество. Это не твоя болезнь, ты маньяк. Одиночество это реальная болезнь, когда есть люди вокруг, а тебя в их жизни нет, вот что это. Ты когда со своими одноклассниками познакомился?

ГЛЕБ. Как когда? В класс зашел и познакомился.

АННА. Вот, а я с некоторыми пять лет не говорила. Не знала, как, они не замечали меня. Даже за хвост не дергали – нет меня. Вот это одиночество. Только дома мама, учительница только спросит раз, и все, а то и не спросит неделю. Что меня спрашивать, у меня и так отличные отметки. Нет меня. У тебя грамота есть?

ГЛЕБ. Были какие-то – за участие, за победу.

АННА. У меня нет ни одной грамоты, потому что меня никто не видит, ни в школе, ни в университете, меня на пьянки ни разу не приглашали одногруппники, я пустое место. Это одиночество.

ГЛЕБ. Я тебя же увидел, значит не пустое. Ты хорошая, красивая, умная, немного психованная извращенка, а так ничего себе даже, современная девушка. Может, тебе с такими способностями воровать по мелочи для развлечения?

АННА. А я пару раз воровала коньяк из магазина. На меня даже не подумали, охранник меня не замечал. Как-то передо мной две лохушки бутылку водки попытались вынести, их сразу поймали, а я спокойно взяла бутылку коньяка подороже и пошла. Нет меня, понимаешь?

ГЛЕБ.  Понимаю. В магазин-то пойдешь? Посидишь в кафе в уголочке, на мир позлишься, вставишь ему занозу. А может тебе в террористки? Великолепная идея, сколько таких невидимок по миру бродит, страдает от одиночества. Вы же удобные революционерки вам конспирация не нужна. Взяла листовки или бомбу и пошла спокойно.

АННА. Ой, ты какой умный. Если бы я могла. Я же соседа боюсь встретить на лестнице, а ты про революцию. Там же мужики злые, грубые, бородатые. А почему террористы и революционеры бородатые? А почему революционеры и террористы – это почти одно и то же?

ГЛЕБ. Просто революционеры придумали метод террора, так что это одно и то же, уголовники же редко террором занимаются. Только в кино, мой метрожопик.

АННА. Почему я метрожопик-то?

ГЛЕБ. Тебя же мерили, у тебя в бедрах ровно метр. Кто ты после этого?

АННА. Не пойду я в магазин. Я не современна, буду читать книги и в парк пойду гулять. Там меня, может, маньяк увидит.

ГЛЕБ. И полюбит.

(Квартира соседей.)

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Я как-то был привлечен в отцепление, за городом один особняк окружили и стояли долго, что-то ждали. Помню, подошел к нам начальник и говорит: только молчите, где были и что делали. На задании были. Всем, говорит, сверхурочные дадим и по сто грамм выпишем. Секретности нагнал и только все испортил. Так бы стояли по кустам, анекдоты рассказывали, а так шепотом давай вопросы задавать, кто там да что там. Мафия, кто-то говорит. Другие – секта. Не поверишь, даже страшно стало. Я стою, в туалет за сосну отошел, и спиной страшно повернуться к лесу, а к дороге тем более. Я ничего не видел, говорили о том, что видели, как туда кто-то заходил, но я не знаю, я не об этом, я как пример возбуждения страха привел. Стоило сказать – и все напугались. Я вроде бы не из трусливых, а есть где-то животный страх, как он появляется, не понятно.

ПРОКУРОР. Его культивируют. Воспитывают, это целая школа. Методика простая: с детства тебе привили самые простые страхи. Сначала мама пугала бабайкой, потом злым дядей и даже милиционером. Всегда пугали, когда-то цыганами, потом террористами. И с каждым возрастом страшные знаки меняются. Подрос – испугают хулиганами в темной подворотне или заразной болезнью, чтобы не трахался с кем не попадя. Вырос – давай пугать тебя инфляцией и дефолтом. Обязательно несколько раз испугают войной: «а что, если завтра война, она не кого не жалеет, мимо не пройдет» – и конец, ты уже в депрессии, и на хрена копить и строить если завтра война. А еще на дорогах миллионы гибнут в автокатастрофах, так что трясись и бойся. С помощью страха легко и удобно манипулировать человеком, а тем более это же на массу рассчитано, толпой манипулировать проще, она думать не успевает. Ты говоришь «заговорщики». Попадалось мне однажды дело профессиональной заговорщицы. Она, говорят, участвовала, чуть ли не во всех государственных заговорах, но взять ее на этом не могли, придумали взять за тунеядство и бродяжничество. Дело завели, ее задержали, как по закону положено, продержали год в следственном изоляторе, а она и там заговор устроила, так что весь изолятор чуть не взбунтовался, пришлось начальника менять. Так вот она, знаешь, чем страшна была для режима, и не только нашего, но и прошлого, и позапрошлого? Она правду говорила. То, что чувствовала, то и говорила. Ее в шутку «правдой маткой» называли. Вот ты и подумай, почему она всем была не в жилу.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Что тут думать. Правда, я тебе как-то говорил, она всем не в жилу, потому, что одного от чистой правды ломает, другого прет, а третий кони двинет. Правда должна быть дозированная и каждому по рецепту. Сколько правды надо знать, столько каждому и отмерять. Заговорщики, это же тайное общество, имеется в виду, что они зачем-то собираются тайно и что-то предпринимают. А вот как они собираются, как решают, что этому в группе можно доверять, а другому нет? Я не пойму, как они друг друга-то не боятся?

ПРОКУРОР. Боятся, поэтому у них, как правило, и не получается ничего, кто-нибудь да предаст. Просто это. Есть, конечно, группы фанатиков, но это редкость в нашем мире чистогана. Секты это серьезно, я давно не встречал серьезных сект. Помню, в Японии была, вот же серьезно подошли к делу, только непонятно зачем стали массово убивать неповинных людей. Понятно же, что после этого конец секте, ее разоблачат и всех пересадят.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Может им-то как раз и понятно, ты же на секту смотришь со стороны здравого рассудка, тебе кажется, что секта это или духовность на безвозмездной основе или зарабатывание денег. Ты же знаешь, что все секты в первую очередь отбирают имущество, что все, кто в секты попадает, всё, что нажито не посильным трудом, отдают на общее сектантское дело в подчинение лидеру.

ПРОКУРОР. А как же еще? На что секта будет существовать? Я в Сибири в командировке был там, секта есть в деревне, он себя Сыном Бога называет, и все верят. А почему бы и нет, вот только – он раньше полицейским был и Сыном Бога стал уже взрослым. Осознал. Я не верю.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. А я на Кавказе был и там видел простой народ, который верит, что все от Бога.

ПРОКУРОР. И в Сибири верят, что все от Бога и Бог-то у всех почти один. А те и другие готовы за Бога своего убивать.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Почему бы не поверить бывшему менту, что он вдруг понял, что стал Сыном Божьим. Мы же верим, что девка израильская сказала, что она от Святого Духа беременная, и вот уже сколько лет все верят. Почему, если Бог может послать сына своего родиться, то он не может сразу послать его дух проявиться во взрослом человеке? Тем более, его же рожать-то уже не нужно, он есть Сын Божий. Снизошел и все.

ПРОКУРОР. Ты что городишь-то, одумайся. Ты же, еретик, еще в церковь ходишь? Крестишься.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Ты меня не пугай, в церковь я хожу иногда, так-то помянуть кого-то. Просто мимо иду – что-то захочется постоять, подумать – зайду, перекрещусь. Посижу.

ПРОКУРОР. Ты это в какую церковь заходишь?

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Да у меня по дороге из гаража справа православная церковь, а слева костел. Весной, когда сосульки с солнечной стороны, я в костел захожу, потому что по их стороне иду, а когда метель, то в православную, потому что с другой стороны наметает сугроб да наледь под снегом. Да мне все равно, что мечеть, что костел. Я как-то с богом на своем языке говорю и думаю, что если он все создал на земле, то и языки все понимает, и не важно, как креститься или как молиться.

ПРОКУРОР. Я с тобой спорить не стану, я же тоже из сектантов. Мы секта не древняя, но с историей большой. Когда-то у нас большая сила была, а теперь нас почти нет, и скоро не будет совсем. Наверное, не получится так, чтобы секта наша разрослась, но в нашей секте бывших не бывает.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Серьезно, что ли? Ты разведчик?

ПРОКУРОР. Шучу я. Я бывший комсомольский работник. Миллионы были комсомольцами, а я был в элите, как теперь говорят. У нас железная порука: сдал своего – и тебя сдадут. Око за око, очко за очко. Уходит старшее поколение, а я-то уже не так много застал, но наши еще держатся. И во власти, и в деловых кругах.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Да, пожалуй, секта. Я-то подумал, ты о чем-то серьезном. А это у вас не секта, это группировка старых воров и приспособленцев, ложа. Тайная организация. Бога-то в вас нет, продали вы Ленина, да он комсомольцам и не нужен был, власть нужна была и защита.

ПРОКУРОР. Конечно, чихали мы на Ленина, это была просто работа. Правда, я верил в социальную справедливость, недолго. Я дома молюсь, чтобы никто не видел, я почему-то с Богом говорю вслух.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Думаешь, не услышит?

ПРОКУРОР. Услышит, конечно, что вслух, что молча, но как-то молча говорить, мне кажется, не правильно. Сам послушаю, говорить про себя –какая-то не правда в этом есть. А я с Богом только правду, глупо же от него что-то скрывать. Я дома иконки поставил, распятие, домовый церковный уголок. Зайду, поговорю с Богом – и легче становится. Главное, я в этот момент, пока говорю, ни о чем не думаю. Говорю, как заведенный. А если бы я так в храме зашелся, меня бы с работы выперли.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Да кто бы тебя выгнал. У вас же не запрещается.

ПРОКУРОР. Так я же все ему говорю, не скрываю. И о том, и о другом, я же про все на свете говорю, а работа-то у меня не вагоны разгружать. Так что и с Богом по секрету.

(Кввартира соседей.)

ДИМА. Гречка подорожала, вот козлы гребаные. Гречка-то какого черта, она что, привозная?

НАДЯ. Идиот, блин, ну мозг-то включай. Гречку вырастить – бензин нужен.

ДИМА. Солярка.

НАДЯ. Пусть солярка. Трактор надо, а трактор че – наш? Трактор буржуйский, вот и купи его не за рубли. Проституток не напасешься.

ДИМА. Каких?

НАДЯ. Валютных, каких. Кто эту валюту для страны добывает, шахтеры что ли?

ДИМА. Ржака, мать. Проститутки все давно за рубли работают на нефтяников по северам, а за олигархами девки в очередь выстроились от Москвы до самой Колымы. За подарки отсасывают.

НАДЯ. Так что и греча, и булка – все дорожает. А что дешевеет? С этим миром потреблятства все только и дорожает, я ничего ни помню, чтобы дешевело.

ДИМА. Мандарины.

НАДЯ. Точно. Мандарины и бананы, наверное. Я не помню, сколько они стоили, но сейчас не дорого. А сколько стоит мыло?

ДИМА. Жидкое или обычное? Слушай, мыло жидкое, шампунь. Гель, еще какая-то хрень. А, пенка. Че там еще? Пока всем этим воспользуешься, можно раствориться. Кусок мыла и все. Нет же, на тебе, покупай весь набор. Разводят нас. А картошка тоже подорожает.

НАДЯ. Нет, блин. Солярка твоя дорожает, а картошка нет.

ДИМА. Что жрать-то будем?

НАДЯ. Да ты не бойся, с голоду не умрешь. У мамок в погребах на пару лет хватит.

Дима. Ага. В 17-м году некоторые тоже так думали, а потом оказалось, что ни хлеба, ни сахара. Может, все же мешок сахара купим? У соседа нового, из магазина не тащить, он же сам привезет.

НАДЯ. Ты варенье прошлогоднее доешь сначала, а потом покупай хоть два мешка.

ДИМА. А может, на варенье брагу поставить?

НАДЯ. Какую брагу? Я тебе поставлю, обдрищешься с браги по самое не хочу.

ДИМА. Че это?

НАДЯ. Да за долбал. То водки, то пива, то брага. Других идей нет?

ДИМА. Покурим?

НАДЯ. Еще не легче: набухаться, накуриться, вот праздник жизни. Может, в зоопарк пойдешь?

ДИМА. Зачем, что я там не видел?

НАДЯ. На своих посмотришь, на баранов. А то в горы вали, там такие, как ты, пасутся.

ДИМА. Горы это круто. Шурпы из баранинки это ништяк. Я бы поехал в горы, там нет этой мерзкой суеты, люди чище, прешь вверх и не думаешь, красота.

НАДЯ. А тут ты думаешь?

ДИМА. Думаю. Вот думаю: кинуть в тебя тапком или заткнуться и обидеться. Чо ты такая дерзкая сегодня? Горы это же сурово. Наденешь рюкзак и 200 км за десять дней, через 11 перевалов. Залезешь на три тысячи метров – круто нереально. Вечером у костра сидишь – устал, но шикарно. Вот не знаю, что, но это круто в горах. Мужик должен в горы ходить

НАДЯ. А настоящий мужик в армию.

ДИМА. Нахрена в это рабство. Я стрелять научился еще в школе, на машине ездить тоже в школе. Строем ходил с детского сада, какого хрена мне в армии делать. Вот ты сама прикинь: если меня сейчас в армию призовут, оружье дадут, форму наденут и скажут «иди строем» – я че, не смогу что ли? Смогу так же, как Серега, который два года под машиной в армии лежал. Те, кто из ракет стреляет, для этого в училищах учились, те, кто на самолетах летает, тоже. А тем, кто им патроны подносит, ума много не надо. Так что ты мне не сверли голову, я и без армии настоящий мужик, иди, проверь.

НАДЯ. Ага, мужик диванодав. Отец у меня в армии служил, говорит, лучшие годы были. До сих пор только об этом и вспоминает, как он на Дальнем Востоке был. И как у них там все чирьями покрылись и гнили.

ДИМА. Вот тебе и прикол пойти в армию. Что бы сдохнуть там. Пусть за деньги служат, Родину защищают. Вон, менты нас за бабки защищают, фсбэшники за бабки от шпионов Родину охраняют, а солдатики – за долг. Ага, хрен в дышло, чтобы голова не качалась.

НАДЯ. Это еще как?

ДИМА. А так, как есть, главное, чтобы голова не качалась. Я что-то не пойму, ты там, на кухне, шурши и помалкивай, Серега придет – с телкой его потрещишь и все, а то разговорилась.

НАДЯ. А сковородкой по мозгам?

ДИМА. Вот же, любовь досталась, и не ответишь адекватно.

НАДЯ. А возьми меня в горы?

ДИМА. Поехали.

(Квартира соседей.)

ПРОКУРОР. Если бы я клад нашел, я бы на пенсию ушел. Я бы и сейчас пошел, да не поверишь – деньги нужны. Сосут все, как из скважины нефтяной. Как сказал какой-то юморист, «я человек-банк». Хоть бы занимали, в кредит брали, а то так забирают: дай, дай, дай. Подарки покупай, еду покупай, на машину дай. Не хватает. Запросы растут.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. А я тебе про что. Клад это, по-моему, единственное спасение. Можно даже послать все семейство, я иногда так делаю. Идите, говорю, нету у меня. Я же давно немного идиотом прикидываюсь, это, правда, полезно. Если ты в меру ненормальный, то тебе многое прощают. На работе думают, что одержимый, но при этом хороший работник, и делу это не мешает, зато, когда надо, дурака включил, и все в ажуре.

ПРОКУРОР. Хорошо тебе, но все же не могут быть психами, как ты.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. А ты попробуй, сейчас самое время, уже возраст позволяет, и с работы не уволят, дадут до пенсии доработать. Я про клад этот 35 лет знаю и 35 лет езжу его искать. Это же не золото-брильянты, это же книги религиозные. Но ты знаешь, наверное.

ПРОКУРОР. Слышал, какой-то монастырь коммунисты разогнали, монахи книги спрятали.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Монастырь очень далеко в горах, туда сейчас-то не просто добраться. Монахов было человек десять тире пятнадцать в лучшие годы. Библиотека была самая крутая, потому что монастырь для себя построил Митрополит московский и коломенский, и был у него подручный, переводчик и писатель. Некоторые свидетели пишут, что в библиотеке было 700 томов. И вопрос, как их вывезти из глухомани. А потом, на книгах были знаки, ну штампы, книг этих больше никто не видел нигде. Так что ответ простой: они где-то их спрятали.

ПРОКУРОР. 700 книг, даже современных, это немало 30 современных книг средних это метр на полке. Сколько же это в кубометрах?

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Это не только много, это еще и тяжело. Денег это много стоит, но, наверное, еще круче то, что это книги.

ПРОКУРОР. Благородно. И что, есть результаты?

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Есть некоторые. Слухи, сплетни – фактов нет. Есть логика, а вещественных доказательств того, что библиотека там, нет. Тоже на пенсию хочу, поехал бы надолго искать. Далеко же это еще.

ПРОКУРОР. А я просто хочу на пенсию. Дача, сад. Я там у себя вишню посадил.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Вишневый сад.

ПРОКУРОР. Да нет, еще и клубника. Я яблоки не люблю.

(Квартира соседей.)

ГЛЕБ. Спектакль помнишь смотрели, «Продавщица», кажется, назывался. Я его вчера вспомнил. Стою у витрины Бриони и понимаю, что рот открыл, голову наклонил, как собака на косточку. Абсолютно бессознательно – стою, смотрю. Зачем туда заходить? Мне не надо. Я там себя ущемлено чувствую. Понятно, что когда смотрю на часы шикарные, ни один мускул не дернется. Вот по барабану. А тут стою и думаю: зачем мне этот магазин? И завис на мысли – унижает меня это или нет.

АННА. А спектакль-то причем?

ГЛЕБ. Там же была продавщица из элитного бутика мужской одежды. Помнишь? У нее мысль была, что мужчины, которые заходят в их бутик, они или униженные, или хотят всех унизить. Там другого не дано, ты или позволяешь себе это, или не позволяешь. Что-то такое. Я точно не помню, но мысль интересная. Смешно, если бы манекен рукой повел, я бы так, как щенок, головой смешно повел в другую сторону. Интересно, у них камера там есть?

АННА. У них камеры уже в примерочных есть. Камеры сейчас везде есть. О, кино придумала, один день под камерами наблюдения.

ГЛЕБ. А дома?

АННА. А три веб-камеры вокруг на тебя не смотрят, ты их носовыми платочками прикрываешь? А камера на столбе? А ты уверен, что телевизор на тебя не смотрит? Я вот не уверена. Думаю, что в него, может, камера встроена, и он наблюдает.

ГЛЕБ. Кто – «он»?

АННА. Вот тебе же не страшно, что за тобой Бог наблюдает? Почему ты переживаешь, что кто-то еще может смотреть? Вот мне насрать.

ГЛЕБ. Началось. Почему «насрать»-то надо говорить, скажи «мне все равно», «меня не колышет», «чихать». «Пофиг». Столько слов нормальных, а ты фекально выражаешься.

АННА. Ладно, котик, не буду. Но мне, правда, все равно, смотрят за мной или нет. И даже когда мы сексом занимаемся. Мы же красивенькие и мило это делаем. На пляже мы почти голые ходим. Сморкаемся на улице, чихаем. Может чих и не так пахнет, как пук, но в кино-то запах не передается. Пусть смотрят, как я пукаю под одеялом ночью.

ГЛЕБ. Ань. Твое кино не про любовь.

АННА. Да про любовь, конечно же. Но это же документальное кино. Только все должно быть точно. Я утром вышла, за мной камера на парадном смотрит. Я в трамвай села – камера в трамвае. Чтобы не скучно было на меня смотреть десять минут, пока я еду, картинка меняется и показывает трамвай, на котором я еду, с панорамами города. Я вышла, зашла –камера на доме напротив остановки, я в кафе захожу – там камера меня сразу снимает. Понятно, да? То есть, все время меня ведут камеры наблюдения. Естественно, надо назвать «Большой брат». Не, это тупое название. Я подумаю над названием, надо историю написать.

ГЛЕБ. Чем проще история, тем глобальнее замысел. А еще мне нравится, когда с главным героем ничего не происходит, а вокруг такое творится, что жутко становится. Ты же не видишь, как за тобой на заднем сидении в трамвае парень с девушкой целуются, или ругаются. Или как в углу рядом с твоим парадным бомж писает. А в арке школьники телефон у девчонки отбирают. Или, пока ты в трамвае ехала, на переходе пешехода сбили. А в кафе, в которое ты зашла за крайним столом наркотой торгуют так незаметно, что всем видно. А еще, когда ты выходишь из кабинета, например подружки своей, которая работает в управе районной, она аккуратно трусы поправляет, потому что только что у нее начальник был.

АННА. Опять ты все на баб свел, я про кино. А может, есть уже такое кино? Ты посмотри, а то я, может, опять плагиачу случайно. Вот же современное искусство, какое, нельзя быть вторичным.

ГЛЕБ. Ой, да ладно, про любовь можно в традиционном виде сколько угодно снимать, хоть в стихах, хоть в прозе. Тут даже кино в стране можно так же называть и на ту же тему делать. Я вот видел, один режиссер снял кино «Пацаны». А такое кино уже 30 лет есть и как раз на эту же тему, и прикинь, его не смущает. и вопросы ему никто не задает. Я бы понял, если бы это по одному произведению. «Анна Каренина», как ее не назови, «Анна Каренина», и это произведение, ты его экранизируешь. А тут своя история и с одинаковым названием.

АННА. Я думаю, это сегодня не главное. У меня дружок есть, он в маленьком городе делал передачу про культуру, конечно, с тупым названием «Афиша». Его весь город так и звал: чувак из «Афиши». Дети выросли. И вот один выросший на другом канале точно так же назвал свою программку, тоже «Афиша». Ты понимаешь, он же, этот пацанчик, дяде Афише говорил «я на ваших программах вырос, я их с детства смотрю». И представь, что это? Мелкая конкуренция или мелочная зависть.

ГЛЕБ. А начальство что?

АННА. Это совсем интересно. Начальство у мальчика – старинные друзья этого самого дяди из «Афиши». Так что даже тут, где ни денег, ни славы – змеюшник, а ты про большое искусство.

ГЛЕБ. И чем кончилось?

АННА. Ничем, моему другу на это плевать. И дальше про искусство рассказывает. Но все реже стал бывать в этом городе, и все чаще стал думать – валить или не валить. Наверное, все равно затаил обиду. Я так думаю.

ГЛЕБ. А я в искусстве не завистлив. Пусть цветут все цветы. Вот ты, мой цветочек, цвети и плодоноси.

АННА. Это еще что за намеки такие? Сейчас расплачусь, будешь знать.

ГЛЕБ. Иди ты, книжку почитай.

(Квартира соседей.)

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Она такая женщина, что дух захватывает, я когда к ней подхожу, наглядеться не могу – меня распирает от восторга, я даже улыбаться начинаю. Ты представь: губы, как жопка у макаки, огромные красные на лице, даже нос пропал, глазки пуговки черным обведены так, что ошметки супятся, челка, обесцвеченная. Я очень это люблю, это же не подделаешь, это лезет. И сиськи.

ПРОКУРОР. А что же еще? Я думал, ты не скажешь. Понятно, что в женщине главное грудь.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Не, не, не. Там сиськи главнее всего, даже задница на пятом месте. Хотя задница у нее отличная, но сиськи – как два баскетбольных мяча. Вот точно, как будто их прилепили, не половинки от мяча, а по целому, они так и вздыбились шарами. Она их засунет в узкую кофточку леопардовой расцветки и все – готова в бой. Она так и говорит: вперед, на баррикады.

ПРОКУРОР. В ресторане работает или на базаре?

СЛЕДОВАТЕЛЬ. В банке. Представь, ты в банк заходишь, а там такой таран – все, конец финансовому благополучию. Я так прикидываю, они ее специально держат. Это бабский банк. Как они между собой уживаются, это, наверное, увлекательная история. Я туда по делу зашел. А теперь для развлечения хожу. Куплю цветы – и к ней прям на работу, чтобы все видели. Там сразу в пространстве наэлектризованность повышается.

ПРОКУРОР. Провокатор. Это же варварство, извращение – замутить такой расклад, и не посмотреть. Что-то в этом есть ненормальное.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Я, когда выхожу из этого банка, так себе это представляю, что мне никакого реализма не надо. Я ее коллег видел, это еще тот контингент. Слушай, сиськи ее это что-то из области идиотизма. Я как-то спросил свою, хочешь грудь как арбуз? А у моей нормальные титьки, она вроде бы не страдала никогда. Она на меня посмотрела и говорит: тебе это зачем? И такую маску надела, что я понял: сейчас убьет, и главное – не понятно, из-за чего.

ПРОКУРОР. Ты же ее оскорбил до самых печенок. Она считала, что тебя-то как раз ее грудь устраивает, что ты ее любишь. А теперь она думает, что тебе другие груди нужны, и все – ты сделал из нее психопатку, и если она тебя зарежет, я не удивлюсь. А еще она для начала тебе рога наставит, чтобы проверить на другом мужике, как ее титьки, нормальные или нет. Вот ты себе проблем придумал. Взрослый дядька, сколько ты с ней живешь?

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Всю жизнь с одной и живу. Да как живу, последнее время чаще один, к ним наездами Дети взрослые уже. Да ладно, она все понимает, я же не просто так спросил, мне интересно было, что она думает.

ПРОКУРОР. И что выяснил?

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Ага. Прошло какое-то время, она затеяла издалека: а что, вот у этой актрисы, смотри, какая ненатуральная грудь, и все стоит неестественно, не красиво же да и ходить с таким рюкзаком не просто, спина-то как болит, наверное. Я помалкиваю, поддакиваю, когда требует. Да? говорит. Я – «да», говорю. И она дальше: и трогать-то ее нормальному мужику, наверное, противно она же резиновая. Ага, говорю, наверное, не трогал, не знаю. И тут ее чуть не порвало. Ах, ты заорала, кобель старый, насмотрелся порухи. Молодую надо, с силиконом. Я ей: милая, родная, я же с точки зрения этики и эстетики. Тут мне и за эстетику сказали, и в этикет погрузили с головой. Я не думал, что у женщин такая больная тема – грудь.

ПРОКУРОР. У меня дочь пришла и заявила еще на первом курсе: дайте денег, я грудь увеличу, у меня маленькая, на меня не смотрят. Я в осадок выпал, спрашиваю: а кто не смотрит? Она – «парни», говорит. А надо, чтобы все пялились на твою грудь? – спрашиваю. Папа, ты ничего не понимаешь, ты устарел. Сейчас не 18-й век. Я говорю, в 18-м-то веке как раз грудь все и показывали, а теперь-то зачем, все же в интернете есть. Сколько, говорю, стоит грудь вставить. Я знал, что не дешево, но чтобы полмашины. Давай, говорю, тебе машину куплю, у нее еще не было. И все на тебя смотреть будут, особенно парни твои. Папа, верещит, машинами мальчики меряются. Тут до меня дошло. Что они между собой сиськами меряются, у кого круче. Это же надо до такого дожить. Мозгами меряйтесь. Она: мен, мне мозги не нужны, я девочка. Так и вышло, я ей машину потом купил, она быстро себе дебила, как ты говоришь, отыскала, он сейчас у нее на побегушках.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Грудь-то сделала?

ПРОКУРОР. Теперь-то зачем, теперь она перед подружками другим хвастается. Колечками да камушками. Я как-то успокоился, не лезу, пусть живут. Теперь пацана воспитываю, он на гитаре играет, стихи сочиняет, песни поет, в художку ходит. Фотоаппарат я ему купил, он даже им кино снимает. Живет себе в компьютере. Тебя в школе заставляли подстригаться?

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Да нет, я как-то сам все время был в меру подстрижен.

ПРОКУРОР. А меня гоняли. А их сейчас нет. И за юбки короткие не гоняют, и в джинсах разрешают. Нормальная жизнь. Ни какого дресс-кода. Слушай, а в банке же дресс-код, как твоя эта, с губами и мячами-то, в леопарде?

СЛЕДОВАТЕЛЬ. О, она в отделе по обслуживанию вип-клиентов работает. Там, наверное, своя хитрая маркетинговая схема.

ПРОКУРОР. В смысле, чем халдообразнее, тем эффективнее работа?

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Иваныч, ну почти. Чем базарнее, тем привлекательнее или отвлекательнее.

ПРОКУРОР. Сиськи, говоришь. Это серьезно. Надо так задумчиво это произносить и глаза к потолку поднимать. Сиськи, говоришь.

(Квартира соседей.)

ДИМА. Нин, а Нин. Позвони Сереге, скажи, чтобы не ходили, давай отменим, не хочу я что-то никого. Давай так просто дома побудем. Мы и так дома-то не бываем, на работу каждый день, в выходной гости или дела. Давай поваляемся.

НИНА. А уборку делать?

ДИМА. Опять ты тазик поставишь посреди комнаты и перешагивай его. Че тебе уборка-то? Чисто у нас. Хочешь, я попылесосю и все. Давай без уборки сегодня. Ложись, я добрый, на диван тебя пущу, рядом полежишь. Можешь меня по пузу погладить даже.

НИНА. Чо валяться-то целый день, и так полжизни спим и ниче не делаем.

ДИМА. А че тебе надо делать-то? Все же нормально. Дома чисто, еда готова, трусы с носками постираны. Ложись, отдохни, не разводи суету. Я понимаю, тут была бы грязища по колено, а то почти стерильно. Полку я прикручу завтра, точно говорю. Ну что она, полка, тебе далась. Иди, полежи так просто, можешь даже по пузу не гладить.

НИНА. Да не могу я так просто валяться и ничего не делать.

ДИМА. Телевизор смотри, это же дело.

НИНА. Во завел. Телевизор, диван, пиво.

ДИМА. Пиво это было бы хорошо. Сгоняй в холодильник. Выходной, можно же ничего не делать. Вот балет по телику идет.

НИНА. Помер кто?

ДИМА. Почему?

НИНА. Мама так говорит про балет, когда его по телеку кажут. Не знаю, почему, просто говорит и все. Скачут в этом балете телки плоские, что там смотреть-то, и мужики с обтянутыми членами. Выпирают у них, даже не прилично как-то. А правда, они все там педики?

ДИМА. Я-то откуда знаю, я ни разу на балет не ходил. Он и тут-то нудный, а в театре-то, наверное, совсем уснешь. Я на опере был как-то, нас классом водили на сказку «Золотой гребешок», по-моему. Или как там, не помню, короче, про петушка, ну, про царицу. Я ни одного слова не понял, они так поют, что слов не разобрать. А композитор был педиком и что-то там помер от несчастной любви?

НИНА. Они там че, все что ли?

ДИМА. Да мне как-то наплевать, все или через одного, ты же про балет начала.

НИНА. Я начала? Ты первый начал. Мне опера тоже не нравится, а вот оперетта – здорово.

ДИМА. Оперетта это когда девки ноги задирают. Классно ага и понятно все. Главное, весело. Вот радостно от оперетты, не то, что эти в драме, особенно современные режиссеры, нудные, чернушные. Тут по телеку одна чернуха, они еще все свои психи тащат на сцену. Оперетта – я понимаю. Без женщин жить че-то там нельзя. Ля-ля-ля-ля. И мотив-то какой радостный. Во, слушай, а современные оперетты есть? А то все Кальман, Фельцман и Дунаевский Исаак.

НИНА. Ты антисемит, так нельзя к людям. Почему ты такой расист?

ДИМА. Я что, их обозвал как, я их даже жидами не назвал, были бы они черножопые какие и я бы сказал на них «чурки» – тогда расист и ты была бы права. Тут-то я ничо не сказал. Даже не обозвал, просто спросил – есть современные оперетты? Ну, на современную тему. Вот, например, мужик в гараже, к нему жена приходит, а у него ее сестра карбюратор чинит, и они начинают петь и танцевать.

НИНА. Это сейчас мюзиклами называется, «Чикаго» там, «Кошки», «Мама Мия», «Призрак оперы» опять же.

ДИМА. А чем отличается оперетта от мюзикла?

НИНА. Ну, оперетта это комедия, а мюзикл может быть и трагедией. Вот ты помнишь, «Калину красную» пели? Это мюзикл, а «Принцесса цирка» – оперетта.

ДИМА. А «Молочник Шалом Алейхам», там же трагедия и комедия?

НИНА. Какая же там комедия, там революция и угнетение бедного еврейского народа.

ДИМА. Так революцию все же они совершили.

НИНА. Ты неисправимый антисемит, ни какой у тебя терпимости.

ДИМА. Толерантности щас все говорят.

НИНА. Ага, толерантности к евреям.

ДИМА. А чо я им сделал? Но зря их на эстраду пустили, пусть бы в драме работали, трудно над несчастными смеяться.

НИНА. Ты успокойся. Понесло тебя, лежи спокойно, а то укушу.

ДИМА. Только попробуй, как кину кружкой пивной. По башке. Я те Мюнхен покажу.

НИНА. Я же говорила, нацик противный и педиков поэтому не любишь.

ДИМА. Думай, че говоришь-то, я должен педиков любить? Совсем со своей терпимостью сбрендила, и я терпилой должен быть, ты секи, что я тут тебе не петушок-золотой гребешок. Раскукарекалась, пиво неси, давай.

НИНА. Щас вот и побежала. «Давай», «вставай», «неси». Урод. Фашист, бандера.

(Квартира соседей.)

ПРОКУРОР. Про баб поговорили, про работу тоже. Может, про политику? А то скучно.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Еду недавно в такси, и как-то заговорили о президенте случайно, и таксист такой: да задолбали эти презедентарасты. Я ему: а вы не боитесь при незнакомых людях такое говорить? А он: а что, уже нельзя? Таксисты, это тебе не бабки у подъезда.

ПРОКУРОР. Да и там разные встречаются. Есть такие, кому все равно, есть те, кто проорать готов. Всякие встречаются, это не показатель.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Таксисты это в любом случае показатель. В чем-то ты прав, конечно, они разные и мнения разные, зато они информированные. Радио слушают, с людьми говорят. Я редко с таксистами говорю, но иногда, когда мне надо что-то выяснить, я сажусь в тачку и завожу разговор. Это же информационное бюро.

ПРОКУРОР. В политике каждый таксист и парикмахерша, конечно, разбираются. Все знают, все понимают, только их в депутаты не выдвигают.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. А раньше они были депутатами. Ткачихи были, слесари, железнодорожники и парикмахерши. Там есть одна депутатка, у нее такая веселенькая прическа. Я все думаю: у нее же должна быть своя парикмахерша. А может она сама из бывших? Ты местных депутатов многих знаешь?

ПРОКУРОР. Совсем местных, на уровне города, – да, почти всех. А тех, кто в столице, не всех, одного точно. Я на выборы хожу все равно.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Я тоже хожу. Мне приятель рассказывал, наивный, он до сих пор тоже ходит на выборы, только ему никто не приказывает, он сам. Так вот, вечером перед выборами в компании сидит и говорит: завтра все на выборы, а ему и отвечают: так все уже сходили. Как так? – спрашивает. Досрочно все проголосовали. Типа, зачем? Они ему: так сказали. А компания – учителя, врачи. Так и не понял, зачем досрочно, пока ему не объяснили, что схема в этом году такая. Как их посчитать-то, если они досрочно? Кто пришел, сколько кинул.

ПРОКУРОР.  Понятно, конечно, но в этот раз они перестарались. Так и солдатиков с полицией не хватит для следующих выборов, вообще никто не придет. У меня раньше все старухи и старики ходили, а теперь сидят дома. Что, говорю, голосовали? Они так легко: а пенсию добавили? А продукты? Подешевели? Пусть, говорят, сначала сделает что-нибудь, а то помирать страшно даже. Не на что хоронить-то будет. Тебе, говорят, хорошо, тебя, если прихлопнут, так за счет государства и закопают, а нам-то на какие шиши.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Что старики-то. Молодежь-то вся хочет в чиновники, там, говорят, стабильность. С этой стабильностью как с худой торбой носятся. Какая стабильность, если инфляция ежегодная, покупательная способность падает, кредиты растут. Ты в Америке был?

ПРОКУРОР.  Кто же меня пустит теперь. Вот же. Я обыкновенный мелкий прокурор, меня за границу не пускают, я что натворил-то? Мне там и делать-то нечего, но так, из принципа. Я так и не понял, кто меня не пускает: они или наши, тут какой-то сговор прямо.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Да никакого сговора, все просто: кому ты там нужен. То, что у тебя есть, это не те капиталы, чтобы вывозить, а то, что ты знаешь, совсем не военная тайна, так что просто тупой расклад. Я тоже не был, но мне интересно: там так же все о политике говорят или это нам кажется. Я вот всю жизнь слышу: америкосы виноваты. Мне раньше интересно было, политика международная, а потом я подумал: а внутренняя политика как? А ее нет, оказывается. Есть что-то, но это не политика, это указы, которые не исполняются.

ПРОКУРОР.  Что-то делается, видно же. Дома строят.

СЛЕДОВАТЕЛЬ.  И все. Дороги, не смешите мои колеса. Заводы, ага. На заводах у нас давно торговые центры по всей стране. Труба. Да, труба у нас качает, но как качает и куда, в чей карман?

ПРОКУРОР.  Что-то они же отдают в казну. Вынуждены, иначе бы совсем плохо было.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Оно типа хорошо. Я для этого один пример привожу: пока мы всем миром на лечение за границей больного ребенка будем деньги собирать, значит, мы живем плохо.

ПРОКУРОР. Я как-то недавно подумал: а почему медицина такая дорогая? Ладно, первый томограф дорогой был, а потом-то они, как компьютеры, должны дешеветь. Что сложного в аппарате УЗИ? Да ничего, они их давно штампуют. Ладно бы врачам много платили, плюс каждому врачу нужна помощница, плюс палата больничная, кровать там, лекарства, но не так же дорого это. Какие-то бешеные деньги. Я теперь, знаешь, как боюсь болеть?

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Боится он. Весь мир боится. Поэтому здоровья и желает.

(Квартира соседей.)

РАЯ. Василек, мне кажется, тебе надо на курорт съездить. Отдохнуть, полечиться, водички минеральной попить. А то ты какой-то грустный в последнее время, все тебя предчувствия гложут. Может, не стоит на ночь читать труды марксистов? Вредно это – лежа читать.

ВАСИЛИЙ. Да что ты, мой Рай земной, разве же это вредно, я же недолго, всего по полчасика, чтобы засыпалось легче. Ты же читаешь женские романы и ничего тебе. Бывает, конечно, задумаешься, зависнешь, как говорит сегодня молодежь. Встанешь и смотришь в одну точку. Вот же ничего этой молодежи не делается. И кино-то она смотрит ужасное, и книг-то почти не читает, и в театр-то мало ходит, все время в компьютере – и не вымирает. Послушаешь некоторых, так вполне рассудительные, ну, глупые, конечно житейски, все думают – вырастут и все у них будет, а сами-то уже взрослые. Вот соседку видел, кажется, девочка, а приглядись – взрослая женщина, рожать пора.

РАЯ. Ты что, Вась, приглядывался? Я, конечно, не Нинка, но если что, тоже молчать-то не стану. Грех-то, если что, отмолю, Господь-то все простит, а уж такое точно простит. Иди-ка, прочти Отче наш, глядя в угол на икону, постой на коленях-то. Василечек, ты пойми, я женщина слабая, ученая, университетом замученная, только нашла путь свой в этой темноте мирской, а ты меня низвергнуть в грех хочешь.

ВАСИЛИЙ. Родненькая, что ж ты, я же не про то совсем, я про ответственность. Я хотел сказать, что молодежь-то все маленькими прикидывается, а Гайдар в их возрасте уже полком командовал.

РАЯ. Где-то я это уже сегодня слышала, наверное. Ты еще вспомни, что Карениной было около 30, когда она под поезд бросилась. Зрелой женщиной.

ВАСИЛИЙ. А может, 27? Это же какой-то важный рубеж у самоубийц.

РАЯ. Я про то, что возраст это не мерило жизни у женщины, но просто самое страшное. Как же тебе не ясно, что с женщиной образованной, воспитанной, нужно обходиться нежно, она же как огонек, как лучинка: сгорает, трепещет, чуть не так повернул и погасла. Я только что Бога нашла, поняла, что не собой надо жить, а котиками да собачками.

ВАСИЛИЙ. Давай вегетарианцами станем. Совсем, навсегда. Пусть так Господь не говорил, но может, где завещал. Не ешь животину, а то сам животным станешь. Дедушка кроликов держал и овечек, а на лето бычка брали. Куры были свои, а вот поросят не держали. Про зоопарк сейчас подумал: вот же держат там зверей разных, и даже научное объяснение нашли. Помнишь про дельфинов? Вы такие умные, говорит дрессировщик дельфину, может, даже умнее людей. А дельфин пропищал: поэтому не держим вас в неволе и не заставляем прыгать в кольцо. Точно я перестану есть мясо.

РАЯ. Васенька, что это так, что за блажь-то. Пойми: так устроен человек, он всеядный. Так Господь сотворил.

ВАСИЛИЙ. Да Господь много сотворил. Думаю, если мы животных не будем есть, то и молока не надо пить. Доить-то корову это совсем как-то, не для человека у нее молоко, а для теленка. И растения есть нельзя. Я как думаю: Господь их создал, чтобы они плодились и размножались, и пшеничка, и яблочко. А мы их срываем, едим, вызреть не даем, мы же их беременность прерываем. Ох, грешно человеку жить. Грешно и совестно должно быть перед миром. Это же война.

РАЯ. А ты не думай. Молись, живи, ходи в гараж к товарищам. В баню по выходным, можешь и выпить в меру. Живи в мире.

ВАСИЛИЙ. Как же в мире жить, когда мира нет.

РАЯ. Мира нет в мире, а в душе должен быть мир. Вот ты смирись.

ВАСИЛИЙ. Картошку уже нельзя есть, а вот клубнику, наверное, можно, она же усами размножается. То есть ягодка ей зачем тогда? Надо подумать, есть такие растения, которым плоды не нужны. Если травоядные нужны для хищников, и пусть даже хищники нужны для того, чтобы травоядных не становилось так много, что они бы вымерли от голода…. Эту теорию я понимаю: система саморегуляции. А человек-то зачем? Что регулирует? Нет, непонятно тут с теорией, и с Господом непонятно, ошибка какая-то. Вот от этого нет во мне покоя, непонятно мне, зачем жизнь моя. Рай, хочешь кошку завести?

РАЯ. Я бы с радостью кошечку или котика, пусть живут в любви, тепле да сытости с нами, нас радуют.

ВАСИЛИЙ. Вот и ответ: мы, люди, нужны для кошек, чтобы они жили в тепле и любви. Любовь – вот, может, для чего человек. Я слышал, что кошки чем-то нас заражают, и мы носители этой заразы, без которой кошки не могут жить. Может, это и есть любовь, а как побочный эффект она передается на все другое. Я тебе говорил, что арбузы люблю, а колбасу нет. Вот отчего так? Почему блондинок не люблю, а брюнеток очень даже?

РАЯ. Вася, ты лучше про кошечек говори. Тут все понятно.

ВАСИЛИЙ. Собак же не так любят. Хотя тоже любят, а кошки это что-то другое, какое-то сосредоточение любви, как эквивалент любви, ее можно в котиках считать.

РАЯ. Эх, любимый, все-то ты подвергаешь критическому анализу, ты бы просто верил в любовь, в судьбу, в жизнь вокруг. Прекрасно же, люди добрые, Сын Божий через любовь к нам придет. От любви и погиб. Чрезмерна, не контролируема у нас любовь. Но это все во славу Создателя. Я, почему сегодня такая добрая, потому что не болит ничего. И душа не болит тоже.

ВАСИЛИЙ. Это, радость ты моя, правда. Хорошо, что не болит-то у тебя ничегошеньки. И у меня не болит. Так. свербит на сердце предчувствие беды, и все. Это ворона виновата. Помнишь, ворона летела? Вот почему не чайка?

РАЯ. Так чайки-то у нас не водятся.

ВАСИЛИЙ. А лучше бы журавль в небе или синичка на окно села.

РАЯ. Голубь белый, знак Господний.

(Квартира соседей.)

ПОЛИЦЕЙСКИЙ. А что этот мужик-то делал, который пропал-то?

ПОНЯТОЙ. Да жил несколько месяцев, я его почти и не видел.

ПОНЯТАЯ. Что встал-то, там так целый день стоять и будешь что ли? Обед стынет. «Своя игра» начинается. Иди, давай, я греть не буду.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Да я тоже не буду ждать никого, хватит, наверное. Скажу, что вызвали. Жил, говоришь, а работал-то кем, не знаешь?

ПОНЯТОЙ. Точно не знаю, говорил же, торговал наверное, сахарам. Сахар-то всем нужен. Я видел в передаче, что он как наркотик, в смысле, человеку и не нужен для здоровья, но мы на него давно подсели.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Я без сахара чай пью. А с чего это ты взял, что сахарам?

ПОНЯТОЙ. А он в подвале в каморку его складывал из машины. Я видел. Ну, да пойду я. Обедать моя зовет.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Пока.

ПОНЯТОЙ. Ага. Пока.

 

Конец.

 

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.