Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 113 (февраль 2017)» Проза» Уроки анатомии с наглядным пособием (повесть)

Уроки анатомии с наглядным пособием (повесть)

Курай Денис

 

УРОКИ АНАТОМИИ С НАГЛЯДНЫМ ПОСОБИЕМ

(Повесть)

Такое могло случиться только с Вовкой Чикиным.

С Ленькой Елизаровым никак не могло – он уже давно ночи напропалую крутил романы и знал все о таинствах любви. Про него шептались в разных концах деревни безнадежно одинокие, разведенные и мало верящие в свое семейное будущее бабёнки. Мол, обладает он большим отзывчивым сердцем, безотказен и неутомим. 

Поэтому, за какие-нибудь 3-4 года Ленька по воле судьбы превратился в пресыщенного любовными связями  скучающего циника.  И когда то у одной, то у другой старой девы или одинокой разведенки вдруг, откуда ни возьмись, появлялось потомство, вся деревня тут же находила в нем черты сходства с Ленькой Елизаровым. Даже тогда, когда их и не было. Даже, когда этот «лазоренок» очень уж смахивал на маленькое африканское чудо.  

И с Колькой Летисовым не могло. Колька даже и не думал о девках, озабоченный одной мыслью – поскорее бы вырасти и «поступить в милиционеры». Некуда было девать свой неуемный взрывоопасный темперамент. Уж очень боялся сорваться с катушек и вместо милиции угодить в бандиты.

И не потому, что задатки, а потому что некуда удаль молодецкую было девать. Ему и кличку соответствующие пацаны дали – «пират». Потому что любил напевать к месту и не месту:

Лился сумрак голубой 
В паруса фрегата… 
Собирала на разбой 
Бабушка пирата.

Старенькая бабушка, 
Седая голова, 
Говорила бабушка 
Ласковы слова:

Без нужды не посещай 
Злачные притоны. 
Зря сирот не обижай – 
Береги патроны.

Без закуски ром не пей, 
Очень вредно это. 
И всегда ходи с бубей, 
Если хода нету.

 

Вот Колька и мечтал ходить с красными бубнами… На погонах. Нет, не мог Колька дать маху в общении с женщинами. Потому, что не от чего было.

А вот Вовка – точно мог. Потому что, вроде как и женщин у него было много. Но все его женщины умещались в нижнем отделении большой тумбочки. Там, где сложены были журналы и альбомы. И все они были, хотя и живописными, но именно живонаписанными.

И в то же время – для него она была одна. Многоликая, в разных позах, в разных сценах и разных временах. Вот она – овеваемая теплым морским бризом, созревшая, словно морская жемчужина в раковине. Божественная и земная…Нежная и соблазнительная… Не успевшая прикрыть свое светоносное обнаженное тело шелковой накидкой из рук служанки.

Вот она – хрупкая красота, спасшаяся от забвения благодаря руке художника. Лишь подняла свои глаза на него и застыла, навечно.

И снова она – у зеркала. С гребнем в руках. С лукавой, игривой улыбкой. Как будто, смотрит сама на себя. Но на самом деле – кокетничает с ним, с тем, кто взирает на нее с обожанием.  

И еще она - свернувшаяся калачиком, с коленками у подбородка. Спящая как будто. Но на самом деле – устремленная к нему, главному мужчине древней Греции. С выражением сладостной муки  на лице.  В момент великого таинства зарождения новой жизни. Покорная его желанию, покоренная и покрытая им.

Льется золотой поток животворной энергии, оплодотворяющей мужской влаги, исчезая в промежности, в таинственной божественной, космической колеоризе.  И замирает все вокруг в ожидании рождения новой жизни.

Это его женщина. Нереальная, неземная, а потому и прекрасная и желанная.  

А вот реальных, живых Вовка сторонился. Нет, он и желал и одновременно – опасался. Вдруг откажут, пристыдят. А еще хуже – пошлют. С них станется. Так-то, когда они молчат, или просто идут по улице, или улыбаются. Красиво… Похожи на тех, из тумбочки. Но они же еще и говорят. Едят и при этом болтают без остановки. Глупости всякие. Чешутся, орут. В туалет ходят. Курят, водку пьют. И выглядит все это как-то уж очень  грубо, приземлено, обыденно,

Поэтому, никогда не решался подойти первый. На танцах ли, на улице. Ждал, когда само.., это произойдет.

Ну, все пойдут куда-то. И она, допустим, пойдет. И он пойдет. А потом они останутся вдвоем. А куда же подеваются остальные ? Да какое дело ? Ну, утонут, растворятся, рассыплются, растают. В общем, исчезнут. А Вовка почувствует себя так же, как тот «Палле-один-на-свете» из любимой книги детства - одинокий и непонятый, ищущий любви и ласки.

Пусть бы – один… на один с ней…

 И тут уж, кровь неволя. Тут-то он себя и покажет. Никто не помешает. Пусть бы только она молчала, до самой свадьбы хотя бы.

Нет, реальную жизнь Вовка знал и понимал. Ну, хотя бы, по книге «Акушерство», которую родители тщательно прятали в своей спальной, в под матрацем. Эту книгу он изучил от корки до корки, приговаривая: «Вот оно как на самом деле, вот откуда все берется, вот откуда все появляется».

Но воспринимал он все сюжеты, нарисованные так же, как иллюстрации из журналов. С известной долей идеализации.

Вот поэтому, случилось все именно с ним, а ни с кем другим из его друзей.

«Потому что  – раззява», - сетовала часто мать. Ходит, спит на ходу, а жизни не знает. «Я же тебе говорила - попадется оторва, быстро к рукам приберет. Пока будешь ворон на деревьях считать. А девки, они чуть подол приподнимут. И полетели мухи на сладкое… Сегодня еще маменькин сынок, а завтра – хомут на шее».

Но Вовка так и жил не думая о них, о женщинах с их «одним местом». Эти легкомысленные, зловредные и ветреные особы были для него не столько предметом физического, сколько эстетического интереса. Так уже получилось по жизни, что его питало и руководило его поступками скорее воображение, чем реальные ощущения и физиологические потребности.

Он по жизни был созерцателем. Он впитывал, вбирал в себя картины окружающей жизни, и буквально цепенел от внутренних переживаний. Он захлебывался эмоциями. Однако, вовсе не потому, что эта окружающая действительность казалась ему идеальной. Наоборот, она его постоянно разочаровывала тем, что подразумевала не только природу, архитектуру, но и живых людей.

Как-то в кругу приятелей, сидя на лавке у самого магазина, в разговоре о девушках, многие из которых к этому времени поуезжали в города, повыходили замуж, так что жизнь в деревне как будто замерла, он скажет:

- …Да, пацаны, где вы видели у нас невест ? Уже года три, как пропали. Одна малышня по домам прячется. Недозрелые все какие-то. Выстроганные рубанком буратинки.

Именно благодаря этой фразе, имя Вовки Чикина стало нарицательным.

Вдруг откуда ни возьмись, откуда-то, из-за углов из закоулков, из-за высоких заборов, из дальних и ближних дворов на свет в один момент выставились, нарисовались стайки обиженных и страшных в своем гневе, повзрослевших со вчерашнего дня и обещающих повзрослеть со дня на день дочерей Афродиты.  

И каждая частица тела юных обитателей крымской деревни, сформировавшегося или не успевшего к назначенной дате, взывала к чувству справедливости, звала к мести.

А на устах восставших против несправедливости читалась одна фраза: «Чикин – подлец и враль». Ему и прозвище эти языкастые матрены дали соответствующую - «Чикин-чирикин».

И обрушилась на его бедную голову изощренная и беспощадная, страшная месть уязвленной женской половины.

Однажды, страшно сказать, темной крымской ночью, когда он решил искупаться в Карасевке за зданием ремонтной базы, называемой мехцехом, где неширокая, быстрая и проворная река, спустившись с Крымских гор, пересекая почти все земное пространство, делает петлю, огибая южную часть деревни и упёршись в высокий берег, словно устав от долгого блуждания по Крымскому полуострову, замедляет ход и, раздается в боках и словно замирает в блаженном покое. Это место в народе прозвали «купальней».

Но как только он вышел на берег, как из-за кустов молча, без единого слова на него набросились неизвестные. Действовали они слаженно и совсем не милосердно. Кто-то сзади, особо не церемонясь, сдавил шею, горло, кто-то запустил руки в его длинные волосы и удерживал их  в маленькой  цепкой руке… Кто-то все время пытался ухватить его за причинное место, но ему удавалось отбиваться от этих похабных ручек.   

  Он отчаянно отбрыкивался, пинал руками и головой в грудь, а попадал все время во что-то мягкое. Дрыгал ногами, стараясь угодить нападавшим между ног. А нападавшим – хоть бы хны. Только пыхтели и фыркали, как тот ежик, который забрался однажды в сарай за домом.

А  запах стоял такой, как будто на него рухнула полка с парфюмерией двоюродной сестры Катьки с Западной Украины, которая гостила однажды у них прошлым летом, и обнесла все сады вокруг села. Катьки, которая разговаривала как унтер Пришибеев и  с которой они враждовали и даже дрались с попеременным успехом.

Катька – атлетического склада здоровенная деваха,  с грубыми чертами лица, заводная и жадная до денег. Она и приучила братьев к воровству по крупному. За что могли и под суд отдать.

- Володымыр, Мыкола, зараз у вечир пидемо до баштану за кавунами. Збырайтесь.

Катька командовала, родители не сопротивлялись.

Братья вечно ходили с синяками и разбитыми носами, хотя и  умудрялись наносить время от времени значимый урон противному лагерю. Но все что они могли сделать в противостоянии с этим монстром в юбке – это уничтожить ее косметический арсенал. И когда они, злорадствуя и озираясь по сторонам, разбивали о камни за домом в бурьяне ее крема, лосьоны, духи и даже помаду, букет запахов был такой же.   

Наконец, его толкнули больно в грудь, он запнулся за тело, лежавшее сзади. Тело вскрикнуло тонким испуганным голосом «ой!», и он упал. Связали, хотя не очень усердствовали. Но всякие попытки освободиться пресекали.  Глаза в темноте зачем-то завязали какой-то странной повязкой с лямочками и пуговицами.

Стащили уже почти высохшие в пылу борьбы плавки… А дальше началось безумие, пытка, которая напугала его на всю жизнь.

Поочередно к нему лежащему на земле подходили эти террористы коротко  опускались на него, или прикладывали к его частям тела – ко лбу, к губам, к груди, поясу и ниже - обнаженные части своих горячих тел. И он через страх, через дрожь в коленях понимал, что это были тела уже сформировавшихся молодых женщин.

А когда на него чуть ниже пояса опустились два обнаженных полушария, огромных как астраханские арбузы и долго не хотели вставать, пока их не оттащили всей гоп-компанией, он совсем упал духом.

В другой обстановке он может быть, и обрадовался. Но в этой – ему было страшно. Он все время панически прикидывал – «а что же будет в конце ?».  

Он понимал, что они делают и какие прелести свои демонстрируют, но не сразу понял – зачем они это делают.

То ли ему послышалось, то ли было на самом деле, но прозвучала фраза, сказанная шепотом: «Может пукнуть ему.., в нос? Или…».  

Но последними словами, произнесенными грубым командным голосом, были:

- Хватит с него.

Потом все вдруг стихло, голоса умолкли, налетчики удалились, оставив после себя крутой аромат разгоряченных в неравной схватке женских тел, смешанный с запахом недорогой, из природных составляющих косметики.

Вовка, сначала побрел, озираясь, прочь от места его позора. Потом побежал, потом остановился.

- Что такое происходит ? Чего они хотят ? - замерев посреди деревни спрашивал у неба, у воды и земли Вовка.

И в ответ то ли звучало, то ли ему прислышалось ласковое:  

- Дурачок, - замуж они хотят, вот и бесятся.

Нет ничего страшнее, - скажем мы, - уязвленного женского самолюбия, замешанного еще на местном патриотизме.

Одно дело, когда ты не питаешь каких-либо чувств к одной женщине. Или не любишь всех сразу. И совсем другое – когда ты заведомо пренебрегаешь всеми сразу, да еще и хвастаешь этим. Выглядело это так,  как будто «нет никого, кто меня достоин, один я Палле на свете». Нет никого и быть не может.

А кончилось все тем, что бабка Скороходиха, согбенная  восьмидесятилетняя старуха, передвигавшаяся по деревне при помощи плохо выструганной клюки; питавшаяся самыми зловредными слухами, проходя мимо и вроде не поднимая взгляда от своих пыльных домашних тапок, вдруг остановилась рядом, и, ни слова не говоря, огрела его по голове своей узловатой палкой и проскрипела:

- Это ты, пакостник? Что же ты, девок наших обижаешь, до слез доводишь, а ? Ах ты кобель… Эта не нравится, та не нравится. Тьфу на тебя, - плюнула прямо в лицо, развернулась и уковыляла.

Так Вовка Чикин против своей воли стал деревенским Дон-Жуаном. По правде жизни должно было прилететь Лёньке, а прилетело ему. Не справедливо всё это.

И спасти его мог только побег.

Он и сбежал, в Бахчисарай, город крымских ханов, пушкинского фонтана слез, город дурно пахнущей речки Чурук-сы и вкусно пахнущих караимских пирогов.

Благо, время приспело. Родитель строгий и не терпящий прекословия, взял, как шептались в деревне, «подмышку» пару ящиков с черешней и отправился устраивать сына в строительный техникум.

Говорили – именно с ее помощью и сдал отпрыск вступительные экзамены. Тогда, когда другие поступавшие, с большей склонностью к точным наукам и математики, туда не попали.

И вот прошло два года. Семья осталась без отца. Вовка повзрослел, стал осмотрительней в выборе слов. Но ближе к пониманию женской природы и женского естества так и не стал.

Как-то в марте, когда в техникуме были объявлены вынужденные каникулы, приехал Вовка домой на побывку. На улице появлялся редко, и то – по вечерам.

За это время все его недоброжелательницы, кто покинул деревню, кто вышел замуж, как это уже не раз бывало. В общем, как ему казалось – наблюдается абсолютное женское безрыбье…

И Вовке легко было оправдывать свое домоседство.

Но на самом деле он остерегался этих прогулок. Вдруг кто-то по старой памяти захочет снова потоптаться на его самолюбии.

И он вынужденно блаженствовал в своем одиночестве в деревенском доме, будто бы набираясь сил в разгаре учебного года. И казалось, все каникулы так и пройдут в нарочито безмятежном счастье.

Но жизнь, текущая по своим законам, неумолимо настигала его раз за разом и тыкала как паршивого щенка в миску нормальных человеческих потребностей.

И бывало, по утрам после сумбурной ночи, полной феерических цветных снов, в которых его соблазняли, развлекали вперемешку реальные и мифологические дивы, он просыпался со смешанным чувством разочарования и ужаса.

Авторы книги «Акушерство» Вовкины проблемы цинично игнорировали.  Их занимали проблемы другого пола. И тут они были настоящие доки.

Родители, когда еще был отец, вообще на эту тему разговоров не заводили. В этом смысле родители жили, как им казалось, абсолютно закрытой, отъединенной от детей, надежно упрятанной в потайные места, вроде той книги «Акушерство» под матрацем, жизнью.

Но, как сказано в одной мудрой книге, рано или поздно сын обязательно станет «свидетелем своего зачатия».

И с Вовкой было то же самое. Но это случилось в таком возрасте, когда выстроить логическую цепочку сотворения жизни он еще не мог.

А еще однажды, когда по идее он должен был досматривать свой 3-й сон, его разбудили громкие голоса бесшабашных маминых подруг  в центральной комнате маленького переселенческого дома, которые, как им казалось,  шепотом делились своими открытиями в процессе личной семейной жизни, радостями и печалями от постельных переживаний и приключений.

Поскольку Вовка пребывал в дремотном состоянии, в том состоянии, когда реальность и сны сплетаются в один бессознательный клубок, то взаимодополняя, то взаимозаменяя друг друга – опять это этот урок не стал личным опытом. А остался лишь обрывочным, хотя и приятным воспоминанием то ли о реальной жизни, то ли о пикантном сне.

 А будь Вовка постарше, он наверняка, в одну ночь мог бы стать выдающимся физиологом и анатомом, и психиатром и, что для него. как покажет будущее, было особенно важным – хотя бы на бытовом обывательском уровне –  сексологом, и сексопатологом в одном лице.

Ибо молодые женщины за один вечер, а точнее сказать – за одну неполную ночь составили устную народную энциклопедию личной жизни с углубленным изучением, опять же в народном понимании, особенностей физиологии мужчины и женщины, с примерами из народной же медицины. И не в статичном, книжном варианте и положении, а именно – в действии, на практике с анализом случаев патологии, форс-мажоров в интимной сфере. С наглядной демонстрацией, так сказать – «на себе» - примеров неквалифицированного, невежественного подхода к делу - без предварительного подготовительного этапа, без обязательного использования контрольно-измерительных принадлежностей, средств регулирования, а также – медицинских смазочных и болеутоляющих средств вроде вазелина.

 «Анька-то дотерпела до свадьбы… А в первую брачную ночь ничего не предприняв, сразу и в постель. Нет, чтобы спросить мужикаа – у тебя там ниже пояса - как, как у нормальных мужиков? Или как ?. Он-то с виду у нее – невысокий, худой и костистый и заведенный как пружина в диване. Она и решила – и там тоже…  А он оказался гигантом. А уже ночью пришлось Мишку Неумержицкого просить – в больницу увезли. От кровотечения. Она так орала. Говорит – не знаю, как теперь рожать буду. Во как, девки бывает».

Но, по большому счету.. Если бы когда-то кому-то вздумалось издать подобную энциклопедию, она, при всей своей реалистичности, скорее всего носила бы название «Научно-фантастическая энциклопедия сексуальной жизни обитателей деревни Крымского полуострова».

Поэтому, с этой стороны у Вовки советчиков не было.

Были еще приятели, вроде до срока половозрелого Лёньки. Но здесь было еще хуже. Не деликатный он был – этот Лёнька. Всякая его мысль зарождалась чуть ниже пояса и туда же возвращалась. О своих романах рассказывал всегда с ухмылкой на лице, с указанием конкретного места, конкретного имени и даже – с наглядной демонстрацией случившегося: «На, понюхай, чем пахнет. Это Любкино..

И вытирая руки о штаныЛенька  откровенничал:

- Любовь – это все фигня. Есть мой организм, есть его потребности – поесть, поспать, в туалет сходить. И то же самое с постелью: чем больше воздержания, тем больше напряжение, дискомфорт, голод. И что – каждой бабе, с которой я схожусь, заметьте – по обоюдному согласию – я должен в любви признаваться ? Тем более, что у них, женщин – та же фигня. Скажу – они еще больше охочи до мужиков, чем мы до баб. Надо только уметь распознавать признаки. У меня талант на это. Могу поделиться. Могу лекцию прочитать в клубе. В данном случае близость – это и для нас и для них – это нормальное состояние. Мне не важно – красотка она или уродина, молодая или пожилая. Мне с ней не жить. Встретились, за кустиком спрятались, сделали свое дело, и.. прощай, моя разовая любовь. Да вы посмотрите – все нормальные люди на Западе так живут. Зато у них с самочувствием все в порядке. Это у них называется «секс». И когда мужик с бабой сходится – они становятся партнерами. Даже не любовниками. Никто никому ничего не должен. А вы все – «любовь, любовь». Ску-у-ушно жить ! – вопил Лёнька. Нет в этой жизни тайн…

А Вовка так не считал. Друг Лёнька казался Чикину этаким провинциальным охламоном, оригиналом, подстраивавшим обстоятельства под свои нужды и объяснявшим свои чудачества какими-то только ему понятными резонами.

Но однажды в техникуме в его руки попалась распечатанная на машинке книга без автора, без начала и конца, разлохмаченная, потертая,  с большими пробелами текста. Начиналась она со стр. № 2, и там вверху кто-то красным карандашом написал - «Зáмок».

В одном месте некая Амалия получает письмо от важного чиновника Сортини, обитателя таинственного замка. «Это было требование явиться к нему в гостиницу, причем Амалия должна была идти туда немедленно, так как через полчаса Сортини уезжал… Письмо было не любовное, без единого ласкового слова, наоборот, Сортини явно злился, что встреча с Амалией так его задела, оторвала от его обязанностей «..чтобы ты немедленно явилась, не то…». То есть, речь шла о том, что Амалия была причиной функционального расстройства организма важного чиновника, и она же должна была стать его настройщиком».

Оказалось у Леньки с его половым бунтарством, были свои знаменитые предшественники. Может и на самом деле, в жизни все так просто и так примитивно все устроено ?

Может, Вовка и хотел бы подражать Лёньке, но у него не хватало мужества сделать первый шаг.

И с этой стороны Вовке было ждать помощи и вразумления не от кого.

В конце концов, эту непроизвольную выходку организма, эту ночную аварию с влажной постелью и влажными плавками он не мог объяснить иначе, как половой патологией.

Его организм о чем-то сигнализировал ему, но он не мог разгадать этого сигнала.

Аварии, эти прорывы случался с ним все чаще и не только ночью. Бывало в автобусе «Бахчисарай-Симферополь» набьется народу, как в консервной банке. Его бросает на ухабах со стороны в сторону, а радом впритирку - смазливая девчонка «с формами», зажатая в этой общей живой давильне. И вертится она, стараясь разместиться в этой куче мале как-то покомфортней – спиной или боком к расплющенным телам рядом стоящих мужчин.

Но тут автобус качнет, и он окажется прижатым к ее спине. Он слышит запах ее тела, ее каштановых волос вперемешку с запахом польских духов «Не может быть». Он чувствует всем телом округлые формы ее ягодиц. Его лихорадит, и он готов кричать сам: «Не может быть !». И только бормочет ее волосам: «Извини». «Что ?» - переспрашивала попутчица. «Ничего» - говорит он поникшим голосом и облегченно вздыхает – «Хорошо, что послушал мать и не надел в дорогу белые брюки»…

И вот, эти каникулы…

- Вовка, иди есть, я тебе борща положила. – оторвала его мама от привычного просмотра любимых журналов. – иди вон в огороде канаву начинай копать под полив. Уже скоро тепло будет.  Две недели дома, никакой помощи от тебя. Был бы жив отец…

- Ма, я же на каникулах. Дай отдохнуть немного.

- А когда поедешь опять на учебу, опять у матери будешь Тити-мити просить. Где мне взять для тебя эти десятки-двадцатки. Думаешь легко огород обрабатывать.  Поработай вон. Все бурьяном заросло.

- Ладно…Завтра.

- Знаю я это «ладно», лентяй. Вот хлеб…

- Да, ладно.

- Другие вон, небось, не мамкают, а сами зарабатывают. Да еще и родителям помогают. Сметаны побольше положи. Сегодня без второго. Устала я, пойду прилягу.

- Я же учусь.

- Учусь… лоботрясничать.  Вон девчонки из Белоруссии тоже учатся, а приехали еще с осени, работают.

Вовка поперхнулся сухой крошкой хлеба.

- Девчонки… Как в прошлом году. Девчонкам по тридцать лет?

- Да тебе ровня. Взяли академический отпуск в техникуме и приехали на заработки.  Понимают, как родителям тяжело. Черешню убирать будут.

- Мы тоже с Колькой, когда отец был жив, ящики сколачивали, зимой… Еще до техникума.

- Дак это когда было… Все будешь вспоминать… Ты смотри, с этими белорусками не очень… Вот дура, зря я тебе… Вона, уже настроился.

- Да ладно, как будто я и без тебя не узнал. Да не пойду я никуда. Скоро карантин закончится, надо собираться в дорогу…

Вовка лукавил… И с мамой и с самим собой. Любопытство так и влекло его за ворота. Но так просто заявиться вечером в общежитие, где вахтерша, где семьи по комнатам – не хватало смелости.

Он тоскливо смотрел в окно, где сгущалась и застывала крымская ночь. Именно в этот момент во дворе залаял Барбос.

- Теть Нин ! А Вовк дома?

- Иди, вон друг детства явился. Нашел себе друга. Связался черт с младенцем, - ворчала мать. - Долго не гуляй !

Толян Торкин, заядлый рыболов, охотник на перепелов. Говорили, что он даже в луже после дождя сможет поймать сможет поймать своего голавля. А еще он  – местный острослов, хохмач от природы. Можно сказать, что он был малограмотным. Но у него был органический талант комика. Бывало, в деревенской столовой стоит он с подносом у раздаточной. Впереди две молоденьких студенточки. «Ха-ха-ха», да «хи-хи-хи». Открывается дверь в обеденный зал и вваливается толпа. Одна девчонка радостно вскрикивает: «Ой, наши прийшлы». Толька не моргнув глазом, мрачно замечает : «Ага, ховайся».

«Не стоит село без праведника», - убежденно высказался как-то великий писатель. И ошибся. «Не стоит село без скомороха и шута» - так же убежденно выскажемся мы.

Когда деревенские бабы поздней осенью в телогрейках, уезжали на весь день, согласно выписанным нарядам, в поле, в дальние пределы на обрезку совхозного сада, сидя наверху в бортовых грузовиках, открытых всем пронизывающим ветрам и проливным дождям, а потом забравшись на стремянку к самой кроне какой-нибудь яблони, клацали весь день секаторами, а потом темной ночью возвращались на тех же машинах возвращались домой, мокрые до нитки, что могло еще отвлечь от тоскливых мыслей о своей паскудной жизни ?

Только сочувствие и удачно ввернутая шутка. Поэтому, всегда в этом кузове находилось место какому-нибудь Семенцу или Торкину, главной задачей которых было не дать упасть духом этим садоводам.

Это потом – весной в мае эти вовремя обрезанные, освобожденные от сухих веток деревья вишни и черешни, сливы и груши, грецкого ореха и миндаля, абрикоса и айвы расцветут под щедрым  крымским солнцем, а прибывшие на отдых, на курорты и в санатории северяне умилятся: «Это же сакура, как в Японии. Райское место. Райский Крым! Позавидуешь !».

Вот для того, чтобы жизнь в Крымской деревне с октября по март не казалась адом, и нужен был Толян Торкин.  

Выходил он на сцену деревенского клуба вне программы. Как спасатель.

Просто, так было нужно. Когда, после множества однообразных патриотических и народных песен, зал скучал и даже местами храпел во сне.

Звучали голоса: «Позовите Торкина, наконец. Надоели, скуливши. Позовите Тольку Торкина».

Его ищут с собаками по всей деревне, наконец, находят, и он, в чем был на рыбалке – с ведром в руках, босиком, в грязных брюках с завернутыми штанинами, в вильветовой ковбойке, с булавками, заменяющими сломанную молнию, с взъерошенной копной волос на голове, в которой запутался и никак не мог выбраться огромный шмель, сначала ставит ведро, а потом и сам запрыгивает на сцену.

И пошло-поехало… Толька стоял у микрофона, шмель жужжал. Толька шмыгал носом и разевал бесшумно рот. Зал заводился от одного его вида.

- Я рыбачил тут недалеко, за углом, - говорил Толян.- Сижу, гляжу – а они вокруг поплавка, с-с-сюки как акулы собираются. Одна какакула, вот такая…

Толян согнул руку и «отрубил» пол-руки.

Зал был загипнотизирован его нарочитым художественным враньем, которое было искусно подано как задокументированная истина.

- Вот она такая тварь и говорит, мол, - жрать хочу. Мотыля твоего мы на троих поделили – мало.

А сама гадина, пастью хлопает, гримасы строит, и клыки мне волчьи показывает.

Я говорю, мол, сам с утра не жрамши. Ничего не ловится.

А она, сволочь, плавником на башку мою кивает. «Вона у тебя на кумполе что-то такое аппетитное жужжит. Бросай в воду, или сам ныряй».

Я ладошкой так голову прикрыл… Действительно, жужжит. Это значит, жмель полевой. Ну, говорю, братан, - ты моя спасительная жертва.

А он мне, представляешь и отвечает: «Не выдавай, друг, я тебе еще пригожусь. Скажи – это у тебя в голове жужжит, после вчерашнего».

А сам все глубже зарывается в волоса. Жалко стало жужжика. А эта тварь видит, что я раздумал.., как сиганет. Еле увернулся. Так она прямо в ведро и бухнулась.

В зале шум и крики: «Покажи какакулу и жмеля».

Толька ерошит волосы пальцами, откуда из копны взлетает с жужжанием шмель и летит прямо в зал. А Толька достает из ведра огромную щуку, которая разевает пасть и говорит голосом Тольки Торкина: «Всех сож-ж-жру».

Только стоит и улыбается.  

Толян моложе Вовки на 3 года, но это не мешает их дружбе. Еще до той скандальной истории с публичным унижением, летними вечерами они любили прогуляться у здания общежития, горлопанили на всю деревню и во все легкие распевали народную песню «Летят утки», невероятно уродуя и мелодию и слова. Охотились в совхозных полях на перепелов. С Толькой было весело в любое время.

Прошлым летом он решил приударить за Вовкиной двоюродной сестрой Анжелой, приехавшей на отдых из Вологды. Но ему не повезло. Уж очень по-деревенски  выглядел Толька. Не причесанный, с выгоревшими на солнце волосами, неухоженный, в заношенной одежде. И миниатюрная Анжела, рафинированная горожанка изнеженная и капризная. «Куколка» - называл ее Толян. Оно бы и ладно. Кудряшки, носик кнопкой, гладкие щечки – ни дать ни взять – снежная северная Барби.

А еще Толян поведал однажды Вовке, что вот такие, невысокие и ладно скроенные, похожие на фарфоровые статуэтки, кукольные девочки, принадлежат к особому редкому типу слабого пола – «королёк». Что они имеют одну особенность физическую.

- Ну и какую? - недоверчиво переспрашивал Вовка своего молодого, но такого продвинутого по этой части друга.

- Вот, смотри, -  он показывал на себе, - у всех девок это место здесь, внизу, а у этих вот здесь – прямо, вверху.

- Это зачем ?

- Ты что ? Так удобней. На Востоке за таких женщин владельцы гаремов платят такие же деньги, как за арабских скакунов и даже больше.

 - Кто тебе такую чушь рассказал ?

- Да ты что ? Все пацаны об этом знают, и врачи говорили.

Но когда Толян  попробовал заговорить с Анжелой и пригласил ее погулять по деревне, она его жестко отмела:

- Мальчик, ты мне не интересен, иди умойся.

Ее глаза смотрели уничтожающе-презрительно…

- И чего ей еще надо ? – недоумевал Толян.

Толян стоял на улице у калитки. За это время, пока они не виделись, он мало в чем изменился. Он редко менял привычки.

Поздоровались.

- Что нового, Толян ?

- Да что нового ? Деревня, она и есть деревня. Пойдем прошвырнемся до общежития.

- А что там интересного ?

- Там девчонки новые.

- Из Белоруссии ?

- Ага.

- Поздно уже, не пустят.

- Пустят, я уже познакомился с Ларисой, она там главная. Ты не знаешь, Анжела не собирается летом к нам ?

- Вроде как собирается.

Толян заулыбался и тут же засмущался своего простодушия.

Когда они, удачно минув вахтершу,  вошли в комнату под номером 25 на втором этаже совхозного общежития, за столом сидели три молодые особы и местный 30-летний мужчина Горобец.  

Это потом уже Вовка обратит внимание на двух других. Первая - рыжая Лариса. Помимо молодости и темперамента, еще одним её преимуществом была обезоруживающая улыбка. Некоторое время Лариса училась в Минском театральном училище. И один из педагогов как-то сказал ей после, лежа в одной постели: «Если хочешь добиться чего-то в жизни, девочка – всякую дружбу, ссору, интригу начинай с улыбки. Она применима к любым условиям. Ты можешь забыть поесть, поспать, вовремя прийти на свидание. Как маму с папой зовут.  Но улыбку предъявлять на забывай никогда. До встречи, до знакомства. Еще до того, как ты назовешь своё имя. Даже если ты собралась кого-то убить – улыбнись ему. В расслабленное, не суетящееся тело попасть легче, чем в тело убегающее, дергающееся».

Так она со своей обворожительной улыбкой вошла первый раз в общежитие, с той же улыбкой наговорила комплиментов комендантше «Ах, Верочка Александровна, вы такая умница и  такая талантливая руководительница !.»

А потом с той же самой улыбкой за спиной «Верочки Александровны» организовала самый настоящий заговор против нее с подметными письмами, звонками с оскорблениями. В мирную жизнь общежития вошли склоки, ссоры, драки и даже случаи воровства.

В тот день, когда «Верочке Александровне» дали месяц на то, чтобы собрать вещи на выход, та зашла в комнату, где жили приезжие, попрощаться. Ларисочка Юрьевна с такой же добродушной, сахарной улыбкой спросила у подруг  и в присутствии бывшей комендантши:

- А чего же это у Верочки Александровны слезы на глазах. Что-то случилось?

Та вдруг застыла посредине комнаты, почернела лицом и наконец-то стала понимать, что с ней случилось, и кто был постановщиком этой ее личной драмы. 

И сейчас «Ларисочка Юрьевна»  ждала утверждения поселковым советом своего назначения на должность коменданта общежития. Впрочем, все в деревне были уверены, что в этой должности она долго не задержится. Большому кораблю – большое плавание.

Ларисочка Юрьевна – прирожденный организатор и управленец. Это она навела порядок сначала в комнате, а потом в общежитии. Она и себя сделала объектом этой придуманной системы. Комнату разделили на две части. В большей ее части девчонки спали. Если кто-то приходил поздно – он вынужден был ночевать в малой части, отгороженной шифоньерами, ширмами, занавесками. Там стояла кровать, обеденный стол, пара стульев, трюмо с косметикой. Это отделение назвали «Камчатка».

Но поскольку именно Лариса чаще всех полуночничала, а то и вовсе не ночевала дома – она и прописалась на «Камчатке». Ненасытной в любви, Ларисе не хватало времени на свидания за пределами общежития. И тогда она приводила любовников в комнату, и кровать на Камчатке время от времени жалобно стонала и повизгивала всю ночь от телодвижений сладкой парочки.

Казалось бы, это «слабое место» новоиспеченной шефини общаги любой из девчонок, пострадавшей от улыбчивой комбинаторши, можно было легко превратить в оружие мести, Но никто не рискнул. Все успели привыкнуть, и даже рады были, что кто-то берет на себя ответственность за их судьбы.

Под свои такие очевидные человеческие потребности Лариса устроила еще одно помещение, которое держала на случай «форс-мажора». Его назвали «сушильная». Якобы для сушки белья в дождливый период. Здесь были для виду протянуты веревки крест-накрест из угла в угол. Почти в самом центре стояла раскладушка, два стула.

Ключ всегда Лариса держала при себе. Так что белье здесь сушила одна Лариса, ну разве что на пару с каким-нибудь новым ухажером. И, поскольку Лариса некоторым образом зависела от благорасположенности своих подруг, то им тоже можно было пользоваться этим ключом, но с точным соблюдением оговоренного расписания.

Еще одну девушку из комнаты номер 15 можно было описать одной фразой – «она молчала». Тихая, задумчивая, с чистым белым лицом, украшенным всплывающим румянцем,  со взглядом карих глаз, то и дело упирающимся в пол, с непременным платком, повязанным по-монашески. Полненькая, аппетитная с виду, но какая-то пресная, абсолютно равнодушная к комплиментам, не откликающаяся, ни на громкие голос, ни на ссоры. Просто – готовая кандидатка в попадьи. Но священнослужителей рядом видно не было.

Когда Вовка в сопровождении приятеля вошли в комнату, он скользнул взглядом по студню застывших глаза Лидии, укололся о пронзительный и, испытывающий взгляд Ларисы, а дальше…

А дальше он растерялся. Эти глаза он видел много раз на страницах своих журналов, застывшие, замершие. Но тут эти глаза словно ожили и оживили его. Он потерялся. Не знал, куда девать руки, разучился ходить, говорить. Его бил озноб. Он испугался этого своего состояния.

Спроси его – как она выглядела ? Какие у нее глаза ? Худенькая, в теле ? Роста какого ?

Вовка не смог бы ничего на это ответить. Он был – одно сплошное, размером в метр 78 см. чувство. Словно он шатался все это время по бескрайним просторам крымских степей. Шел налево, шел направо. Шел бесцельно, шел с какой-то целью. И вдруг попал в эту небольшую комнату и понял: вот куда он шел. Достаточно было только глянуть в эти глаза.

Только, как ни в чем не бывало, снял свою вечную ковбойку, сел за стол и предложил:

- Сдавайте на шестерых.

Играли в подкидного. Потом в переводного. Толян время от времени толкал его локтем в бок:

- Ты чего ?

Ничего. Он смотрел как бы мимо, но видел ее.

Ее звали Надежда. Рядом с ней сидел красавец Горобец.

Он совсем не обращал внимания на то, что Надежда кладет карты невпопад, пропускает ходы, что Горобец то и дело приобнимает ее за талию, а потом что-то шепчет на ухо, а то берет карту из ее веера и кладет на стол.

Когда Вовка стал 20-ти кратным «дураком», а Надежда 15-кратной «дурой», решили прогуляться.

Моросил противный мартовский дождь. По расхлябанной дороге они пошли в сторону автобусной остановки. Лариса, Лида и Толян ушли вперед. 

Горобец в своем бостоновом темно-синем костюме, болоньевом плаще, темной фетровой шляпе был неотразим и на свету, и при неярком свете фонарей.

Он придерживал Надежду за талию на скользкой дороге и с высоты своего могучего роста неодобрительно посматривал на Чикина, понуро бредущего рядом.

Вот Горобец наклонился к Надежде и игнорируя присутствие свидетеля, громко произнес:

- Надь, я завтра собираюсь в Симферополь. Машину уже пригнали. Так что, будь готова – поедем смотреть вместе. Ну ты чего такая пришибленная ? Другая бы на твоём месте прыгала до потолка. Я не люблю этого. Я ей и машину, и квартиру в городе. Готов в свой дом ввести. Иду поперек воли родителей. А она молчит. Вчера же все решили. Слышь пацан, - он грубо толкнул Вовку в плечо, так, что тот чуть не упал, - у нас тут семейное дело, мог бы сообразить давно уже. Чего прилип ?

Вовка Чикин очнулся. «В самом деле, чего тут путаться под ногами у молодоженов ?».

Он сделал широкий шаг вперед… И вдруг почувствовал, как мягкая теплая рука схватила его руку и бережно, но твердо осадила его…

Так под крымским дождливым небом, под порывами крымского промозглого ветра, темной крымской ночью, среди крымской грязи и хляби родилась и окрепла эта обыкновенная любовь двух молодых людей.

Правда, не все было так  радужно. И еще целых 3 недели, приезжая в деревню из своего Бахчисарая, он увозил обратно не только сладостные ощущения на своих губах от прикосновения ее губ, ее рук, но и болезненные ощущения от прикосновения других рук, а также синяки под глазами, ушибы на теле.

Но как-то вдруг, неожиданно Горобец пропал с горизонта и в их жизни установился полный штиль.

- Надь, - спрашивал он ее позже, когда они уходили в сушильню и там стояли у стены среди влажных простыней, наволочек и женского белья, - ты же меня увидела первый раз тогда. И вдруг решила так… Ты же меня совсем не знала, да и сейчас не знаешь еще… Вот Горобец.. Он такой солидный, серьезный.., богатый.

- Ну, уж, - отвечала Надежда, - целуя его прямо в нос, в глаза, в губы.- Для этого совсем не нужно смотреть долго. Я увидела тебя первый раз и поняла: - это мое. Моё, моё, моё… Ты понял, дурачок ? А Горобец еще найдет себе, и не одну. Я уверена.

- Вот и у меня тоже самое....- только и ответил Вовка.- Но как-то странно всё… С ним бы ты жила, как у Христа за пазухой. А со мной…

В общем, скажем от автора, как в старину говорили: - исполать вам, молодые. И будет путь жизненный вас прост и ясен, если вы сами его не усложните.

В ту ночь Вовка и Надя сильно припозднились. К полуночи в шиферную кровлю автобусной остановки, где они сидели и разговаривали о жизни, любви, книгах и людях, забарабанили крупные капли весеннего дождя.

- Похоже – дальше будет хуже.

И они пошли по дороге к общежитию. Пока шли промокли до нитки.

У двери стали прощаться.

- Я поб-б-бегу, а то простужусь, а ?

- Я тебя такого не отпущу. Пойдем поднимемся, там обсохнешь – потом и пойдешь. Только, тихо, не шумим, не топаем.

В комнате было темно.

Надежда коснулась губами его уха:

- Похоже, нас отправили на Камчатку. Ну и хорошо, никто нам не помешает.

Из-за искусственной перегородки слышалось мерное посапывание Надеждиных подруг.

- Так, я сейчас переоденусь, потом поставлю чайник. Там немного коньяка есть – профилактику проведем. Ты снимай мокрую одежду, я повешу на батарею. Вот тебе мой халат. Бери, бери – у меня еще есть один, теплый.

Сидели рядышком, борясь с ознобом, пили чай с коньяком.

- Вов, - сказал Надежда, - сонным голосом, - меня что-то сморило,  я прилягу, а то мне, хотя  и не на работу завтра, но я хотела постируш.. устроить.

Она легла под одеяла и отвернулась к стене.

- А ты, как хочешь. Можешь рядом посидеть, можешь прилечь рядом, только тихо – сильно не скри…

- А может мне лучше – домой.

- Не-е-е, я тебя не отпу… Все мокр…

Он, как воспитанный молодой человек, постарался как можно дольше держаться в роли то ли охранника, то ли дежурного. Сначала на стуле, потом на краю кровати, рядом с засопевшей Надеждой.

Сгущалась ночь, тяжелела голова – от усталости и коньяка.

И наконец, он сдался  и прилег рядом . Кроватные пружины угрожающе заскрипели.

Сначала его сморило. Потом вдруг он как бы очнулся, потому что осознал свое такое опасное положение, грозящее скандалом, если вдруг кто-то из девчонок за перегородкой захочет пойти в туалет.

Прошло еще какое-то время.

Вдруг Надежда повернулась, придвинулась и обняла его. Она лежала рядом и дышала влажно и соблазнительно, почти касаясь губами его лица, слегка то ли постанывая, то ли бормоча что-то, прямо ему в щеку.

Это было мучительное испытание, не привычное для него.

Опять потянулись томительные минуты.

Вот она снова повернулась и легла на спину, захватив своей рукой его правую руку и опустив на свой живот. Волна живого тепла, исходившего от обнаженного тела под байковым халатом, сначала прошла сквозь левый бок, а потом и накрыла его с головой.

«Что это? - пронеслось в его. – Это она нарочно ? 

Он вдруг понял, что ему доверились, его допустили к сокровенной тайне. Ему вверяют и судьбу и жизнь. И надо было что-то с этим делом.

В нем странным образом сошлись два ощущения, два противоположных состояния: перевозбуждение и расслабляющая усталость. Это было необычное, новое состояние.

«А если она просто спит безмятежным  сном? Доверившись ему. Как спят дети. Как спят ангелы.  А он возьмет и… А что, собственно, и...? Что он может ? Да ничего. Может поэтому, она уснула так быстро ?

И тогда в Вовке снова проснулся дар исследователя. Раз приспел такой момент, такой случай, то почему бы не воспользоваться и самому понять кое-что в этой женской физиологии. А то одни красивые картинки рисуют, лишь раззадоривая, разжигая воображение, которое чаще всего уводит от реальности в мир фантазии. А другие – схемы, реалистически рисунки, где все вроде натурально, но очень упрощенно.

Перебарывая приступы лихорадки, преодолевая боль в паху, он дрожащими руками стал расстегивать пуговицы на халате, опускаясь сверху вниз. На это ушло около получаса, потому что делал он это медленно, готовый в любую минуту вскочить с кровати и заявить что-то вроде - « оно само».

Дело было сделано.

«Спит, или не спит? Можно, или нельзя?».

Он решил проверить. Если что- скажет: мол, ему пора. Погладил чудесные шелковистые волосы… Тишина. Провел пальцами по гладкой коже высокого лба… Постучал аккуратно двумя пальцами… Нет реакции. Вот брови, слегка подведенные тушью. Погладил. Глаза… Закрыты. Веки под руками не дрожат. Спит…  Слегка прижал кончик носа… Потом зажал его и подергал… Тишина. Вот губы… Поцеловать ? Поцеловал… Ответила ? Показалось ? Показалось. Для верности указательным пальцем несколько раз тронул струну нижней влажной губки. Улыбнулась ? Показалось? Показалось. Вот шея с пульсирующей веной с правой стороны. Поцеловать ? Поцеловал. Вздрогнула ? Грудь вздымается. Дрожит всем телом. Или показалось ? Вроде – показалось.

Тут Вовка то ли устал бояться, то ли притупились его мысли и чувства, но уже спокойно, хотя и бережно стал потихоньку разворачивать драгоценную поклажу, освобождая ее от халата.

Он касается рукой обнаженных плеч, опускается вниз по груди, к животу, трогает пупок. «Пупок как пупок, ничего необычного». А когда рука оказывается на животе, замирает. Снова его настигает волнение.

«Вот сейчас что-то случится. Сейчас откроется главная тайна всего». И он представил себя обладателем этой тайны. И понял, что это будет уже скучно. Одно дело постигать тайны в книгах, которые полны намеков и недомолвок. И другое – самому, как акушеру копаться в ней, в этой тайне. Он испугался, что открытие это превратит его в циника. А циником он быть не хотел.

Но вот уже под его руками ее полные бедра. Между ними поскрипывают курчавые волосы. И…

«Что такое ? А где же… Водит руками по коже – вверх, вниз. Погружает руку в проем между бедрами. И не обнаруживает «того места», о котором он так много читал в книге «Акушерство», которое угадывал на полотнах знаменитых художников, о котором, наконец, слышал от пацанов и того же Толяна.

«Внизу» и «прямо». «Прямо» и «внизу». Да нет ничего вообще.

И вдруг он цепенеет. «Она – инвалид - звенит в голове! - Не могла сказать прямо, боялась и поэтому устроила этот эксперимент».

Вдруг в памяти всплыло одно воспоминание… Однажды лет 7 назад он заболел ангиной. Держалась температура. Пришла местная врачиха, умная, образованная, деликатная тетя Нина Косько – жена управляющего отделением. Они с мамой долго о чем-то говорили, но в памяти осталось две вещи. Одно – это то, что у него плохая  носоглотка, которая будет все время воспаляться. И второе – случается порой такая болезнь мочевой системы, когда она совсем отмирает, и поэтому врачи вставляют больному в бок трубочку, через которую все и выходит.

«Все-таки память у меня всегда была в порядке. Но это ладно. А мне-то что делать ? Что же она ? Зачем же..? Я-то здесь при чем ? Это не моё».

А дальше произошло непредвиденное. Он неожиданно для себя вскочил с кровати, так, что так злобно взвизгнула, схватил в охапку с батарею свою сырую одежду, туфли, выскочил в коридор, и падая, вставая на карачки, кое-как натянул мокрые штаны, рубашку, пиджак прямо на халат, слетел кубырем по лестнице со второго этажа, рванул щеколду, так что вахтерша заорала: «Ой, батюшки, держите !»; выскочил на улицу, поскользнулся, упал в лужу и понесся по ночной деревне к дому, не обращая внимания на апрельский дождь, ветер и грязь…

И вот прошло два месяца…

И как будто ничего не было в его жизни. Только какие-то жуткие сны тревожили его по ночам, и тоска окутала его сердце, словно наказывая за какое-то прегрешение, которое он не осознавал.

Когда он, наконец, после завершения очередного учебного года в техникуме, приехал на каникулы, мать встретила его тем же ворчанием и жалобами на свое одиночество, на то, как трудно ей одной содержать огород и сад. «Этот в Керчи, ты в Бахчисарае. Я же женщина, как мне управляться с хозяйством ? Подумайте вы». «Ну, ма, - спорил он, - не надо было меня пристраивать в этот техникум. Какой из меня строитель ?». «А кто из тебя какой? Никто. Дак, хоть матери помогай. Скоро ведь, в армию уйдешь».

Как-то за ужином разговорились о деревенских новостях и Вовка спросил:

- А эти девчонки из Белоруссии, еще здесь?.

- Ты бы о матери больше думал, а не о девках. Двоих я вижу, а ту, саму красивую из них нет… То ли болеет, то ли уехала.

Сначала он испытал облегчение, потом тоска сжала сердце.

- А Толька Торкин ?

- Твой друг поступил учиться куда-то в Москву, на артиста. Его даже по телевизору показывали. Такой стал красивый, интеллигентный.

Вечером он решил развеяться и отправился к деревенскому клубу, где с этого лета специально для студентов, помогавших с уборкой урожая, устроили  танцплощадку, где молодежь танцевала под проигрыватель. Старый покосившийся забор вокруг цементного круга, фонарь на столбе и рой мошкары, летящей на гибельный свет. Время от времени из темноты на светлый круг выходили пары и под музыку вяло танцевали, занятые больше разговорами, выяснениями отношений.

Вовка специально встал за забором, так, чтобы на него не падал свет от фонаря, а он, наоборот мог видеть все, что происходило на танцплощадке. Здесь было много знакомых еще с детства, но с некоторых пор ему с ними было уже не интересно. К тому добавилась еще одна причина…

Ему было скучно и тоскливо. Что-то безвозвратно ушло, чего-то он то ли сам лишился, то ли оно прошло мимо. А что именно – он даже боялся представить, или угадать.

В тот момент, когда он тяжко вздохнув, уже собрался уходить, он увидел, как один из незнакомых молодых людей, по виду – приезжай, выводит под локоть из темноты миловидную девушку, которая шла опустив голову, не глядя перед собой и не обращая внимания на своего партнера. Он что-то говорил, шутил, улыбался. А она только качала головой и никак не реагировала на его попытки развеселить её.

И как не раз уже было с ним, Вовку накрыла волна одновременной тревоги и радости. Это была она – и это его обрадовало. Но с ним было его воспоминание – и это омрачало его радость.

Вдруг кто-то из темноты, перекрывая голоса, звуки музыки, крикнул через всю танцплощадку:

- Вовка, Чикин! Здорова, бахчисарайский Хан-Гирей !

Это был Толян, его голов. Это были его манеры.

Надежда сначала посмотрела в сторону кричащего. Потом перевела взгляд в том направлении, куда смотрел Толян. Долго стояла и смотрела в темноту, где прятался за забором Вовка, только что испытавший при ее виде по своему обыкновению и радость и страх.

Опять опустила голову, поникла и ступила в тень.

Он оказался в безвыходном положении. Надо было объясниться, или ему пришлось бы вечно прятаться по темным углам.

Он нагнал Надежду у того места, где река снова поворачивает к селу, и  где сама вода почти была не видана из-за густых кустов и зарослей осоки.

- Здравствуй Надя, сказал он.

- Здравствуй, с приездом.

- Спасибо, как живешь ?

- Живу понемногу, вот домой собираюсь.

- В Белоруссию ?

- Да. А ты как ?

- Да так… Скучновато как-то

- Отчего же ? Девчонок разве мало в городе ?

- Да не знаю… Что-то так, не знаю даже…

- Ты как будто жалуешься ? Сочувствия ищешь ? Что, быстро надоедают ?

-   Да нет, ты меня с кем-то путаешь. Я не ходок по этим тропинком.

- Хм, зато бегун на длинные дистанции. Еще какой. Никто даже не успел опознать.

- Ну ладно, Надежда. Для меня это было так вдруг. Никогда с этим не сталкивался. Сказал бы сразу, я бы наверное, потихоньку привык.

- Как с тобой тяжело все-таки. Все какими-то загадками говоришь. Намеки какие-то. Что-то тебе про меня насплетничали, а ты и веришь.

- Ну я такой, какой есть. А ты зачем из всего этого тайну сделала ?

- Из чего этого ? По-серьезному у меня ни с кем ничего не было. Думала – с тобой будет. А ты вон бежал, ночью без трусов, позорник. Все, ладно, насильно милой не будешь. Прощай…

- Подожди, последний вопрос. Все-таки, почему ты меня не предупредила, что у тебя… ну, со здоровьем такие проблемы ?

- Что ? Тебе кто-то наплел, что я больная ? Чем ? Венерической болезнью ? Да?

- Да нет… Ну, что у тебя нет этого, этой… Ну системы… Что трубка у тебя в боку.

- Я ничего не понимаю ! – закричала она паническим голосом и заревела. – Скажи – что тебе обо мне наговорили. Я должна знать.

- Да, никто ничего мне не успел про тебя сказать, - кричал он. – Я тогда ночью, когда ты спала, ощупал тебя всю с ног до головы и обнаружил, что у тебя нет этого, этой. Вот у меня есть это, - Он накрыл ладонью свой пах.-  Я и понял, что ты – инвалид, что у тебя болезнь мочеполовой системы. Что тебе трубку вставили в бок. Ну, испугался и, расстроился и разозлился на тебя. Что ты мне заранее не рассказала.

 Она вдруг дико захохотала. Она хохотала и хохотала, то приседая, то вставая опять. Он, было, решил, что она сошла с ума.

Он стоял рядом болван-болваном и ничего не понимал.

Наконец она успокоилась, вытерла слезы, поправила волосы. Подала ему сумочку.

- На-ка подержи, мне надо одежду поправить. Не смотри за мной.

Она скрылась в густых кустах.

Прошла минута, другая.

- Ты где там ? Помочь может ?

- Да, - послышалось из кустов. – Помоги мне застегнуть – не получается.

Он пошел на ее голос. Трещали ветки, били его по лицу.

- Я здесь, сюда. Стой, стой, куда ты? Растопчешь ведь.

- Ты что, сидишь ? – сориентировался он на ее голос.

- Да я зацепилась здесь, пока переодевалась, помоги отцепить крючок. Дай руку свою, присядь рядом.

Он присел и доверчиво протянул ей свою руку.

Она потянула его руку вниз, он чуть не упал.

- Ближе, еще ближе, - шептала она каким-то нетерпеливым и раздражительным голосом.

И в этот самый момент в ладонь его руки ударила тонкая и горячая струя.

- Что это, - заорал он испуганно.

- Дурак, недотепа, недоросль- кричала она в ответ. – Вот она, на месте. Она никуда не девалась, - и все тянула его руку к себе под подол, откуда только силы взялись. – Я тебя люблю, придурок. Я никакая не больная. Это ты больной на всю голову, свою дурную !

 

 

 

 

 

 

   

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.