Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 30 (бумажный)» Проза» Струны (цикл миниатюр)

Струны (цикл миниатюр)

Добровольский Александр 

Александр ДОБРОВОЛЬСКИЙ СТРУНЫ (цикл миниатюр)

 

ЛОДКА


 

Трое лежали на кровати: мужчина, женщина, девочка.

Женщина чутко обвивала и руками и ногами мужчину, вплетаясь между обнимающих ее – его рук. Эти руки нежны, настойчивы и постоянны – так держат голубя – Голубушку – так держат драгоценную вазу, которую однажды нашли разбитой, – а потом не дыша склеивали черепок к черепку, так что места склейки казались продолжением вен и аорт, пульсировали вместе с пальцами. Так бутон – лепесток к лепестку.

Женщина спала, ее дыхание ласково-горячо гладило его щеку, касалось до мочки уха, напитывало подушку. Она спала, поднималось и сникало ее плечо, волна тепла искрила волосами, расходилась внутри нее до пальчиков ног и возвращалась; ноги и руки временами продолжали движение по его телу, ища более укромной близости. Она то обжигала его, то дарила прохладу – все в наитии сна. Мерное трепетание ее, сообщаясь окружавшей их полутьме, казалось, делало тьму светлее, выводя на чистую воду белую как простыня ее изнанку.

Девочка металась – не быстро, тревожно – а временами, медленно, в поисках уютного удобства. Ей бы хотелось оказаться между мужчиной и женщиной – улечься в средоточии их взаимного плавного тока – наконец девочке удалось просунуть ручонки, обняв шею женщины вместе с рукой мужчины. Мелко вздрагивая, как растрепанный зеленый листочек, она успокоилась.

Мужчина не спал – тихо, бережно и осторожно не спал. Ладонь женщины сейчас мерцала где-то возле подбородка, источая легкость и свежесть. И поэтому – а может, и потому, что перед его глазами прокручивалось серое кино прошлого, вспыхивая на настоящем, – по векам мужчины тихо сползали невольные, осторожные слезы. Облегченно вздохнув про себя, что они не стекли ниже щек, через щетину до подбородка – не вспугнули сладкую ее ладонь – он тоже уснул.

 

ПЕЙЗАЖ

 

Ветер стихал, листья слипались – деревья становились грубыми серо-зелеными комьями, которые готовы были покатиться в небо.

Небо к горизонту было синим и гладким, а выше сгущалось дымчатой фиолетовой массою, тяжелой и вместе с тем невесомой – ибо оттуда зеркалисто лучились звезды.

Под их радужным дождем стояла скамейка, а чуть поодаль – человек, который смотрел на скамейку.

Присядем, подышим вместе с ним тайной этого вечера, прикоснемся к упругому занавесу.

За деревьями по шоссе прошуршит шинами, просветит мимолетной улыбкой скромненькое такси.

 

РУМЯНЕЦ

 

Лила поднесла розу близко-близко к губам. На губах заиграла с румянцем улыбка – как будто это роза пылала и светилась: отблески и блики играли на лице. А солнечный свет падал и падал – такой обычный.

И кожа щек не порозовела, нет – этот румянец сквозил изнутри, жаром напрямик, улыбка дрожала совместно с крыльями сердца. Только казалось, что щеки и губы кричат.

Так хотелось смущенно спрятать, завернуть свою внезапную красоту в красоту подожженной розы.


 

СВИДАНИЕ

 

Отрезок дороги, немного дальше, с обеих сторон – два многоквартирных, более широких, нежели высоких, – дома, в крапинках осенне-желтых окошек.

Двое стоят близко-близко.

– Костер! – произносит вдруг она, делая жест рукой. Он отводит взгляд от ее лица в тусклом ореоле непослушных волос, успевая за движением руки.

– Где? – это о теряющемся в полумгле отрезке дороги. Шарит. – Я не вижу костра.

– Костра нет. Здесь должен быть костер: – она.

Вдвоем молча знают, как костер, два мгновенья помедлив, взмывает в небо.

 

САМОЕ ВАЖНОЕ

 

Трогательно наблюдать за тем, как девочка собирает букет из опавших (или – выпавших), – желтых, багряных, золотистых – листьев. Пытается удерживать этот слишком пышный хрустящий ворох – пожадничала от щедрот осени – а в нем уже тихохонько шуршит ветер, заигрывая с нею. Словно дергая за косички. Кстати – помнишь? – в опавших листьях живут «шелестята».

Еще трогательнее наблюдать, как почти такой же букет собирает пожилая – «серебряного возраста», как правильно сказали бы в Японии – дама. Или старушка – волосы действительно цвета то ли серебра, то ли первого инея на грядках. На фоне дрожащего яичницей солнца и листьев как посверкивания его в осколках воды. Что-то в этом есть от кухни.

Но как обозначить то чувство, которое возникает, когда этот милый «божий одуванчик», вместо того чтобы торжественно уйти с букетом, как уже ушла девочка (словно корабль со слишком уж несуразно большими охапкой-парусами), не уходит – а вдруг возвращает осени ее дары: выкладывая из них узоры-орнаменты на ближайшей бетонной тумбе?

А самое главное: какое при этом чувство у старушки??

 

ПАУЗА

 

…Он вдруг поймал себя на том, что его лицо, улыбаясь тете, старательно перенимает неуверенные линии ее морщин. Так одной рукой хватают и хватают воздух, пытаясь поймать муху.

От этого его внешнего мимического уподобления ей – дань родству и моменту любования им, этим родством, – два лица были сходны между собою как два белых фонаря в ночи. Улыбнулась тетя.

 

ЮККА

Посыпалась известка с потолка – словно запорхали снежные бабочки, и тут же намертво упали. И дрожали снежинки в окне.

А юкка – Юкка – молчала. В своем горшке, что она думала о хозяине?! Что он придет. Изумрудною звездою она держала свои листья, подобные острым лучам. Казалась себе хозяйкою. Ведь в комнате больше никого не было.

Хозяин знал. Знал, что бабочки падают. Знал, что листья его цветка изгибаются в поисках солнца. И ставил Юкку себе в пример. И знал, что самый длинный лист Юкки изогнут к дивану, на котором он спал.

В окно свешивались золотистые березы. Юкка спала. В ее снах порхали золотые бабочки с фиолетовым ободком. Кружились мысли хозяина.


ИСКРА

 

Кусты заигрывали с ней, распахивая перед нею мерцающие маяки своих тонких кровей: так павлины распускают дерзко хвосты. Ш-ш-ш. Такие игрули.

Здесь кусты отбрасывали простые шахматные тени. Там, где она успевала бродить, пока тело делало шаги (миг, когда одна нога словно висит над глыбой пустоты) – золотые, за неимением лучших красок, пятна кустов-павлинов пружинили под нею, и вставали во весь свой нездешний рост цветущие души. Среди них, вероятно, были и души (дуновения) людей (коконы тел пылились в комнатах).

Других людей в это же скользкое время пожирали голубые экраны. «И это нормально» – думала она. За ее спиной время распрямлялось.

Фонари, кругами света щурясь, то ли сочувствовали, то ли завидовали ей. А она несла сквозь свет свою улыбку.

И кусты радовались ей, ведь эта улыбка привлекала к их миру новые лучи, свежие лучи. Души мелькали, души впускали, позволяя возникать. И она возникала – со своими цветами. Словно и не думала возникать, но просияла.

Асфальт бы гордился.

ШКУРА

 

Небо висело, набрякнув иссиня-фиолетовой сливой. Как будто за ним, кроме неба, еще что-то было.

Я люблю тебя, друг мой. Я люблю тебя.

…Каким-то светлым чудом цепляясь за серебристый гладкий воздух, качался возле подъезда невесть как расцветший в середине ноября белый цветок. Словно в ответ на невысказанную, несказанную просьбу. Крошечное, примятое первыми смерзшимися снегами единственное в этот затянувшийся миг «да» вселенской земли – возможно, приподнятое уже, казалось бы, иссякающим «да» человека внизу.

Лепестки цветка были как узкие полоски бумаги, только теплые. И мягкие, с отпечатками пальцев.

Рядом – силуэт человека, странным образом напоминающий воткнутую в землю и забытую на отдых лопату.

ЯРЧЕ ВОЗДУХА, ТОНЬШЕ ПЕРА

 

Дедушка старательно отхлебывает из железной темно-зеленой эмалированной кружки. Рывками ходит кадык, и шея производит то же впечатление, что вареное куриное крылышко. И все же синеватая щетина и выпирающие вены придают питью некую таинственную торжественность, излучаемую таким простым усилием: удержать, глотнуть. Четыре блестящих шара железной больничной кровати.

Я покажу дедушке самодельный катер – около шести сантиметров в длину, а в каюте есть и штурвал, и оклеенные пушистой тканью сиденья. Дедушка всмотрится с прищуром, вдумчиво повертит в руке и чутко схватит детали. (Уже лежа, принакрытый куцым одеялом.) Одобрит название – «Молния». Он уже знает, что умрет, скоро. И опять глубокая торжественность в этом усилии дедушки, во внимании ко мне и моему катеру; не будь его любви к морю, не было бы и катера. Так же и мать мою притягивают корабли.

Суть не в том. Единственному из всей семьи, дедушка только мне скажет, что не выйдет отсюда, умрет – мол, не расстраивайся, внук, не жалей обо мне.

Назавтра, когда позвонят из больницы, я уже буду все знать и сделаю вид что сплю. И в этом моем усилии наедине скажется таинственно та же торжественность.

У гроба отец научит меня: «Попрощайся… Мысленно…»

 

ЗОЛОТОЕ СЕЧЕНИЕ ПАМЯТИ

 

Начинался вечерний фильм. Выключали лишний свет. Из-за перегородки выходил дедушка, и ставил стул для бабушки. Потом и свой.

А может быть, только свой – остальные помещались на диване. Во всяком случае, мне сейчас вспоминаются именно это его движение и стул. Придвигая его громко к дивану, он как бы ставит точку, собирая всю семью. Сейчас это выглядит как ритуал – фильм же только: предлог.

Допустим, бабушка сидела на диване, а дедушка – на стуле. И все-таки, дедушка ставит стул для бабушки – хотя бы в моем умозрении. – Чтобы подчеркнуть мягкие очертания слагавшегося круга, единение.

Танец-игра одного-двух стульев. Бабушке довольно, что мы все вместе смотрим фильм. Или всегдашние новости. Что мы собрались рядом, вокруг нее. А дедушка придвинул стул.

Так память стремится к золотому сечению. Видит себя со стороны драгоценным светоносным кристаллом и просит огранки. Замечаю, что заботит память и ее алмазная решетка – то есть чтобы тайные, подводные связи между узелками явлений всплыли, обрели четкость и яркость смысла.

И возможно, смысл этот корнями уходит больше в будущее, нежели в прошедшее. Может быть, память – это чувство того времени, которое и не прошлое, и не будущее, а вообще: целого времени.

Тогда понятно, почему с какою-то инстинктивною тщательностью занимаются памятью старики и больные.

Легкий, черно-коричневый с проседью истертого лака и проглядывающим кое-где светлыми пятнами деревом, – стул: вишневая косточка.


БУКЕТ

 

Агуша – лягушка. Растопыривает лапы по воде, когда звучит музыка. Волны становятся – гладью зеркала. И она – парит. Всеми бородавками, перепончатой кожей. Ловит сумкой тела волну. Впивается в музыку, распластавшись на хрустальной воде. Подрагивают лапы.

Самец плескается где-то ниже. Он – беспокойный. Вдвое тоньше самки. Не находит себе места. Впрочем, это не значит, что он не чувствует музыку. Вполне возможно, что его беспокойство равнозначно ее покою.

…Она сверкнула на меня глазом, и в нем просиял рубин. Рубин держал мысль. И мысль эта отдавалась в моем сердце. Я протянул Агуше палец – погрузив рядом с ней в чуткую воду. Немного липкую. Должно быть, от музыки.

Я чуял – теплилась ее мысль, соединяя наши взгляды. Сиял рубин. И она взяла мой палец своей перепончатой лапою. Дотронулась. Посверкивая глазами. Между нами блистал какой-то высший ум. Он пронизывал и меня, и Агушу, и не было в нем разницы между человеком и лягушкой. Ладошка Агуши.

Кто измерит эти расстояния?! Между ее лучащимися очами и моими, между тем что приоткрыло нас друг другу и нами самими? Светло и тепло от этого вопроса, ибо он больше ответа: есть ли они?

Сейчас, когда я записываю эту встречу как человеческое достояние, как знак того что прожитое не напрасно, у меня на столе лежат кусочки фольги. Они колеблются от каждого большого движения. Даже от воздуха.

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.