Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 25 (ноябрь 2005)» Проза» Окаменевший лес: вид с птичьего полета

Окаменевший лес: вид с птичьего полета

Дмитриев Алексей 

 

* * *
… О существовании Хамфри Богарта я узнал от своего приятеля Гены, который был человеком не просто восторженным, но чересчур – и именно потому, наверное, потом и сошел с ума, ровно в день смерти кому-то дорогого Л.И. Брежнева…
Дорогой… Нет, его никогда на аукцион «Сотсби» не выставляли, а потому точной каталожной цены на него и было, но просто принято так было говорить: «И Вам, дорогой Ильич – лично…»
Ну, я к словам не цепляюсь, но помню письма в той же газета «Правда»: она у меня в туалете порванная на квадратики лежала в чем-то, похожем на рваную авоську – и я там от скуки читал эти самые письма: от шахтеров Адыгеи, оленеводов Подмосковья, первоцелинников с Амур-Дарьи…
И во всех письмах было это неизменное:
- И Вас, дорогой Леонид Ильич – лично!
Я б еще понял, если бы его так матом посылали – лично! Но нет – благодарили за что-то, и всегда в самом конце письма… Я так и видел: скромные строители коммунизма, которых к Кремлю и на пушечный выстрел бы никто не подпустил, писали слова благодарности, и не просто, а лично – человеку, который лично даже и не подозревал об их существовании… Но – ладно, я ж говорю – если где и была чистая мистика, то только при Советском строе: там же она и осталась…
О смерти Брежнева догадались все, когда по ТВ начали гонять классическую музыку без перерыва, и такую все музыку надсадную, что – хоть вой… Наверное, этого и добивались – чтобы мы все выли… Думается, вот – что в народе, как у собаки Павлова, Партия условный рефлекс вырабатывала на классическую музыку по ТВ: как увидел и услышал – так сразу вой и чуй душой неладное…
Но у меня вот телевизора не было, и потому почти до полудня я пребывал в блаженном неведеньи относительно того, что в стране мы лишились «дорогого Леонида Ильича – лично…»
Наверное, тут бы он предпочел бы, все же, гикнуться – не лично, а чтобы кто-то другой из Политбюро за него взял эту неказистую роль… И – я так догадываюсь – он шептал заклинания и мантры утраченных цивилизаций, исполнял ритуалы Вуду – короче, пытался продлить свою жизнь в обмен на скорую смерть его сотоварищей…
Ясное дело, что ни хрена хорошего у него не вышло, кроме плохого…
Ну, да: и себе жизнь не продлил, но зато всем остальным изрядно дни их на земле укоротил, о чем я потом регулярно узнавал все из той же газеты «Правда» которая так старательно порванная на квадратики, висела на гвозде у меня в туалете в некоем подобии рваной авоськи… Хотя, может именно на этих волхованиях антипартийных Вуду, и был замешен крах несгибаемого КПСС?..
Часа в два дня мне вдруг позвонил Гена.
- Ты знаешь, что случилось?
Я не считаю себе человеком очень прозорливым – однако и не хочу скрывать, что обладаю некоей интуицией…
- Ну, я думаю, что у тебя появились три рубля, которые ты хочешь срочно со мною пропить?
Гена по теме не ответил, но вдруг, сбиваясь на шепот, сказал:
- Приходи срочно к «Речному вокзалу» - к пивному ларьку. Ты иди – а я уже стою в метро – и, считай, уже еду.
И в трубке заныли короткие гудки…

* * *
Я жил тогда неподалеку от этого вокзала, на Фестивальной улице, так что быстренько собрался и пошел себе неспешно, думая о том, что странный Гена сегодня какой-то, но встреча у пивного ларька означает мою полную правоту о наличии у него трех рублей…
И эти три рубля мы сейчас и просадим, прикупив засохшую, как вобла, скумбрию – якобы горячего копчения, и много бутылок пива – «Жигулевского», хотя и прокисшего, но не разбавленного…
Ну, да - поскольку оно будет в бутылках, а не в разлив: а в бутылках разбавить пиво можно только на заводе, что там уже давно и сделали, а в ларьке по второму разу его разбавить просто нереально… Короче – вот она, красивая западная жизнь!
Я бы не сказал, что встретил очень много прохожих на Ленинградке, но кого и встретил, те не показались мне ни удрученными, ни веселыми: вообще их лица никак не притягивали мой взгляд, а – как обычно – просто стукались об него и проплывали дальше…
Итак, я свернул направо и быстро дошел до Речного - ну, не до самого, а там что-то вроде автобусной остановки было, или нет – а так просто, суета, как на каждом перекрестке: вот там и находилась, чуть в отдалении, этот самый пивной ларек, торговавший бутылочным пивом…
Кстати, там и столики рядом с ним стояли: штуки три или четыре, но такие покосившиеся, что бутылки пива, поставленные на них, нужно было придерживать обеими руками, чтобы не скатились и не разбились на заплеванном асфальте…
А тут скоро и Гена пришел – а сам весь такой настороженный, важный: зыркает по сторонам, сжимает в руке ручку дипломата: точно, совсем на себя не похож…
« Вот… - подумалось мне… - Все мы хотим иметь деньги, а как появится у тебя, скажем, лишних 3 рубля – так есть риск быть сразу таким же настороженным и неестественным, как Гена…»
Я ж еще не знал, что он свихнулся – вот и философствовал на пустом месте. И не на пустом даже – а на довольно ханжеском: у меня, лично, лишних денег отродясь не было, так что тут получалось, как в басне «Лиса и виноград»… Ну, виноград – зелен, иметь деньги – плохо… А был бы я честнее, я бы и сказал: «Хорошо иметь деньги, и особенно – лишние…
Гена сразу подошел к ларьку, купил 4 бутылки пива и, поставив их на столик, за которым я уже успел расположится, сказал:
- Теперь мы берем власть в свои руки. Это – решено!
Ну, я так на него вылупился, что даже он в состоянии своей крайней озабоченности, это заметил…
- Да… - сказал он тихо, но решительно и властно. – После смерти Брежнева к власти приходит наш тайный кабинет, в котором ты – Министр Культуры.
Я даже про пиво забыл – смотрел на деловитого Гену и соображал, что же, собственно, произошло…
Новостей, так выходило из его речей, было три: первая – что Брежнев умер, но меня это не сильно трогало… Вторая? Ну, что есть некий тайный кабинет. Третья – моя прямая причастность к этому кабинету и странная должность, которая мне в нем уготована…
… Так… - медленно сказал я после некоторой паузы. – А кто другие члены нашего… хм… кабинета?
- Я – и все наши: Панфилыч, Виноградов, Жорик и Колеся, который займет пост Министра Сельского хозяйства…
Я сразу понял, что кабинет в таком составе долго не продержится – ну, недели две – это при том, что нам Некто и отдаст полную власть в этой, повидавшей виды, стране…
Колеся – это был Сережа Колесов, который вызывал у меня всегда чувство удивления, смешанное с еще большим чувством – и тоже, удивления… Сережа класса до 8, пока он не поступил в мат. Школу №2, наверное – хотя доказательств у меня точных нет – был пай-мальчиком, который занимался математикой от зари и до зари, а ночами читал всевозможную художественную и прочую литературу… Родители у него были – скромные доктора химических наук, особо к сыну в душу не лезли – ровно, как и в его комнату, которая была завалена книгами, листами с формулами и прочей чепухой…
Но вот Сережа поступил в школу №2, получил там кличку «Колеся» и с упорством фанатика начал доказывать одну из никогда не доказанных теорем Гаусса… А как говорят, Гаусс – которому было лет не так уж и намного больше лет, чем Сереже, то есть - Колесе – накануне дуэли набросал несколько теорем. Но написал, что у него времени их доказывать – нет, поскольку он должен приготовиться к дуэли: ну, причесться, выбрать цилиндр попарадней, сапоги лаком спрыснуть, чтоб блестели…
Короче, ему тут не до всяких теорем, даже своих – ибо есть дела и поважнее, а вот вернется он с дуэли, Бог даст, тут-то он их все и докажет за завтраком… Но – Бог не дал ни завтрака, ни возвращенья, а только тесный гроб и скромный венок с пышной лентой, на которой было написано: «От друзей. Покойный был неважным стрелком…»
Вторая школа жила своей привычной жизнью – то есть, юные таланты пили портвейн и играли в преферанс, не особо налегая на занятия – а Колеся трудился в поте своего лица… Вообще, если где и был тогда в Москве некий – ну, перестроенный под советский нафталин – Лицейский дух, так это было точно – во второй школе… Самое забавное, что культовой фигурой в той школе стал не преподаватель математики – ну, эдакий профессор лет тридцати, в джинсах и бутылкой «Кахетинского» в кармане, хотя и такие были…
Но нет, самой культовой фигурой стал там преподаватель русской литературы, эссеист, критик и писатель (хотя, я вот ничего из им написанного и не читал) - А. Якобсон… Он него млели все – а потому бросили математику и налегли на изучение литературы… Точнее, на ее чтение… Лично мне знать А. Якобсона знать не довелось – я же был лет на 5 моложе и Гены, и Колеси, и учился я хоть и в матшколе, но совсем под другим номером… Но даже если бы я и решил пойти во вторую школу в те времена, когда все нормальные люди ее закончили – то Якобсона мне все равно было бы узнать не дано, потому что его году в 1970 просто взяли – да и выслали из СССР… Он был с оттенками диссидентства, а – может – и не только с оттенками, подписывал какие-то опасные петиции и письма, и вообще – маячил на глазах у властей, что им не могло понравиться… Ну, и – типичный по тем временам вызов на Лубянку и столь же типичный вопрос:
- Вы что предпочитаете? Отъезд на Запад или в мордовские лагеря?
Вопрос может показаться абсурдным – ну, вроде в нем нет ничего от вопроса, а все – от ответа: кому ж хочется в лагеря?
Однако – и надо понять ту странную эпоху, которая теперь мне видится в виде окаменевшего леса – что для многих людей тогда это был именно – вопрос, и что не все говорили: «Братцы, в чем проблема? Конечно, я уже складываю в чемодан свои нехитрые пожитки – и приямком еду в Вену… А там уж – по усмотрению и спросу…»
Говорят, А. Якобсон на первой беседе ответил отказом – он предпочел лагеря… Но потом была вторая беседа, а по слухам – и третья… А у него – жена, дочка, все вокруг – в истерике, он начал пить (хотя и до этого мимо рта он не проносил…). Ну, вот он и согласился – рукой махнул, да и согласился, да…
В школе стоял такой рев, будто сотни Ахиллов оплакивали Петрокла, только что убитого Гектором… Многие провожали Якобсона до Шереметьева, где он просто упирался, не хотел идти в сторону паспортного контроля – и плакал… Говорят, что он упал на колени перед трапом самолета – ну, тут мне сказать трудно, меня там не было…
Меня и тогда не было, когда А. Вертинский вернулся в Москву, спустился с трапа самолета, поставил чемоданы рядом, встал на колени и поцеловал родную землю… Ну, встал, отряхивая коленки – видит, а чемоданы уже кто-то свистнул… Поглядел Вертинский отуманенным от слез взглядом вдаль и сказал:
- Я узнаю тебя, Россия…
Это мне папа мой рассказывал – но и он признавался, что его у трапа рядом с Вертинским не было… Ну, значит – очередной анекдот…
Вот так всегда бывает: один уезжает, другой возвращается…
Якобсон не хотел уезжать – но он уехал в Израиль… Не пойму я одного – чего ж его туда потянуло?Ведь тогда был коронный маршрут: доехал до Вены, а там на выбор: Израиль – или все остальное? Ну, отчего он не выбрал это самое «все остальное?» Не стану прибедняться - одна идея у меня есть…
Он подумал, что если его родная страна выкинула – то нужно выбрать другую так, чтобы она его не выкинула, то есть – очень свою… А поскольку он был евреем – ему показалось, что его, еврея, из Израиля точно никто не выгонит, хоть что он себе там подписывай, и что ни говори… Он прав был, прав – ну, кроме одного: он никогда не был евреем, ибо одно дело – паспорт, но другое дело - душа… А так, думаю, в этом была причина такого странного, хоть и логичного где-то выбора: обжегшись на молоке – дуешь на воду… Ну, и родину выбираешь соответственно, не без испуга…
Внешне – все шло неплохо: дали квартиру в Иерусалиме, какие-то деньги, приняли Якобсона в Союз писателей Израиля, и работа какая-то подобралась, вроде как в библиотеке и с русскими текстами… Говорят, он ходил по старому Иерусалиму и заходил в маленькие арабские кафешки – ну, такие маленькие, столика на два – где заказывал стаканчик греческой водки «Узо» (которая воняет, как анисовые капли от кашля), и пил, и курил, и шел дальше – чтобы зайти опять в похожее кафе…
Он вскоре пошел на чердак своего дома, да и повесился… Нашли его дня через два – и это все он проделал в такую жару…
Один друг его написал – много лет спустя, в журнале «22» (тоже – как ирония, 2 школа, журнал - с двумя двойками):
«Я спал – и проснулся…
И я увидел Толю – он стоял передо мной. Его легко трясло…
Я знал, что он мертв – а потому очень удивился его появлению, но все же – спросил:
- Ну, и как там?
- Хреново… - ответил Толя. – Ни выпить, ни покурить – только вот холодно до жути…»

* * *
Но я начал о Колесе – о нем и продолжу… К концу 8 класса – он доказал-таки одну из тех чертовых теорем этого мазилы-Гауса…
… Ладно… Тут история – хоть и удивительная в чем-то, но если вдуматься – так, ничего и особенного нет: упорство и трут – все перетрут, а при наличии таланта – так они перетрут даже то, что перетереть в принципе невозможно. Доказал Колеся эту теорему – и все удивились настолько, что тут же зачислили его в Сборную СССР, в составе которой он и принял участие в Международной математической Олимпиаде школьников, которая проходила где-то в Лейпциге… И не только принял он участие, а еще и завоевал второе место, серебряную медаль и право поступления в любой ВУЗ СССР по собственному выбору, без экзаменов… Он выбрал МГУ, мехмат – куда, кстати, полвина его класса поступила, и Гена тот же – и на первом курсе стал играть в преферанс… То есть, он начал добирать то, чего сам же себя и лишил в своем трудовом детстве…
Он вообще не учился – тогда, на первом курсе – он только играл в преферанс, обыграл в МГУ всех, кого можно было и нельзя, вышел на более высокий виток – то есть, стал играть с самим Б.Спасским… И - по 5 рублей за вист (кто знает – тот поймет), и выигрывал даже там… Но – деньги его не сильно волновали, ему принцип был, как я понимаю, интересен – стать первым в том, что ты начал последним… И тут он открыл, что есть такая штука, как алкоголь… И он стал пить…
А, да – про женщин ему тогда никто ничего не говорил, а потому они его абсолютно не интересовали… А сам он не знал – и не мог знать - зачем вообще эти крикливые создания были призваны на белый свет, ибо никакой математической, картежной или прочей функциональности в них не было… Что меня поражало – Колеся никогда трезвым не был, в МГУ никогда не ходил – он уже был устроен где-то программистом и работал полный рабочий день – но получал всегда повышенную стипендию… Он приходил на экзамены в таком виде, что с трудом находил дверь, но через 20 минут выходил из этой двери с отметкой «отлично» в зачетке…
Этого я никогда не мог понять, и никаких даже соображений у меня нет: за 5 лет его никто не только не видел с книжкой, но и трезвым – тоже… А уж о лекциях и семинарах я просто не говорю…
… Хотя, вот…
Тот же Гена – он тоже на занятия почти не ходил…
Или – ребята из Физтеха, которых я знал много – и познакомился с ними где? У билетных касс «Театра на Таганке», в ночных очередях: для них слово «учеба» было просто каким-то оскорбительным, а уж на занятия ходить – откровенным позором… Короче, наверное, это стиль тогда у талантливых людей был: знать не снаружи, а изнутри… Хотя вот, как у них это получалось – понять все равно не могу…
Я ведь в детстве хотел быть математиком, и даже доказывал года три Великую теорему Ферма, и даже – доказал, как показалось не только мне, но и моему соседу по даче – пятикурснику физфака МГУ (в очень скором будущем – профессоре и даже членкору). И он отвез мою тетрадку в МГУ, и там ее показал разным светилам, но они быстро нашли ошибку в моем доказательстве, хотя и отметили недюжинную природную математическую сообразительность…
А я вот, думаю, что они все ошиблись – не было у меня того огня в точных науках, как в Колесе, Гене или – в тех физтеховцах… Не мое это было, ибо – уверен – не смог бы я брать внутренне, в себе, пренебрегая внешним… Говорят, что неудашиеся математики – хорошие поэты…
Ну, осталось только этой мыслью мне теперь и утешаться…

* * *
Не скажу, что я тесно общался с Колесей – с ним попросту это было невозможно… Мы говорили с ним о Ницше, и он нес такой дзенский бред, что там вообще ни начала, ни конца, никакой видимой сути не было: ибо – какая же бывает суть, когда просто так поет ночная птица?
…Уже и Гена сойдет с ума, и даже дойдет до странного состояния странного типажа, который ходит и мрачно медитирует на свой пупок, скрытый под больничной пижамой…
Времени пройдет много - но однажды Колеся приедет ко мне в гости… Я слышал, что он женился – и понял, наконец, сокровенную радость от прикосновения к женскому телу… Именно по этой причине он стал жутким бабником, что очень смущало его законную жену и приводило к постоянным скандалам…
«Курить мы станем – но пить не бросим»… Как-то я подобную фразу слышал – она мне запомнилась…
Пить Колеся не перестал – хотя и заделался бабником… Он приехал ко мне, мы сидели на кухне и он постоянно – когда моя молодая жена входила в комнату – просил, почти умолял:
- Алексис … (да, меня и так звали в окаменевшем лесу)… - Ну, выпиши мне какую-нибудь бабу, а то я загнусь…
Бесполезно было объяснять, что отныне и уже пару месяцев я опять – и, скорее всего, навсегда теперь – женат, и что книжка, распухшая от телефонных номеров – это совсем не гарантия того, что по этим многим номерам - есть живые голоса… И вообще, я ж не заведовал публичным домом – а так, просто, соблазнял иногда девушек своей трепотней, стихами и игрой на двух музыкальных инструментах…
И я все это сказал Колесе – и про стихи, и инструменты, и про записную книжку, которую я куда-то положил, а куда - не помню… Он заснул на стуле – и на лицо ему упал календарь, такой глянцевый и весь в фото далеких городов… Календарь висел на гвоздике, с которого попытался сорваться – но лицо спящего Колеси удержало его от неминуемого падения…
А потом он уехал – и перезвонил дня через два…
- Алексис… - выл он. – Найди мне бабу – от меня жена ушла…
… Наверное, я был одним из последних, кому он звонил: через сутки его нашли в его квартире, мертвым, сжимающим в руке телефонную трубку… Он отравился снотворными таблетками…

* * *
Но тогда, когда мы говорили с Геной, и он еще был не слишком безумен, да и Колеся – счастливо пьян и жив…
- Гена… - сказал я… - Понимаешь, у меня ощущение, что Колеся завалит на хрен все сельское хозяйство – не говоря уже о том, что то же самое я сделаю с культурой…
… Вообще, я очень еще сильно рассчитывал на то, что Гена меня просто разыгрывает – ну, пусть про смерть Брежнева и не врет, но плевать мне на Брежнева, а не плевать на него, Гену… Сумасшедших я видел и до этого – когда лежал в психушке, отмазываясь от армии… Отделение у нас было – ну, курорт…
Все косили от армии – не один я, так что психами прикидывались только перед местными стукачами, (а были и такие), перед санитарами и, что понятно, перед врачами… А так – милые посиделки в туалете, беседы о жизни, планы на будущее (в планах было большими буквами у всех записано, чтобы в армию не идти…).
Дня через два после своего прибытия, что-то мне стало тоскливо, и ночью я пошел в туалет… Поскольку ночь в психушке начинается с отбоем, часов в 10 – то на Каширке, которая была мне видна из окна туалета, через решетки – текла милая вечерняя, а совсем не ночная жизнь, и народ ходил, переговариваясь, и автобусы ехали от остановок и к ним…
- Ты чего тут делаешь? – спросил меня коренастый санитар, резко открыв дверь в туалет…
«Язык мой – враг мой…» Это верно сказано…
- Ты чего – не видишь, решетку выламываю и побег готовлю?
То есть, я пошутил так. Но именно так шутить и не следовало… Санитар меня тут же ударил, пытаясь сбить с ног… Я его ударил в ответ, и тут началось что-то невообразимое, меня долго били, уже не один санитар, а много, потом что-то кололи и вливали в рот какую-то гадость… И примерно через сутки я очнулся уже совсем в другом, далеко не курортном мире – а, как я позже выяснил, этажом выше, в буйном хроническом отделении…
Это что значит? Ну, шесть санитаров у дверного проема, ночью – синий свет, все голые, как в бане – и один халат на всю палату: это если надо идти в туалет, что напротив и при условии, что в этот туалет тебя милостиво выпустят, а так – и на койке мочиться больно хорошо… Ну, и бьют просто так – и довольно сильно, хотя и без злобы, а монотонно - будто дрова колют…
Да, вот там я и увидел сумасшедших – и понял одну деталь, примету безумия – довольно важную: сумасшедшие говорят очень серьезно, и при этом ни глаза, ни кожа на их лицах особо не двигается, будто все приклеено к костям и глазницам… Я поглядел на Гену – и увидел, что он безумен… У него так и было – все приклеено…
И я знал, что бесполезно его вести ко мне домой, или еще куда-то вести или везти: он идет к пику, и этот пик должен состояться, но лучше – если он состоится без меня…
Это, конечно, отчасти и шкурный интерес – чтобы не попасть в лишний переплет просто так (у меня и так хватало этих переплетов). Но дело тут, все-таки, не в шкурности… Я к Гене очень всегда хорошо относился, только я понимал всю бесцельность своего вмешательства – пусть, и от чистого сердца…
… Как-то я отговорился, сказал что министром – буду, а каким – подумаю, но озабоченному Гене это было не слишком важно: он попрощался со мной и стремительно побежал к станции метро…
А я поплелся домой с таким чувством, что я опять попал в буйное хроническое отделение и после нехитрого завтрака меня опять поколотят равнодушные санитары…

* * *
Не надо думать, что лес рождается окаменевшим – он рождается из ростков, потом растет, достигает невиданных высот и даже широт – а только вот потом он окаменевает, никак не раньше положенного срока…
Мне было 15 лет, моему другу Гене - 20, и именно тогда он мне и рассказал об актере Хамфри Богарте… Ну, надо знать манеру Гены – той поры, ибо он больше связно не говорит… Хотя вот, и в пору своего расцвета Гена тоже говорил не особо связно, хотя и можно было понять – о чем идет речь…
У Диккенса «В Пиквикском клубе» есть такой, как бы и антигерой – мистер Джингль… Тот изъяснялся исключительно рубленными фразами, не имеющими окончаний – и исключительно через тире… Думаю, Гена – может и несознательно – но весьма много почерпнул у этого мистера Джингля…
- Хамфри… Богарт… Это… Умница-пиджак-стиль…
- Он кто? - Спросил я по своей тогдашней наивности.
- Американец-актер-умница- все бабы – его – он лапочка – супер – Хамфри – такой – крут.
Я задумался – реклама выглядело надежно, но несколько мелковато…
- Я его не знаю все равно… - признался я.
- Завтра – «Иллюзион» - супер – Хамфри – «Окаменевший лес» - билеты – Роман – возьму – 15-40 – рубль!
Ну, это было понятно – и даже соблазнительно…
Получалось, что завтра в Иллюзионе, на сеансе в 15-40 будут показывать фильм с участием Х. Богарта «Окаменевший йес» (так мне послышалось, так и запомнилось).
Билетов, конечно, нет – однако их Гена может купить у Романа, некоего научного работника, давно уже превратившегося в билетного дилера, имеющего повсюду связи, билеты – и существенную прибавку к своему мизерному жалованию…
- Странное название… - заметил я. - Как может «йес» - окаменеть? Это уже авангардизм какой-то…
Гена затрясся в припадке хохота:
- Хамфри – Лес - Лес…
- «Лес» - пьеса Островского. Они что там, и Островского в Америке ставят? И верно – круто они продвинулись по части духовности…
- Окаменевший – Хамфри – Лес… - задохнулся от смеха Гена.
Я плюнул – проще было завтра пойти в Иллюзион и просто посмотреть фильм, а то разбираться в том, кто там сильно окаменевший – Лес, йес или этот самый Хамфри, которого все бабы любят – только голову себе морочить.
- Я буду… - сказал я. – Завтра в 15 у Иллюзиона… Вот только мне надо рубль достать – а то ты ж знаешь, я не люблю долгов…
Гена с энтузиазмом закивал головой, хотя и он, и я знали, что я безбожно вру, и что должен я всем, да и тому же самому Гене должен, и не пустяки, а огромные деньги в виде суммы 11 руб. с копейками… Копейки я, конечно, всегда порывался отдать – только он вот очень стыдливо отказывался…

* * *
День показа фильма был для меня не простым – а особенным…
И не потому, что я шел в Иллюзион (туда я часто ходил) – а потому, что у меня на 13 часов назначено было рандеву в платной поликлинике на Петровке…
Не сказать, что я чем-то сильно болел – но очень отчаянно симулировал, чтобы прогуливать школу – ну, и потому мама моя, услышав от школьных и прочих врачей, что у меня хронический гастрит, решила выяснить диагноз до конца… Ясно, что кишку я глотать отказался – да и мама моя садисткой не была, не настаивала…
Оставался один, последний способ: в платной поликлинике на Петровке давали тебе проглотить таблетку, более похожую на маленький презерватив с каким-то чернильным содержимым, а потом еще и баночки пластиковые выдавали, штуки 4, чтобы мочиться в них на протяжении суток в определенные медиками часы… Тут я не мог просьбы мамы совсем уж проигнорировать – все же, писать в баночку – это не кишку глотать…
И хотя я точно знал, что нет у меня никакого гастрита, и перевод маминых денег и пластиковых баночек – пустая трата материальных ценностей – все же, я согласился на данную сложную процедуру… Тем более что из-за нее мне должны быть освобождение от школы на целый день, что уже – хорошо…
… Надо сказать, что прошло все на редкость гладко: я быстро проглотил этот презерватив, не слишком интересуясь его содержимым, мне дали баночки, все рассказали – и уже через 5 минут мы вышли из поликлиники, и я начал клянчить у мамы рубль… Если бы не перенесенные у нее на глазах мною страдания – она бы точно мне отказала, но кто ж откажет потенциальному гастритчику, да еще и принявшему медицинскую пытку, да к тому же еще и сыну? Кто угодно – но только не моя мама: рубль она мне дала… Я взял с собой банки, объяснил маме, что иду образовываться – смотреть какой-то непонятный фильм, но в Иллюзионе – и она пошла в одну сторону, а я – в противоположную…
Приехал я на Котельническую набережную примерно в 2 часа, и тут же увидел Гену, который бесцельно слонялся, о чем-то страстно говоря с самим собой (была у него такая привычка)…. Рубль я ему сразу отдал, за билет – но уже в «Иллюзионе» Гена разомлел и решил истратить мой рубль на наше общее пиво, что и было сделано… После выпитого пива, да и вообще – как всегда перед сеансом – надо было сбегать в туалет, на всякий случай - что я и сделал…
Начало фильма было уже довольно скоро, так что и в туалете людей, таких же предусмотрительных, как и я, оказалось немало: точнее, почти все писсуары были заняты… Я дождался своей очереди и, вдумчиво глядя в не слишком чистый желтоватый кафель на стене, приступил к акту как полезному для здоровья, так и необходимому для него… И тут вот я ощутил спиной, плечами, макушкой и щеками, что на меня глядят со всех сторон…
Если честно, то пребывание в туалете как-то предполагает дискретность, а не всенародные смотрины – но тут, скосив глаза сначала вправо, потом влево (на макушку скосить глаза, я просто не мог), я констатировал верность своих ощущений: на меня пялились все, абсолютно все, кто находился в это время в туалетной комнате…
И смотрели они так: сначала в сторону моего писсуара, а потом поднимали взгляды на мое бесстрастное лицо, потом опускали взгляды – и поднимали их вновь… Следуя общему порыву, и я посмотрел на свой писсуар и увидел, что я писаю не как все, а – чем-то пронзительно синим, вроде чернил, настоящих – и вовсе не разбавленных водой… И сначала я даже испугался и начал думать, что вот, наверное, я заболел каким-нибудь марсианским гриппом, и сейчас помру – а вообще и не хотелось бы помирать, особенно в общественном туалете…
Но тут я вспомнил, что мне давали глотать какую-то гадость в поликлинике, и даже дали баночки – видимо, все от этого, так что – ничего страшного нет, если не считать того, что писать надо было в баночку, а не в писсуар… Таким образом, я успокоился и, через минуту отойдя от писсуара, гордо пошел к выходной двери: люди смотрели на меня квадратными глазами и пятились в разные стороны при моем подходе, как от прокаженного… Возможно, кому-то этот рассказ про туалет покажется вульгарным – но я думаю, что это был тоже знаковый момент, который если когда и должен был состояться – так только в этот самый день. Ну, да ладно…
Потом мы прошли в кинозал, и там штатный киновед Яша (его все завсегдатаи знали только по имени) - поговорил с нами пять минут и о самом фильме, и о самом Хамфри Богарте… И так я узнал, что Хамфри Богарт на съемках фильма отказался от услуг гримера, который все рвался законопатить его морщины на лице…
- Морщины – это детали моей жизни, и я никому не позволю даже пальцем трогать мою жизнь… - сказал он.
Или он как-то иначе сказал – ну, что каждая морщина попала к нему на лицо не просто так, а после неких – и иногда очень даже разных – событий, и что его лицо – в его возрасте, это не его же лицо – десятью годами раньше, и что понятие красоты – относительно, а вот понятие пройденного пути – нет… НО суть я ухватил – и она мне понравилась… А потом Яша спрыгнул со сцены, тут же потушили свет – и начался фильм…

* * *
Ради интереса, решил сегодня найти информацию об «Окаменевшем лесе» в Интернете… Нашел сразу же – и не одну аннотацию, много - но вот одна меня просто поразила… Так что, не стану пересказывать – просто приведу целиком, она невелика…
«Местом действия фильма Окаменевший лес (Petrified Forest) можно считать не только каменистую пустыню Аризоны, но и всю Америку, т.к. криминальные фильмы 30-х годов отражали страх перед неизбежностью грядущей военной катастрофы. Белый гангстер Дюк Мэнти, прототипом которого был знаменитый Дилинджер, удерживает в придорожном ресторане заложников, в том числе разочарованного поэта Алана и мечтательную красавицу Гэбриэль. Все герои этой драмы, кроме наивной официантки, несут на себе печать обреченности, вызванной неспособностью приспособиться к меняющимся формам бытия...»
… Я думаю, что человек, писавший аннотацию, фильма не смотрел, а если уж и смотрел – то, наверное, другой фильм, но с похожим названием… На деле, я никогда не слышал, что этот самый белый гангстер (кстати, а те времена черных гангстеров почти и не было, так что можно было и не уточнять) - отношение к Дилинджеру и имел: ну, а если и имел, то только по роду профессии, а не по профессионализму и масштабности…
Какое отношения криминальные фильмы имеют к страху перед военной угрозой - тоже как-то туманно, страх перед угрозой был уже в конце 40-х, когда в СССР сделали атомную бомбу не без помощи небезызвестных супругов Розенберг, а совсем эти страхи обострились к началу 60, особо после Кубинского кризиса и прочих кризисов той поры…
Но в 30.… Какие еще такие военные страхи, коль воевать не с кем? Индейцев всех перебили, гражданской войной – потешились, даже кризис 29 года пережили: ну, не жизнь – а малина, когда вся Америка пила контрабандное виски и иногда линчевала негров – особенно, с похмелья…
… Но что мне особо понравилось в рецензии, так это последняя фраза:
«Все герои этой драмы, кроме наивной официантки, несут на себе печать обреченности, вызванной неспособностью приспособиться к меняющимся формам бытия...»
Да… Форма бытия, как я понял – это общий страх перед непонятной войной США…
С кем? Ну, с эскимосами, например – ибо больше не с кем… Или еще – с мексиканцами: за право получения теми Грин кард вне очереди… Идиотизм, конечно – но вот такая неадекватная форма бытия – и то понять, гнилые 30-е годы…
Но – поскольку, как мы знаем - в США народ довольно шустрый – он как-то быстро приспособился к этой самой новой форме бытия, однако остались в обществе отдельные недобитки, которых судьба свела всех в одном кафе, которое разваливается себе где-то в пустыне, у черта на куличиках…
И – теперь уж ясно, что человек, которого в такую дыру понесло – на нем уже печать обреченности, потому что он не хочет мучаться предвоенными страхами всего своего народа, а хочет мирно жить с моральными отщепенцами, попивая контрабандное виски – пусть даже, и в пустыне… Я думаю, что если бы великий Богарт прочитал этот анонс – у него на лице появилась бы не одна новая морщина….

* * *
Поскольку я не собираюсь писать киноведческой статьи с подробным разбором всех линий, штрихов и художественных откровений и промахов, то я просто передам то, что запомнилось мне особенно значительно, то есть – на всю жизнь…
Но для этого надо бегло передать сюжет, что я и сделаю буквально в нескольких словах… В какой-то отель-салун, который находится в пустыне, в забытом Богом месте - и забытом настолько основательно, что рядом с этим салуном вообще ничего нет, кроме все той же пустыни, некоего непонятного горного образования в ней и всяких колючек - приезжает Богарт…
С самого начало ясно, что ничего хорошего в таких местах люди найти не могут – и значит, хорошо уже точно не будет, а будет только плохо… Это ясно с первого кадра – и ощущение усиливается с каждым мгновением…
Богарт приезжает, наскоро знакомится с хозяином этого сомнительного заведения и его дочкой: хотя, надо сказать, что он галантерейностью там не блещет, да и каким-то желанием с ними общаться – тоже… И девице, надо сказать, такое полухамское отношение Богарта к ее персоне нравится даже – есть в этом нечто необычное, да и под юбки сразу не лезет, и вообще – смурной он на вид, утомленный жизнью – почти как Чайльд Гарольд или Евгений Онегин…
Как-то у них там довольно быстро устаканивается диалог, и она – глядя на него глазами, уже сияющими от любви – спрашивает:
- Ну, а чего его, человека, как видно, довольно городского и совсем не авантюриста и не коммивояжера - привлекло в такие дикие и бесхозные края?
И тут Богарт, долго не ломаясь, объясняет простой ход своих мыслей и чаяний – ну, дескать, тут банда одна шатается, и я знаю – она сегодня сюда приедет, а мне жить надоело – так вот, когда они сюда приедут, я их всех пошлю перед смертью – и они меня убьют…
… Ну, ход не новый – самоубийство чужими руками, но чтобы в такую даль переться? Можно было поехать и поближе – в Россию, например, ибо как верно считал (и на опыте доказал) Хулио Хуренито – в России запросто можно быть убитым из-за пары сапог…
И все равно – вот я почуял, что это – настоящее кино, и хотя и девица играет так себе, но взгляд у нее – точно, влюбленный, и вообще – там песчаная буря, скоро приедут бандиты, Богарт готовится морально сказать свои последние – и не очень цензурные слова, провоцируя собственное убийство.
И меня захватил этот странный песчаный мир с колючками, который – скорее всего – даже и не в Америке, а на другой планете, и идея Богарта мне показалась интересной (кстати, потом уже я нашел мотивы такие у Борхеса, но намного позже).
Но девица не понимает – и искренне, причем: зачем все это Богарту нужно, когда он может на ней жениться, увезти ее из этой дыры к себе в город и жить долго и припеваючи? А она ему щи с головизной станет готовить – и детей рожать… Ну, чем не жизнь?
И – я так ощущаю сразу – что и я тоже согласен с девицей, да и народ в зале – тоже того же мнения… Такому Богарту еще жить и жить – а он тут мудрит чего-то…
И вот тут Богарт решает объяснить всем скопом: и девице, и мне, и прочим непонятливым зрителям – что его двигает на такой – ну, мягко скажем – не слишком прагматичный шаг… И он берет девицу за руку и ведет ее из этого салуна на улицу, где полно песка – и ведет ее к странному горному образованию, что буквально там метрах в 100 от здания…
- Это – окаменевший лес… - говорит он… - Раньше тут была жизнь, бегали всякие ящерицы, рос мох, цветы… (Он довольно подробно говорит о флоре и фауне доисторического периода, но я это место опущу, это все детали).
- Вот… - заканчивает он… - А потом все живые существа тут вымерли, а лес – окаменел…
Но девица все равно не понимает – какая связь между этим самым лесом и им, Хамфри Богартом?
И тут он отвечает:
- А я тоже вымираю… Я из вымирающего племени интеллектуалов…
На деле – это и есть кульминация фильма, но законы жанра же требуют… А потому – как видео на скоростной перемотке – прокрутим остальное: приезжают бандиты, Богарт сначала хочет с ними сцепиться, но девица его отговаривает, а потом – уже совсем влюбленный в девицу, он умирает, закрыв ее собственным телом – ибо просто под рукой не оказывается ничего более подходящего. Конец фильма…
Когда мы вышли из кинотеатра «Иллюзион», какое-то время мы молчали – даже говорливый Гена притих: каждый думал о своем… Не знаю, о чем думал Гена, который – кстати – был уже тогда интеллектуалом, а много лет спустя просто не вымер, а выродился в животное…
А я вот думал о том, что с годами я вырасту, стану интеллектуалом – и неминуемо вымру… Потому что, интеллектуалы непременно вымирают – если только не вырождаются, но о такой возможности я еще просто по младости лет своих не знал… И еще – именно тогда – я подумал,… Что такое окаменевший лес? И – если он каменеет – то отчего? И что первым происходит: окаменение леса или вымирание его обитателей?
Или – что еще возможно – для вымерших обитателей тот самый лес остается живым, тогда как для новых поколений – он оказывается Окаменевшим лесом? Но тогда я не мог ответить на все эти странные вопросы…


* * *
Года три назад один мой приятель подарил мне кусок окаменевшего дерева… Он даже возраст этого дерева назвал – кусок не простой, а спертый из музея, так что его проверяли на древность… И выходит – ой, как много миллионов лет этому самому куску дерева, которое у меня валяется на книжной полке…
Мой приятель – он один из последних в Европе мастеров по мрамору, да и лет ему – за 70, и учеников – нет, вот он просто мне подарил этот кусок, пояснив – что как-то поменял его на египетскую статуэтку эпохи то ли второй, то ли третьей династии, а статуэтку он получил…
Но я эту историю опущу – она длинная, а просто приятель мне сказал, что он не молод уже, и жалко будет, если он помрет, а его наследники этот самый кусок окаменевшего леса и выбросят: это же не картины, не нэцкэ, не его коллекция африканских скульптур… Конечно, этот кусок дерева я взял – и он знал, что я возьму, точно так же как и знал, что я его никогда не выброшу: ну, его уже выбросят мои дети, когда я вымру.… Но это, все же, будет не так скоро – на что все мы надеемся…И даже, скорее, надеюсь не я – а он, мой приятель – иначе, с чего бы он притащил мне свой такой замечательный подарок?
Теперь, иногда крутя в пальцах этот тяжеленный кусочек окаменевшего дерева, я с улыбкой вспоминаю, как в 17 лет говорил многим девушкам о том, что я – из вымирающего племени интеллектуалов. Но - если они, по наивности, и верили мне – то дня на три, не больше, потому что у меня не было на лице таких морщин, как у Богарта: у меня просто тогда еще не было прожитого жизненного пути…
И еще – когда кручу я этот кусок – я думаю о том, что Колеся вот – вымер, А.Якобсон – вымер… Если начать говорить сейчас о всех достойных людях, что вымерли – придется список писать страницы на две, но зачем эта немецкая педантичность? Я знаю теперь – кто я: я просто ящерка из того, живого и цветущего леса – который теперь новоприбывшим кажется просто лесом окаменевшим… Он именно и кажется окаменевшим – а на деле, в моих воспоминаниях, он очень жив, огромен и прекрасен…
Наверное, если не говорить разных там моралей – именно об этом и написан был этот рассказ…

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.