Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 120 (август 2018)» Проза» Рисунки блокадного мальчишки (очерк в двух главах)

Рисунки блокадного мальчишки (очерк в двух главах)

Ефимовский Ефим 

РИСУНКИ БЛОКАДНОГО МАЛЬЧИШКИ

 

Глава первая

ДИНАСТИЯ  БУЧКИНЫХ

 

     В квартире Крестовских на Васильевском острове я увидел на стене живописный портрет  скульптора Игоря Всеволодовича и спросил об авторе.

   - Это портрет писал Петр Дмитриевич Бучкин,-  ответили мне. 

Так я впервые услышал фамилию талантливого художника и захотел познакомиться с его сыном.

 

Визит

   

     Подходя к дому Художников  со стороны Малой Невки, я вновь ощутил простор и архитектурную строгость Петербурга

       Я шел к художнику Дмитрию Петровичу Бучкину еще и ради его блокадного дневника, о котором слышал от своих друзей.

    Ведь я писал книгу о Петербурге, куда обязательно должны были войти и детские рисунки блокадного времени, как документ тех страшных лет.
  Два дня назад я позвонил  Дмитрию Петровичу и напросился к нему в гости.  

 Он назначил мне встречу в своей мастерской.

     Вестибюль с высоченным потолком уходящим под крышу, широкие лестницы, картины, скульптуры разных лет, висящие и стоящие на лестничных площадках -  все это поразило меня средоточием духовного богатства нескольких поколений художников и, к сожалению, сегодняшним запустением.

     И вот я в небольшой комнатке - мастерской с высоким потолком, и огромным окном во всю стену. Повсюду картины, папки с рисунками, мольберты, кисти, краски… Встречает меня Дмитрий Петрович Бучкин, худощавый,  седой человек,  среднего роста с простым открытым русским лицом, со взглядом уставшего и много повидавшего человека.

-Садитесь! – говорит он,  - сейчас я вам все расскажу и покажу…

 

Бюст отца

    Дмитрий Петрович начинает свою историю с рассказа о своем отце.  На полке в мастерской стоит его бюст из гипса. На меня глядит крестьянин с длинной бородой,  а это, оказывается,  профессор живописи, закончивший с отличием Императорскую Академию Художеств  - Петр Дмитриевич Бучкин.  Бюст

лепил в середине прошлого века скульптор Игорь Всеволодович  Крестовский, один из героев первой части  книги.

 – Они были дружны, – рассказывает мне хозяин мастерской. – Однажды договорились обменяться портретами. Отец нарисовал Крестовского, а тот в свою очередь вылепил бюст моего батюшки. 

  Мой  отец был родом из крестьян Тверской  губернии, потом его семья  переехала в Углич.  С детства отец любил рисовать, учился у иконописца, у местных мастеров-художников и пешком в 13 лет ушел в Петербург. Закончил училище барона Штиглица, и с отличием Императорскую Академию Художеств.

 

«Да.., – подумал я, – ведь это действительно надо быть самородком, чтобы в то время, еще до революции, пробиться наверх из самых низов. Чтобы тебя при поступлении в Академию похвалил сам Репин, чтобы тебя учили Маковский, Куинджи…и еще ты победил в конкурсе и был отправлен изучать живопись за границу…»

- После революции и гражданской  войны, - продолжал рассказ Дмитрий Петрович, -   отец работал в детских издательствах. Много рисовал, преподавал  в Академии. С самого начала Великой отечественной  войны отец начал вести дневник и делать зарисовки и мне сказал: «Рисуй,  Димка!»

 

Бомба- зажигалка

   В мастерской Бучкина на окне стоит маленькая бомба - зажигалка. Так вот она какая! Блокадная!  Брошенная с громадной высоты, да еще с хвостом- стабилизатором, она развивала громадную скорость и, конечно, пробивала любую железную крышу.  Во мне опять взыграли давние мальчишеские страсти… Я взял ее в руки, поставил на стул  и сфотографировал, даже не подумав, а вдруг она не разряжена? А вдруг сдетонирует. Хотя, нет, я уже знал, что зажигалки не взрываются и потом, Дмитрий Петрович, бывший сапер Великой Отечественной, давно бы разрядил любую бомбу. Но с детских лет у меня любопытство и страх перед этими игрушками. В псковской области, где мы снимали дачу в пятидесятых годах, мальчишки, находили десятки артиллерийских снарядов и маленькие авиационные «оскольчатые» бомбочки. Мы  распиливали их, вынимали порох, делали «поджиги» - ракеты, подобные тем, что сейчас продаются в любом магазине для новогоднего салюта. Хотя забава эта была небезопасна. Несколько человек из знакомых мне ребят подорвались на этих снарядах и стали калеками. А один погиб.

 

 

Начало войны

 

– Четыре семьи художников, в том числе и наша, снимали дачи в Рождествено, – рассказывает Дмитрий Петрович о начале войны.

  Часто собирались вместе на веранде, обсуждая свои дела.

И вот объявили о нападении фашистов.  Один из художников тот, кто служил под началом Буденного в Красной Армии, говорит: «Сейчас Климушка Ворошилов и Семушка Буденный еще на дачах отдыхают, а когда вернутся, они немцу покажут кузькину мать».  Мы даже себе и представить не могли что на самом деле происходило в эти первые дни войны. 

   Я, – говорит Дмитрий Петрович, –  много лет спустя был на развалинах Брестской крепости и видел подлинный документ тех первых дней или часов войны. У меня просто дыхание остановилось, когда я его читал.

 

Отрывок из книги Д.П. Бучкина «Картины и воспоминания».

« Я вижу этих парнишек, которые не дрогнув, первые встретили врага.

 Сохранился список личного состава второй погранзаставы.

 Всего 60 человек. Это были русские, украинцы, белорусы, казахи, один удмурт. 6 коммунистов и 38 комсомольцев.

 Они первыми в 3 часа 45 минут встретили немцев гранатами.

Это был самый первый удар по врагу.

Пограничники держались 40минут. Через час на заставу прибежала овчарка, у которой за ошейником была записка:

«КОНЧАЮТСЯ БОЕПРИПАСЫ, ПРОЩАЙТЕ, ТОВАРИЩИ! ПОГРАНИЧНИКИ УМИРАЮТ, НО НЕ СДАЮТСЯ.

Ст. лейтенант Иван Сергеев.

Мл. лейтенант Владимир Чугуев.»

 

  Я сказал Дмитрию Петровичу, что мои мать и отец родом из Белоруссии. Отец в то время жил уже в Ленинграде, а мать со своими  родителями в Белоруссии, в Краснополье. И они тоже думали, что немцев дальше оборонительного рубежа на реке Сож не пустят.  В итоге мать чудом избежала гибели, а моих дедушку и бабушку расстреляли. 

– Да, – продолжает рассказ Дмитрий Петрович, –  Вскоре немцы уже были в Луге¸ бомбы начали рваться рядом с нами, в Сиверской, поезда уже не ходили  и мы пешком отправились в Ленинград.

На Пулковских высотах над нами стал кружить немецкий самолет, все упали на землю, а самолет только сбросил листовки: «Милые дамочки, не ройте ваши ямочки. Придут наши таночки, зароют ваши ямочки».

 Помню, мне еще  мать моей жены рассказывала, как она, десятиклассница, и другие молодые женщины  рыли противотанковые рвы на Пулковских высотах, и немцы сбрасывали им на головы точно такие листовки. Война заставила женщин  взять в руки лопаты, ломы, а некоторых, как моя теща,  и винтовки.

 

Первые дни

 – В начале войны  в магазинах было  все, как в мирное время. Даже осетры  живые плавали в рыбном  отделе, в аквариуме.

 Отец сказал матери: «Иди, купи продукты про запас, ведь война идет».

А мать ему: «Да, зачем, когда всего полно в магазинах».

   Министр Микоян хотел послать вагоны с продовольствием в Ленинград, они стояли уже почти у самого города, но Жданов – руководитель нашего города - отказался. Говорит: « У меня все склады забиты. Некуда девать».

  А потом в один день все исчезло. Как писал в своих воспоминаниях Маршал Жуков, Сталин сказал ему в эти дни: «Будем считать, что Ленинград мы потеряли».

  Я слушал Дмитрия Петровича и вспоминал стихотворение моего друга,  поэта Валерия Шумилина.

 

Отступление первое

 

Случай на станции Понтонной

В. Шумилин

Памяти отца  моего старейшего друга и собрата по перу Б.В. Гусева

Отец Бориса Витальевича был арестован перед самой блокадой по ложному обвинению, как «враг народа». Много лет спустя он  был посмертно реабилитирован

 

Сорок первый. Август на исходе.

Дышит гарью лютая беда.

Ленинград бомбят, и все же ходят

 День и ночь в столицу поезда.

Но состав на станции Понтонной

Был задержан, и дежурный сам

Обомлел, муки увидев тонны,

Сколько туш свиных – не верь глазам.

Вы с ума сошли! – вскричал с досады,-

Срочно эшелон вернуть назад!

Враг грозит сомкнуть кольцо блокады,

Хочет взять измором Ленинград.

Тут звонок на станции Понтонной

Резанул по сердцу, словно нож.

Вас, Виталий, срочно к телефону!

И в жару прошла по телу дрожь.

Что стряслось! Почто вагоны встали?

Саботаж?! Ну что ж, согнем в дугу!

Есть приказ Кремля и подпись «Сталин»:

«Провиант не оставлять врагу!»

Уловил, мерзавец, а?

Так точно!

Не тяни тогда себе во вред.

Пропустить состав обязан срочно.

Чтоб на всем пути – «Зеленый свет»!

…Плелся к дому новый «враг народа».

В сердце горечь: Явный произвол.

«Черный ворон» ждал его у входа.

До квартиры так и не дошел.

 Без суда и следствия убийца

Ранним утром вывел на расстрел.

И остались дома без кормильца

Молодая мать, а  с ней пострел.

Горьких слез огромнейшее море

Обратил мороз свирепый - льдом.

Я не знаю, как ты выжил, Боря,

Как с таким клеймом ты жил потом.

За тебя на битву город вышел,

Одолев в бою кромешный ад.

Победил, по воле Божьей выжил,

Одолевший голод Ленинград…

 

 

Глава вторая

ВСПОМИНАЯ БЛОКАДУ

 

Серебряный  кубок

 Дмитрий Петрович продолжил рассказ о тяжелых днях блокады:

   Мой дед по матери, был богатейшим человеком, но после революции все свое состояние отдал большевикам, и потому его не тронули. Его закадычным другом был знаменитый писатель Александр Иванович Куприн. Он подарил моей маме на свадьбу серебряный кубок с дарственной надписью. И этот кубок в годы блокады я выменял на Кузнечном рынке на две буханки хлеба! – Дмитрий Петрович чуть не кричал, – Понимаете! Кубок с дарственной надписью самого Куприна! На две буханки хлеба!

Порой было очень голодно, но родители всегда от себя кусок  отрывали и давали мне.

 

Отступление второе

Стихотворение В. Шумилина

 

Долг

 

Словно сердце кольнула игла:

«Боже, дай и терпенье, и силу!»
      Не цветы она, хлеб принесла,

Положила, крестясь на могилу.

Стал безмолвным свидетелем склеп,

Как буханка записку прижала:

«Мама я принесла тебе хлеб,

Что в блокаду ты мне отдавала!»

 

 

Сфинксы

  

–Перед войной я учился в Средней художественной школе при Академии художеств, – неспешно рассказывает Дмитрий Петрович. – Академия во время войны была эвакуирована в Самарканд, но некоторые «сэхэшатники» остались. Во время блокады мы таскали песок на чердак, а в подвал сносили художественные ценности.  Однажды зимой  1942 -ого года мы увидели, как люди укрывают сфинксов и бросились помогать. Носили песок, таскали доски, а потом из окон первого этажа, я смотрел на укрытых сфинксов и рисовал их.

   Вот так и спасали культуру Петербурга. И скульптуры в том числе

И там, у сфинксов, 14- летний Игорь Крестовский, который с 4- ой линии ходил за водой к Неве вполне мог повстречать своего сверстника Диму Бучкина, который в это время помогал укрывать египетских человеко-львов.

 

 

Старый баян

   Дмитрий Петрович взял старый баян и заиграл.

Полилась задушевная музыка военных лет. Бучкин запел своим негромким  глуховатым голосом военные песни, по куплету каждую.

– Где вы так научились хорошо играть? – Спросил я.

– До войны занимался у Павла Ивановича Смирнова в Доме Культуры хлебопекарной промышленности.

– На улице Правды 10?– Вырвалось у меня!

–Да.

– Так я же  там с 54-го  года 10 лет уму-разуму учился, только в студии художественного слова.  А каким вам Павел Иванович  Смирнов запомнился? Я ведь его тоже знал. Правда, по другому Дому Культуры.

– Требовательным. Он мне как-то сказал: «У тебя левая рука не то играет».

Я стал упорно заниматься и кое-чему научился. Мой приятель тех лет, сейчас преподает в консерватории, а начинали мы с ним до войны вместе.

Он пригласил меня недавно на концерт ансамбля баянистов. Руководил тем ансамблем сын Павла Ивановича.

 С этими словами Дмитрий Петрович достал из закутка маленькую немецкую трофейную гармошку и снова заиграл задушевную музыку.

 

 

Ода Билибина

 

   Иван Яковлевич Билибин, знаменитый русский художник, после революции жил во Франции, в Париже, и вернулся в Россию перед самой войной.

 Когда эвакуировали Академию Художеств в Самарканд, он и мой отец не поехали. Билибин сказал: «Осажденные крепости не бросают».

 Новый 1942-ой год мы встречали в подвале Академии художеств. Иван Яковлевич сочинил оду.

 

Были там такие слова:

 

Проходят дни, проходят годы,

Иссякнет сей кровавый пир.

Грядет весна, пройдут невзгоды

И снова улыбнется мир.

 

   «Художник Иван Билибин умер в феврале1942 года, работая над серией рисунков: «Русские богатыри…» – Прочитал я в блокадных записях Дмитрия Петровича.

 

 

Мальчишки спасают город

 

– А вы тушили зажигалки? – Спрашиваю я.

Есть такое мнение, что подростки спасли город.

– Именно так и было! – С жаром подхватил Дмитрий Петрович. –

  Каждый день в 7 часов вечера мы шли на крышу своего дома у Пяти углов.

Марья Афанасьевна, соседка, у нас была старшей. Однажды во время тушения зажигалок где-то рядом разорвалась фугасная бомба. Взрывной волной Марию Афанасьеву смело с крыши на землю. Она погибла.  А мы с Ленькой Крицким удержались за трубу.

  Недавно на встречу предвоенного 6а  206 -ой школы пришло только 4 человека

Мы с Ленькой Крицким, Ира Николаева, Олег Чубинский…

 

Под Кенисбергом

  

     В 45-ом меня призвали в Армию. Я служил под Кенигсбергом, обезвреживал противотанковые мины. Мы готовились к наступлению.

 Немцы уже сдавались нам, но англичане зачем-то весь город разбомбили до основания. Такую старинную красоту погубили!  Около нашей части  был лагерь для немецких военнопленных. Я один раз прохожу мимо, вижу на меня немецкий парнишка- солдатик смотрит, глаз не отводит. 

 Я  ему свой паек под колючую проволоку подсунул. Он держит его в руках, голову опустил, к сетке прижался  и стоит не шелохнется. Ни слова не говорит, только плачет. И у меня тоже слезы из глаз так и льются.

   До чего мне этого мальчишку жалко стало. Ведь ему, как и мне лет 18 было, не больше. И разве эта бойня ему была нужна!

    

 

  А вообще, немцы даже после взятия города сопротивление оказывали.

Исподтишка наших убивали и под землей прятались: там ведь целый город подземный был.  Так вот, стоял в центре Кенигсберга памятник канцлеру Бисмарку. Конная статуя, вроде нашего Медного всадника. Только в вытянутой руке у канцлера меч был.  Так на этом мече наших солдат, восьмерых, весь ночной патруль, фашисты недобитые повесили.

 Этот памятник мы тогда же взорвали.    

А могилу  философа Иммануила  Канта видели?

Как же, видел,  у стены  кафедрального собора. Кто-то предлагал памятник тоже взорвать: мол, все тут в Пруссии фашисты, но командование не дало.        Объяснили, что это старый немецкий философ прошлых веков, к Гитлеру не имеет никакого отношения. Наоборот, к дружбе наций призывал.

    Слушая Дмитрия Петровича, я вспоминал, как  тоже когда-то побывал на могиле великого Канта в Калининграде. Я услышал от экскурсовода, что когда русские войска при императрице Елизавете заняли Кенигсберг, Кант присягнул государыне Елизавете. И потом, когда город вернули,  от этой присяги не отказался. И еще мне слова Канта в душу запали: «Просвещение это мужество пользоваться собственным разумом».

 

 

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.