Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 122 (февраль 2019)» Поэзия» Голова сновидений (подборка стихов)

Голова сновидений (подборка стихов)

Чигрин Евгений 

* * * * *

За смыслом выйду словно бы за повестью души,

Не ждите росчерков поэм, мои карандаши,

Не ждите чуда, ноутбук и марсианский брат,

Смеются девы невпопад, и допотопный ад

 

 

Включает бодрый патефон, в котором мертвецы

Играют свинг напополам с потомком Лао-Цзы:

Бренчит рояль, гудит вовсю весёлый контрабас,

Какой-то искренний поэт поёт весь этот джаз!

 

 

И льётся музыка вокруг, и просветляет тьма…

За смыслом выскользнул за дверь — потёмки и зима…

И бледнолицый серафим, простывший от тоски,

На волчьих лапах — почему? Кому-то вопреки?

 

 

Луны кишмишевый окрас, Единорог в цвету,

Душа, спешащая поймать удачу на лету,  

И что-то там… за ВВС и — космосом и Ко…

Спаситель с бедным фонарём? Застава? Никого?

 

 

…Пишу тебе из темноты, из местности NN

В который раз? В который снег? В который Карфаген?

Я должен сделать что? Забыл. Звонок бы другу, но —

Давно мертвец, а патефон — некрепкое звено.

 

 

 

 

 

МУЗЫКА 1599 ГОДА

 

 

С музыкой Холборна* в небо,

В госпиталь ангелов, где

Справа внимательный Некто,

Слева в немой череде

Те, за которыми музы

Смотрят: шагай на укол,

Кушай небесные мюсли,

С братом веди разговор.

Лютня, продольная флейта

Лучших микстур не найти.

Космосом лечат поэта,

Звёздные дышат пути.

Марсы, Сатурны, кометы,

Жизнь на Венере близка.

От алкоголя — «торпеды»,

От наркоты — облака…

Доктор астрального мира   

Вылечит музыкой, чтоб

Баба с косой отпустила

На межпланетный флэшмоб…

Этим подлечимся, Женя,

Чтобы ещё на земле,

Словно в порядке обмена,

В прежней квартире-норе

Стихотворенья всходили

В незаморочных мозгах,

Золото жизни ловили,

Как поцелуи впотьмах.

Я в марсианской больнице —

Связан? Заколот? Забыт?

Мутная родина снится,

Чистая родина спит.

 

 

 -------

 * Энтони Холборн (1545-1602), английский композитор и музыкант.

 

 

 

* * * * *

…Подкармливаю музыку стишками, в мозгах — музей от мамы до любви,

Которая краснела коготками и смешивалась с запахом айвы,

Мешалась с поцелуями до света, и жизнь пила, и пела петухом,

Стихотвореньем офицера Фета нас на заре не мучила… Кругом

Цвели цветы в роскошных опереньях: я вру сейчас, а кто не врал вчера?

Шептала ты о мыслящих растеньях, цвели мозги до самого утра.

…Подкармливаю музыку и снова бросаю взгляд в прошедшие миры:

Я — космонавт постпушкинского слова, я — огонёк постблоковской поры.

…Включаю свет… и снова выключаю, и музыка стоит над головой.

К исходу дня, к бутылочному чаю стекает жизнь рифмованной игрой.

Цветёт апрель и — вспыхивает к маю: мне с китаянкой было хорошо

Царапать ад, притискиваться к раю, шептать на ухо дьяволу: ещё…

...В мозгах — музей вчерашнего… кладовка: фрагменты, сновидения, дары,

Билет в кино, от счастья упаковка, и лёгкий свет, и яркие шары…

 

 

* * * * *

В личностном небе я до рассвета буду скитаться

С маленькой лирой, с маленькой книжкой солнца и ветра.

От междометья до Ганимеда не с кем обняться:

Жёлтые звёзды, полная полночь, музыка спектра.

В личном пространстве молодость-старость без сожалений

Я принимаю, что ещё делать? — если по звёздам —

Столько скитаний! И от светила — жёлтые тени

По марсианским строфам и песням, даже по гнёздам

Ангелов света, что в колыбелях: виделось как-то…

В старой одежде — старый кочевник — старый зевака —

В небе сгущённом я проплываю, будто бы яхта:

От междометий до параллелей  — местный гуляка.

Маленькой лирой, маленькой книжкой солнца и ветра

Я расплатиться с космосом близким вряд ли сумею.

Знаю немного. Вижу большую… Сколько тут света! —

Тянут возницы, тянет Возничий — Кассиопею.

 

 

 

CD: САРАБАНДА

ДЛЯ ВИОЛЫ ДА ГАМБА

 

Сплошная сарабанда от Маре:

Бемольный свет, прикосновенье пауз…

За окнами в тончайшей полумгле

Бездомье снега и рекой арт-хауз

Тех призраков, которые везде…

Я вижу их так явственно, что слово —

То зависает в лучшей пустоте,

То говорит над рюмочкой спиртного.

Вздыхает бархатистый инструмент:

Живёт смычок над формой грушевидной,

Кругом шмелиный слышится акцент,

Лишь музыканта галльского не видно.

Я переводчик музыки в слова,

Мне парадиз доверился недаром:

Строфа к строфе. Строфа к строфе. Строфа,

Которая космическим астралам

Доносит эту музыку, словарь

Того, кто смотрит в золотые книги,

Витьё барокко, каждую деталь

И февраля метели и задвиги.

И сарабанда гамбами цветёт,

Равно пион в хрустальном обрамленье,

Марен Маре по музыке идёт, 

Бемольный рай подыгрывает тени,

Верней — теням… Живым и мёртвым… Я —

Смотрю, как тень перетекла в Мелету.

И мотылёк словесного витья

По Хлебникову крылышкует к свету.

 

 

-------

 * Марен Маре (1656-1728), французский композитор  и музыкант.

 

 

 

CD: АЛЛЕМАНДА

ДЛЯ ВИОЛЫ ДА ГАМБА

 

 

Сквозистый праздник света смыт легко,

Зима стоит последними снегами.

С виолой теноровой существо

Идёт по небу мягкими шагами,

Так высоко, не дотянусь рукой

До аллеманды, что звучит оттуда,

До пауз, говорящих тишиной,

Играющих на маленькое чудо.

И сновиденья из-под рукава

Творца текут, переходя в подушки,

Высвечивая смыслы божества,

Картинки, книжки, фишки, побрякушки                    

Для маленьких: мы — дети для Него,

Я сам ребёнок, ну, поспорь, попробуй…

Всё в музыке Маре: и Рождество,

И колдовство — врачу и мизантропу,

Поэту и таксисту, и тому,

Кто слышит поезд, по воде идущий,

И закрывает старую тюрьму,

И видит, как бредёт с хлебами Сущий,

Чтоб накормить последних из бродяг…

…Над квартами и квинтами барокко

Я мысленно вздымаю белый флаг,                                                               

Я говорю: осталось так немного,

Свернётся ангел — отойдёт ко сну,

И аллеманда завершится скоро,

И Тот, который нам несёт весну,

Уже на расстоянье разговора…

 

 

 

МОСТ СЕН-МИШЕЛЬ

 

Кепарь вместо нимба на старой башке

И нечто в ушах, чтобы вникнуть

В Рембо: подключиться к весёлой тоске,

Знакомые строфы окликнуть.

Я что-то хотел подсказать сам себе,

Запутался в беглых глаголах,

Как будто в смешной и обманной судьбе,

В своих существительных голых.

 

Плюс 30 в безоблачном полдне. Жара

Стоит парадизом по-галльски,

В который иголки вгоняет хандра,      

Чтоб выхватить ключик кастальский.   

Стою на мосту, где однажды Фролло

Феба́ укокошил кинжалом! —

Я точно в волшебное глянул стекло,

Прохваченный временем старым.

 

Я как-то хотел объясниться с баржой,

Со смертью, глядящей собором,

С химерой-метафорой, смертной водой —

Единственным словом, с которым

Сумел разойтись на мосту Сен-Мишель,

На мостик Менял засмотревшись.

Блуждающим взглядом ловя цитадель,

С какой-то подробностью спевшись,

 

Хотелось Бодлеру нелепый стишок

Оставить — забавный подарок,

В котором гуляет то сбивчивый слог,

То дактиль любви без помарок,

А то амфибрахий влезает, как тать,

Подстёгнутый не алкоголем.

И музы — давай стихотворцу шептать

И мучают счастьем, как горем.

 

 

 

ПАРИЖСКОЕ

 

Под огромным билбордом Сезанна — играет оркестрик,

Африканцы танцуют с оттягом горячую самбу.

Неленивое солнце — локального счастья предвестник —

Добродушный Творец подключил

Неуставшую лампу.

Под громадным билбордом и мы эту жизнь погуляем,

Смерти нет этим грушам и персикам алым и жёлтым,    

В красных красках фанатика: в яблоке Бога узнаем,

Не расплачемся флейтой, аккордом

Затянемся твёрдым.

 

Си́льно тубу врубили, придали ей гулкости эти,    

Раскрутившие музыку, старые лабухи Сены,

С этим «мокрым» кларнетом готов подтвердить, что на свете

Нет и не было смерти, и все мы

Сезанном нетленны.

Эта музыка так раскатилась под ярким билбордом,

Открывая любовь и цветение слив на картине,

И щемящая нота плывёт над курильщиком бодрым,

Что колечки «Житана» пускает

Теплеющей сини.

 

Постоим на мосту Сольферино, пока валторнисты

Окунаются в коду, в последнюю музыку флейты,

Мы и сами по жизни — к закату её — анархисты.

Камарады. Кенты. Сотоварищи.

Лучшие френды.

Постоим на мосту в простоте окончательной, что нам

Остаётся в столице, где смерть по Сезанну сменяли

На знакомые сливы, на вечные вазы с крюшоном…

Под счастливым билбордом мы сами

Нетленными стали.

 

 

 

ДЕВУШКА С ТАТУИРОВКОЙ ДРАКОНА

 

В парке Чаир распускаются розы…

Павел Арский

 

Красный дракон и зелёные змеи любви —

Это я видел, когда попадал в твоё пламя…

Хочешь — гадай по иероглифам, хочешь — язви,

Как научила тебя азиатская мама?

 

Девушка в ярко-зелёном, как чай в чайхане,

С музыкой из Поднебесной — январское диво

В твёрдой Москве, в изумрудном и синем огне

Бьющих реклам… На закуску тайваньская слива

 

И карамбола экзотикой тает во рту.

Сколько любви вырастает в округе Тайбэя?

В белой постели не спутать твою наготу:

Делала нежно, и делала нечто, смелея…

 

Я бы поплыл за тобой по реке Сюгулан

Мимо бамбука, тайваньской сосны, эвкалипта,

Выпей, подруга, проклятый московский обман:

Линия счастья — от эроса до недосыпа.

 

Остров Тайвань обнимаю не раз и не два:

Тай или вань я твоими глазами увижу?

Где-то к рассвету густеет в предгорьях трава,

Солнце ласкает какую-то ветхую крышу…

 

В парке Тайчжун (в сновидении) я окажусь,

Что мы вдвоём натворим в этих скрытых беседках!

Сколько подарков вручу я дракону. И — пусть.

Птицу счастливого Будды примечу на ветках.   

 

Так ты врасплох сновиденьем забрала меня,

Жёлтый Тайвань — Гумилёва неспетая песня!

В жирной Москве нам хватает по горло огня,

Линия жизни — от эроса до поднебесья.

 

Линия в полночь — зелёные змеи любви,

В парке Тайчжун распускаются розы? — промашка.

Хочешь — гадай по иероглифам, хочешь — язви,

Женщина из… Недопи́та последняя чашка.  

 

Хочешь, тебе расскажу, кто такой Гумилёв?                                                                   

Хочешь, целуй нараспашку от рая до ада.

…Так вдохновенье плывёт от твоих берегов

Древнекитайского сада.

 

 

 

ДА-ДЖЕУ*

 

Этот край хунхуз называл Да-джеу,

Находили золото дикари.

Дулось в дудку… Думалось — захирею

В комарином мороке… Корабли

Сновиденьями оживали. Якорь

Поднимал трёхмачтовый… Помню, что́

На прощанье мне говорил оракул,

Возникая в воздухе как никто…

Разливалась Лангери песней рыбы,

И шаман над травами ворожил.

И такие тут сочинялись клипы,

Ну не клипы, а — фантастичный мир.

Этот мир легко долетал до сопок

И стекал в сгущённую синеву,

И плескался допинг под массой пробок,

И качалась музыка наяву,

Уплывая лодками на закате,

Растекаясь волнами по всему

Океану-морю, который в хладе

Принимал с небес золотую тьму,

От которой шаг… и ещё на стопку

То ли смеха пьяного, то ли что…

Да косится тень, закрывает сопку,

Как кулисы быстрое шапито.

…Не пропал. Другие миры руками

Обнимаю, глажу, рифмую свет.

Не к тебе, оракул, скорее к маме,

Обращаюсь к маме, которой нет.

 

 

--------

* Одно из китайских названий острова Сахалин.

 

 

 

РЕКИ АЛЬБЕРА МАРКЕ. ВОЗЛЕ ДОМА РЕКА

 

Миры Марке — и берег, и причал,

И парусник, который мой до неба.

Я жизнь свою по чайкам сосчитал

До вечера, который смотрит слепо

И просит говорить о нём, затем

Стирает свет и занимает место,

И сумраком роднит с небытием,

И призраки плывут от переезда

До Старой бухты, где, как светлячки,

Флажки марины, огоньки кофейни,

И жизнь даёт безумные круги,

И дремлет в бухте пароход трофейный.

Я лодочник, которого Альбер

Окликнул и запомнил на мольберте,

Но знаю: самый хищный глазомер

Не оградит от неизбежной смерти.

Я почему об этом? — не скажу

И передать словами не сумел бы…

Стоит луна в окраске акажу,

Подсвечивая маленькие вербы.

Река Марке с холста течёт сюда:

Вода живая смотрится как будто

Соткался с ней художник навсегда,

Не растеряв доверенное чудо.

Миры Марке: от мелкого куста

До старой баржи… Сумерки, пейзажи

Сыграл бы я, как музыку с листа,

На скрипочке стиха, который даже

Сгодился бы и старику Марке

Палитрой братской, химеричной тенью, 

Что тянется к придуманной строке,

К неспешному, как жизнь, стихотворенью.

 

 

 

СЕВЕРНЫЕ ВОРОТА

 

Щекастый гномик музыку корпит:

У дудочки бамбуковой везенье…

Какой опять невидимый пиит

Вышёптывает мне стихотворенье?

В четвёртый раз затягивает снег,

С подземным сочинителем не споря, —

Который где? Который — саундтрек

Фантазий холоднеющего моря?

В четвёртый раз заваливает снег,

По буквочке становится счастливо:

Я слышу твой с иголочками смех,

Я вижу свет… Я вру неторопливо…

В четвёртый раз у Северных Ворот

Маяк захвачен действием небесным,

Приговорён буксирный пароход

Бессмертием? — безмолвием воскресным.

В четвёртый раз шарманку крутит снег,

Расплещем жизнь в слабеющее небо,

Я слышу твой с изюминкою смех

У маяка, смотрящего налево.

…Текут слова, за музыкой плывут

Смятением приправленные крыши,

Неместный ангел? Гномиков приют?

Светильник зажигает кто-то выше…

 

 

 

* * * * *

Я пролистал всю зиму. Вышел к марту,

Который вышел мальчиком мультфильма,

Смотреть на снег, на солнечную смальту

И воздух света целовать несильно.

 

…Мы так и не списались. Вьюга буквы 

Не подсказала в заморочках стужи,

Где счастье пело, там забиты бухты

Чужими кораблями. Чьи-то души

 

Эдемское шумят на фоне моря…

Я прочитал всю зиму. Вышел к ветру,

Который с моряками пил у мола,

Вставал на мостик, отдавался свету

 

И прятался в забытых лодках… Я бы

Тебя преобразил по Хокусаю,

Но где японец? Золотые лампы

Не озаряют больше. Я листаю

 

Всё то, что можно пролистать о прошлом,

Я знал тебя, как только знает темень.

Ты знала море. Ты брала дотошным.

Ты пахла экзотическим растеньем.

 

…Теперь весна. И я, как тот полковник,

Которому не пишет старый Габо,

Рифмую с существительным «любовник»

Всё то, что выше. Понимаю: слабо.

 

Сейчас весна, и словосочетанье

«Совместно жили» стёрто до предела,

Но даже в этом прячется желанье

Вдохнуть весну в невидимое тело.

 

 

 

Ладно, ладно, детки, дайте только срок,
Будет вам и белка, будет и свисток!

    Алексей Плещеев

 

* * * * *

Цвета манго и мускатной дыни

Снился остров. Снились острова.

Снилась жизнь таких авиалиний,

От которой лучшая халва

И во рту, и на большой тарелке,

Только вот тарелка эта где?

Я проснулся. Ни свистка, ни белки…

Только осень старая везде.

 

 

 

* * * * *

Тончайший шорох листьев… Скоро нам

Невидимый опустит осень… Осень

Уже дохнула музыку ветрам,

Две стрелочки свела на цифре восемь.

К замостью фиолетовая мгла

Спешит на крыльях ангелов и птичек.

Ты теплоту легко с собой взяла,

Как несколько живительных страничек,

В которых ты так обольщала, что   

Всё становилось образным и скрытым:

Закат стоял в костюмчике бордо,

Вышёптывал то музам, то харитам,

Которым было не до нас. Звезда

Выглядывала с дикостью такою, 

Что нагота светилась без стыда

По Модильяни: белою рекою,                      

Темнея треугольником волос,

В молчании, которого хватало

На темноту, на летний дождик слёз,

На горний свет мажорного хорала, 

Живущего в голландском сидюке,

Как гномики в дремучем подземелье,

На светик в постаревшем ночнике

И коду меланхолика Корелли,

Который — листья, шорохи, слова

Не Самого, так ангелов и птичек…

На ноготок везения — сперва,

Потом — на холод бархатных ресничек.   

 

 

 

ПОРТРЕТ

 

В его шкафу скелеты как на выбор: в ночное время — тема хоть куда,

С бессонницей в обнимку (бес подсыпал) он из забытых лепит города,

Открыв не дверь, но — щели Мнемозины, в которых то, что изменить нельзя.

Стекаются забытые картины: стыдом прошиты эти паруса

Подробностей, стоят тенями возле дивана в клетку, мёртвых словарей,

Масаи из ироко в странной позе, каких-то керамических коней.

В 4:20 демиург руками поводит странно, как лесной друид,

И — визави в зеленоватой раме, присмотришься, губами шевелит

 

И скалится, и обещает бездну, не бутафорский мрак, но — шумный ад,

Как менестрель затягивает песню: слова Аида, музыка — впопад

Сюжету, что ворочается возле и демоном коричневым плывёт

(Что непонятно, объясню я после, возможно, дальше расшифрую код).

Живее кто? Портрет? Его хозяин? Скелеты расшушукались в шкафу

И высушенный челюсти раззявил. Мотив стишка соткался на фу-фу.

Вот-вот герой покинет стены эти и выйдет в дверь, как вариант — в окно…

Нигде не высоко на белом свете. Всего лишь шаг и — каменное дно.

 

 

 

ИЗ ХУТОРСКИХ ДИКАНЕК

 

Не открывай ту книгу, там гробы

Летают и — рыдает старый сотник

Да в монстров превращаются попы

И смотрят на чудовищ, как на сводных

Сестёр ли, братанов — перекрестись!

Меж синеватым лесом и приходом

Огромным скорпионом пухнет высь

Таким-сяким размашистым уродом.

Не открывай полтавский гримуар,

Там слабый лузер заклинает Книгой,

А время — уплотнившийся кошмар —

Борзеет, как матёрый чёрт с шутихой,

С кричащего геенной полотна,

Чей прародитель* спит в Хертогенбосе,

Ну это к слову. В полночь простыня

Видений растекается. На дозе

Фантомов заковыристых нельзя…

Я что хотел сказать? — читай сначала…

Замри. Замкнись.  И не смотри в глаза

Начальнику бродячего кошмара.

Здесь даже многоточия — сюжет

Того, что видишь то ли третьим оком…

Развитие. Деталь. Раскрутка. Тренд.

Всё станет завтра безмятежным вздохом.

Эй, старый ключник, не проспи рассвет:

Вот-вот и запоёт петух крикливый.

Петух в реестре Демиурга — бренд!

На хуторе NN все люди живы?

 

 

---------

* Иероним Босх.

 

 

 

ГОЛОВА СНОВИДЕНИЙ

 

В голове сновидений смеётся философ Хома.

Он женился на панночке: клады, офшоры, дома…

Вся нечистая сила с Хомой корешится повсюду.

У него на посылках каморра проворных чертей —

Так стараются, что валит дым из стоячих ушей,     

Засыпают валютой иуду.

 

Комариные бесы несут сулею ведьмаку

Да вишнёвую люльку к пропахшему злом очагу,

На стене роковое сиянье звериных шестёрок.

Сладко демоном жить: белоручек-русалок иметь,

Распухать языком чернокнижья, ломая комедь,

Выдыхая то — Omen, то — Moloch.

 

Яд виверны давать от простуды шершавым кентам — 

Монструозным кентаврам, мешающим бром и агдам

(Лошадиные уши, а фейсы страшил бородаты).

В голове привидений жирует отступник Хома,

Смотрит месяц галушкой, свисает широкая тьма

И скрывает вампирские клады.

 

«Полетай — говорит он ведьма́чке — в шикарном гробу, —

Тряхани стариной! — новобрачную вспомним судьбу,

Забабашим полёт, предадимся бездумному чувству», —

Так три ночи банкетят, играют в игрушки свои,

В перерывах, как в сгинувшем прошлом, гоняют чаи,

Колдовство приближая к искусству.

 

Ставят лайки «ВКонтакте» то старому сотнику, то

Неприкаянной птице, летящей в старинном пальто:

Вариант — в макинтоше, плаще, титулярной шинели.

В общем — всё как всегда: сочинитель на коде припух,     

Словно бы очертил в ветхой церкви спасительный круг…

На запоре кондовые двери.

 

 

 

ПОЛНОЛУНИЕ

 

   …большой Красный дракон с семью головами

   и десятью рогами, и на головах его

   семь диадем…     

      Откровение Иоанна Богослова

 

Зимой он смотрит, как змеёй зима

Затягивает раны переулка,

И белый колер напрягает тьма, 

И крепкий ветер голосом придурка

О смерти говорит, с которой жизнь

Так корешит, как панночка с гробами.

Он смотрит с 19-го вниз:

Весь снежный двор заполнен мертвецами

И полумертвецами: дышат, а?

Где неотложка с дошлым айболитом?

Из мира параллельного сюда,

По курсу каббалистики, транзитом

Влетают те, кто молятся ему —   

Полмира разводящему дракону,

И засевают мандрагорой тьму,

И посылают к речнику Харону.     

…Он впитывает темень, как сюжет:

Огромный шар, в котором скорпионы,

Клубок из чудищ недоступных недр,

И — ряд второй — когтистые грифоны.

Он долго смотрит… становясь другим,

Нанизывая глюки полнолунья,

И будто кто-то говорит над ним —

Смеётся в чёрном тощая колдунья?   

Морана в тёмном, бабушка с клюкой?

Он шепчет заклинания, и монстры

Бегут в Полтаву быстрою рекой

К приспешникам уездной коза ностры.

И остаются мальчик и старик

В одном флаконе, правильнее — в теле,

В котором жизнь смертельнее, чем стих,

В котором смерть привычнее свирели.

 

 

 

NEURASTHENIA (НА БЕЗЛЮДНОЙ УЛИЦЕ)

 

…Всё то, что для Безносой хэппи-энд,

Всё в сильном небе запросто сегодня:

Вот крупный план, вот тучи кинолент

И тусклый свет… Вот соечка Господня

Махнула мне? Придумал для себя

Я жизнь во тьме. Последним идиотом

Я там, где одинокая судьба,

Где фатум-рок глумится старым жмотом.

…Ты жив, мудак, и видишь столько, что́ —

Всё ближе Стикс и Лета с каждым вздохом…

Поправь кашне и запахни пальто,

Приметь фонарь и — продвигайся с Богом.

 

 

 

ОТКРЫТКА 

АНДАМАНСКИХ ОСТРОВОВ

 

 

Джарава с Андаманских или кто

Сойдёт с открытки прямо в сновиденье?

И длится роковое шапито,

Мозги при этом ровно решето.

Такое в 3:15 наблюденье.

 

Всё книжек экзотических посыл,

Контент в планшете длился тем же самым.  

Идёт охота? Кто кого убил?

Селену крови над водой включил?

Кто станет дымом над большим вигвамом?

 

Дух трапезы по кайфу дикарям,

Как будто так в писаньях Марко Поло…

В 4:30 гладит по вискам

Старуха-смерть. Привиделось? К чертям

Чертей и тех, которые атолла

 

Послы и беспредельщики. И то

Всего открытка и вхожденье в джунгли…

Джарава с Андаманских или кто?

Мозги при этом, будто решето…

Пигмеи черепаховой лагуны

 

Пугают ядовитою стрелой.

…«Я скоро сновидение покину»,

Кто говорит? Как будто за стеной?

Сам говорю. Отравленный игрой

Кому-то корчу дьявольскую мину.

 

 

 

МАЯК НА МЫСЕ

 

  Забыть континентальные слова:

  Смешение архаики и сленга.

  На мысе пахнет яблоком трава

  И яблоком одна аборигенка…

 

Сбежать с материка. Сойти на мысе,

Почти необитаемом. Почти.

И выкинуть завянувшие мысли,

Как некогда вчерашние цветы.

И написать люпиновые письма

Тем мертвецам, с которыми на «ты»

Бывал, когда соломенные листья

Ложились в запустенье темноты.

 

И домолчаться до условных знаков

Из мира параллельного, когда

Текут к созвездьям сны архипелагов,

Консервной банкой смотрится звезда.

И маяку сложить стихотворенье

О маяке, сигналящем во мгле:

Схватить на дактиль чудное мгновенье

Свет корабля, как память о земле,

 

Которую оставил по причине

До йоты непонятной самому…

Стать зверем? Птицей? В сумрачной картине

Словариком, сверкающим во тьму?

Хореем маяка, спондеем мыса,

Отшельником пропавшим навсегда?

Не ждущего с авиапочтой пи́сьма,    

Забившего вчера на города…

 

 

 

 

* * * * *

Это небо — весёлое счастье, в полный рост Адриатика… Ты —

Точно мысли о солнечном ястве, поцелуях, которые рты

Не забыли и смогут едва ли… Это небо в сквозистой слюде,

Видно, ангелы нам рисовали, чтобы жить в голубой чистоте.   

Я так молод, что стар поневоле. Облака или знахари, кто

Нас утешит? Ядранское море, как сапфировое естество?

…Если я без тебя просыпаюсь — режьте ножиком жизнь нелюбви —

Я в такую хандру зарываюсь, дохнут в сердце мои соловьи,

И молчанье тревожно до нерва… Я так молод, что лету кранты,

Надсмехается дева Минерва с управляемой кем высоты?

Потешайся, мудрейшая, мне ли возражать?.. Никого я не смог

Удержать. От последней потери в словаре неприятный комок.

Адриатика счастье играет, эта жизнь до кончины густа…

И морщинками море стекает прямо в небо, а дальше куда?

 

 

 

* * * * *

Под стать Камилю* в красных Будва — в карминных крышах, как в раю.

В зонтах-медузах стынет бухта в рододендроновом краю.

Уже сентябрь зарезан финским… ну что-то типа. В Будве мгла.     

На крепостной стене латинским начиркан месседж… Катера

И толстосумов жадных яхты — темнеют. Призраки в кольцо

Берут кого? Какой лайфхак и... — запустят местный ад в лицо?

С таким гуляешь в древнем месте и мнишь хтонических горгон:

От Посейдона эти вести? Ау, Овидий! Не силён

В «Метаморфозах». В Старом Свете медузы спрятаны в музей.

В ночное время мысль о смерти фантасмагорий злых сильней,

А в небе жёлтым светит боинг, а если в нём брателло мой? —

Смешной мечтатель, параноик, ещё бухой, ещё живой,

Вот-вот и выйдет в стратосферу за кокаиновым вчера,

За хвост зацапает химеру, которая из-за угла…

Вот-вот железные откроет, ведь кто-то должен открывать,

И жизнь мою таким накроет — otvet.mail.ru: япона мать!

 

 

-------

* Камиль Писсарро.

 

 

 

 

* * * * *

В бессонницу из Будвы и любви,

Воды ядранской, галечного пляжа

Подай мне знак, ту полночь оживи,

С которой рифмовалась третья стража,

Да шли убийцы каменным путём,

Чтоб постоять над телом бездыханным,

Светило проникало в тёплый дом

Космическим блокбастером-экраном.

Прижмись ко мне и нежным ртом возьми,

Коснись меня согласной грудью ночи,  

Пока весь мир за крепкими дверьми

Перетекает в сонный и цветочный.

Подай мне свет, как подают свечу,

Я постою над наготой и болью,

Последнее и первое смолчу,

Запомню всё, что тяготеет к морю:

 

Ряд пальмочек в оливковом раю,

Идущее по водам вдохновенье

И тот обрыв, в котором узнаю

Самоубийцы быстрое движенье…

Что там ещё? Всё призраки и те,

Которые повёрнуты на музах.

…Я помню всё в будванской наготе,

Как старый грек в пропавших Сиракузах.

 

 

 

* * * * *

Милета — человеку: «Вот и мы дожили до зимы, зима в порядке:

Базирует за церковью холмы, решает Пифагоровы загадки

И прячет жизнь в квартиры, как в чехлы. Ты спутал тень и Смерть в субботу утром? —

Ну ты отжёг в пределах каббалы и выглядел, прости, конкретно мутным.

Метафорами выросли ослы, когда ты разговаривал в постели:

Припоминал то огненные сны, то устрашал, как фирменные звери

В потустороннем. То есть пробуждал тревогу, ту, которая «ну к чёрту»,

Формальным жестом жуткое стирал, переходя к привычному комфорту.   

 

Боюсь подкинуть голый камуфлет: нимб над башкой заметен меньше Лимба,

Плетущего в тебе сплошной сюжет, поверишь, — нешутейного калибра.

И вообще, хотела бы сказать, не в плане хрени: облака и музы,

Короче, те, с которыми камлать бывает круто, — закрывают шлюзы.

Ну-ну, я пошутила. Старикан, ещё ты съешь двух-трёх подземных чудищ

И напоследок выплюнешь талант…» Да был ли мальчик? Спросишь и осудишь,

Пока Милета что-то о тебе (по манускрипту — барышня в законе)

Всё бла-бла-бла (судьба судьбой в судьбе) — опять программный сбой на Геликоне?!

 

 

 

КУРЯЩАЯ ОПИЙ

 

…И Геката течёт, как течёт за стеною река,

И стоит старый Бог, как на рынке чудес, одинокий.

И курящая опий, поймавшая дурь четверга,

Обивает опять Туркестана чужие пороги

Либо Индии, что выползает удавом в мозгах,

И слоновый божок открывает дворцы Ришикеша,

И молитву несёт в «океане сансары» монах…

Поощряет дымки постаревший на трубку Ганеша.

 

Это Киплинг-сагиб? Это Азия. Будда и бред…

Раскурившая жизнь видит, как на подушке драконы

Оживают, и вот — погибает от первого смерд,

И летает огонь, и химеры заходят в притоны,

И печальный дракон превращается в Красного, и

Принимает его раскурившая опий, как славу…

Я зачем говорю? Я в какие вливаюсь круги? —

Сколько рупий в аду за бомбейскую платят кенафу?

 

Сколько жёлтых богов окружает курящую, чтоб

Караваны в окне намозолили тропы созвездий,

И стебётся луна (по окраске багровый пироп),

Понимая сюжет, точно танец нешуточной мести.

И курящая смерть говорит о счастливом, и свет

Приглушается, и — скачет всадник на лошади-смерти,

И нежнейшая мгла наступает на жёлтый сюжет,  

И темнеет в мозгах, и рыдают от хохота черти.

 

 

 

* * * * *

Ступает Никта. Некто держит мир.

Озёрный парк в полночное отплыл…

Бредут шуты и сны Иеронима:

Знакомый в красном, в синем интроверт,

На колесе из пекла катит смерд,

Присел закат на крыше анонима.

 

Сказания библейские в кустах

Тёмно-зелёных, тянет когти Страх,                                                                                                

В пахучей мгле забудешь имя девы,

С которой жил на крепких берегах,

Ловил снега, кутил на облаках,

Как сын Адама, попадался в дебри:

 

То Змий меня, то местный василиск

Читать учили бестиарий. Диск,

Желтеющий вверху, до йоты в теме.

Великий бес над нами молча ржёт,

Листает бред да кушает компот

Из сухофруктов: старый мерин в теле!

 

Ступает Никта. Некто держит мир.

Художник свет лютнисту потушил,

Пророчества в подушку сунул детям.

Что бросит нам? Что высмотреть пора?

Алхимия морочит до утра…  

По курсу мифологий и приметам   

 

Кому лафа, кому нескучный ад,

Жужжащий мухой и встающий над…

…Как по приказу души танцевали,

Впуская то, что днём бы никогда

Кричат зверьём в потёмках поезда,

И мы зверей, как музыку, прощали.

 

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.