Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 123 (май 2019)» Проза» Ковчег (Вода стирает камни) рассказ

Ковчег (Вода стирает камни) рассказ

Корниенко Игорь 

КОВЧЕГ

(Вода стирает камни)

 

Воды не было. Ни холодной, ни горячей. Маша не видела привычного объявления на подъездной двери, потому что не было никакого объявления. Воду отключили без предупреждения.

Утро, пасмурное, холодное, началось с непрозвеневшего будильника. Секундная стрелка нервно подергивалась за стеклом на циферблате, в точности как левый глаз  мужа Гены, это у него нервное, с детства, как он говорит. Утром же, в половине девятого вместо семи, то и дело, ударяясь головой об пластмассовый плафон люстры, высокий и тощий Геннадий метался по кухне собираясь на работу:

– Блина мать, первый раз не завёл на сотовом будилку – и на тебе, –  налил не успевшей закипеть воды в кружку с двумя ложками растворимого кофе, –  а сегодня ещё день такой.

Маша не стала спрашивать – «какой?» Наспех наложила в банку вчерашней жареной картошки, мужу на обед.

Муж отхлебнул кофе, выплюнул назад:

 Да что это за утро сегодня?!

  Батарейка села, –  сказала Маша, –  и воды нет.

 Какая к чёрту вода…

Кружка возглавила гору посуды в раковине, Гена схватил приготовленный женой пакет, впрыгнул в кроссовки и уже через минуту бежал, наступая на шнурки к автобусной остановке.  

У Маши сегодня с утра окно, и в школу ей ко второму уроку. Черчение у 7 «А» класса. Любимый класс Марии Игоревны, она с этими ребятишками с первого класса, с первых уроков рисования. Дети, за редким исключением, любят Марию Игоревну. «Она добрая и красивая», – говорят девочки. Мальчики соглашаются:  «И не кричит никогда, если что сотворишь».

В начале десятого воды всё ещё не было.

До школы Маше идти ровно две минуты неторопливым шагом, наслаждаясь пестрыми, золотыми красками сентября. Сегодня младшеклассники будут рисовать собранный по дороге на работу осенний букет из листьев и одной еловой веточки с шишкой.

По вечерам пятницы Мария Игоревна на добровольных началах ведет изостудию – единственный факультатив в поселковой школе №21. Вот и сегодня Маша спешила домой в седьмом часу, Гена обычно по пятницам пил пиво с коллегами компьютерщиками, и у неё было время приготовить ужин.

На второй этаж, перепрыгивая через ступеньку, достала ключ, и, поворачивая его в замке, Маша поняла: воду дали. Она встретила её, чавкающим звуком пролившись через порог на парусиновые туфли.

 

Муж появился в дверях пьяный и довольный, когда за окном было темно, Маша не посмотрела на часы, она выливала в унитаз пятидесятое ведро мутной воды:

  Не считая двадцати тазиков, –  сдерживая слезы, пищала, –  на руки посмотри, –  показала сморщенные гусиной кожей распухшие ладони, –  даже в зал вода затекла: из-под книжного шкафа два ведра вычерпала…

Гена пыхтел, слепо осматриваясь, разводил руками.

 Мы точно затопили нижнюю квартиру, –  испуганно прикусила уголок полотенца, им она вытирала вспотевшее лицо и волосы.

Муж, всё, что смог сказать, это икнуть.  

Маша шлёпнула его полотенцем по плечу:

 И ты еще, какого лешего, напился.

Гена снова икнул.

Жена чихнула:

 Ой, нельзя мне заболевать, начало года, –  и в очередной раз проверила краны с водой на кухне, а потом в ванной.

В полночь открыла банку тушенки и под храп мужа из зала съела всю. Подходила к двери каждые полчаса прислушивалась. Ждала неизвестно чего. Хотя известно – за всё надо платить. И если судить по вздувшемуся на кухне линолеуму, воды к соседям снизу набежало немало.

Легла в спальне, долго ворочалась, морозило, поэтому укрылась с головой и попыталась представить успокаивающий осенний лес – жёлтый с  рябиновыми вспышками и ёлочными иголочками…

Лес шумел морем деревьев, Маша повторяла и повторяла это словосочетание, пока над лесом не поднялась, закрыв солнце, волна.

Это самое страшное, чего она боится после религиозных фанатиков, – цунами.

Его она видела лишь по телевизору, и оно всегда будило в ней первобытный испуг. Мощь воды поражала, Маша невольно, инстинктивно, отстранялась от телевизора, закрывала глаза. Во снах это волна появлялась нечасто, её запомнила Маша со школы, в первый раз она приснилась в день, когда Маша узнала о разводе родителей, потом перед выпускным экзаменом…

Волна появлялась и в отсутствие моря. Она могла возникнуть перед школьной доской, на которой Маша рисовала задание на сегодняшний урок, или в спальной забурлить и восстать вместо зеркального трюмо. И всегда перед важным событием в жизни, переломным, решающим…

Маша успевала заметить водоросли и рыб, прежде чем побежать от волны. Но сегодня в грязной серой воде её привлекло что-то белое, чистое, знакомое…

Лес притаился, затих в ожидании конца. Маша впервые не убегала, она шагнула к воде.

«Кукла», – подумала, когда нечто вновь показалось в волне, промелькнуло, Маша увидела пупса, в точности как у неё был в детстве. Она боялась игрушки  из-за её натуралистичности,  всячески избегала, не то, что прикасаться к пупсу, смотреть в голубые пластиковые глаза не могла, не вздрогнув.

Кукла в волне закричала. Это был не крик – вой воздушной тревоги, и Маша проснулась мокрая от пота и с температурой.

 

По субботам в школе доделывали,  что не успели за последний месяц лета,  а именно красили мастерские, в которых занимались мальчики на уроках труда. 

Мария Игоревна помогала, а в последние недели ей просто очень нравился запах краски.

 И я не могу подвести Виктора Константиновича, Гена,   Маша выпила таблетку парацетамола, –  спать толком не спала ещё из-за потопа. Смотри, может, сегодня снизу кто пожалует…

У Гены болела голова, он молчал, и даже не кивал по обыкновению.

Маша говорила:

 Ты, если, кто придет, не хами, как ты любишь, это наша вина…

Муж молчит, соглашается.

 Явно же до обеда проваляешься, есть ничего не будешь, а приду, приготовлю супчик…

Проверила краны, наказала и мужу смотреть:

  Мало ли что… –  чмокнула его в небритую щеку, – я тебя закрою, отдыхай.

На прощание ещё раз взглянула на вздутый линолеум на кухне, вздохнула.

В подъезде, тихо спустилась на первый этаж, квартира 6, за железной дверью тихо, Маша прислушалась. Слышно, как стучит сердце в больной голове. Как хрипит в груди, урчит желудок…

Подъездная дверь хлопнула, Маша отпрыгнула. Соседка тётя Лена выгуливала своего Звоночка.

 Ой, как вы кстати, – Маша  уступила дорогу грузной пожилой женщине в рыжем парике и кудрявому пуделю, охрипшему от  беспричинного лая, –   я хотела спросить, не знаете, в шестой квартире живут? Мы тут сколько лет, и я ни разу…

  Машуня! –  замахала, перебивая тётя Лена, –  живем через стенку, а видимся раз в сто лет. Я же стихи писать стала, представляешь?.. Ни с того ни с сего проснулась как-то по весне, а из меня строчки так и полились, будто ручеёк весенний, журчащий.

Отпустила поводок тётя Лена, встала в позу, приложив ладонь ко лбу, запрокинула голову и громко начала:

 Король погиб и шут теперь на троне,

Моя мечта забыта на балконе,

Промеж бумаг и банок с огурцами,

Я так любил! Но вы меня предали.

Маша успела в паузу вставить:

  Очень хорошо.

Новоиспеченная поэтесса вошла в раж, закатила глаза и ещё громче, нараспев, продолжила:

– Но в одночасье смерти не отвечу,

Закрыв ладонями глаза,

Я не пишу об этой гнусной жизни,

Я не живу, а плачут облака.

На верху завыл жалобно Звонок.

– У вас очень эмоциональные стихи, –  похвалила соседка, –  а кто живет здесь, под нами, не знаете?..

Словно очнувшись, тётя Лена посмотрела на женщину перед ней, потом на дверь с номером шесть:

– Ах, тут же подруга вашей бабушки, тоже уже покойница, жила, – поправила парик, –  баба Тоня, внук у неё попом в храме служит. Батюшка, или кто, не знаю, врать не буду. Кстати, у меня про религию тоже стих есть. Про этот опиум…

Маша грустно сдвинула брови:

– Мне правда бежать надо, я бы с радостью послушала, теть Лен…

– Лаванда Вишневская, – протянула руку поэтесса, – я псевдоним взяла, и, если тебе не трудно, зови меня Лавандой. Я верю в то, что имя с фамилией формируют всю твою жизнь и успех. Ну что мне за пятьдесят с хвостиком лет моя фамилия дала?.. Да ничего. Облысела вон с такой фамилией – Лысенко Елена Дмитриевна. Мне почти шестьдесят, хочу пожить Лавандой. Никогда не видела этот цветок, но песня у София Ротару есть прекрасная. А вот вишню видела в цвету  и пробовала. Так что решилась. Отныне я Лаванда Вишневская. Парик вон посмотри, идёт мне, только честно?..

Маша соврала:

– Очень идёт, теть… Лаванда, и Лаванда – такое поэтичное имя, – пятилась к выходу Маша, –  я тоже считаю, что наше ФИО сильно на нас влияют. Кардинально…

– Я и про наш Кирпичный посёлок написала стихотворение…

Пронзительный, агонизирующий скулёж  Звонка, хозяйка взмахнула руками, запричитала:

– Ох, божечки, колокольчик мой, – загромыхала по деревянным ступеням, – ты заходи вечерком, я тебе всё почитаю, – махнула Маше поводком, –  думаю поэму про наш посёлок написать. Ни кирпичика от «Кирпичного» не оставлю.

Ответив неразборчиво, Маша вышла, закрыла тихо дверь за собой. Она терпеть не может, когда хлопают. По её мнению, так поступают слабые и неуверенные в себе и в своей жизни люди. Они издают очень, очень много шума, пустого, как крик, топот и хлопанье дверей.

Только на улице на холодном ветру прочувствовала, что туфли всё ещё мокрые. В учительской, под её столом, сменная обувь, за ней она и побежала.

 

Муж редко звонил на работу, а сейчас, выбравшись из провонявших ацетоном и краской мастерских, Маша с удивлением обнаружила три пропущенных вызова от Гены.

От волнения забыла выпить перед обедом таблетку, и что стошнило, когда заканчивала красить, забыла.

– Соседи снизу приходили? –  выпалила, на ходу переодеваясь.

– Какие соседи? – промямлил Гена, – возьми банку пива.

 

Каждое утро Маша будет просыпаться под крик ожившей куклы младенца, бежать в ванную и  выблевывать частичку сна, частичку волны.

Будет подходить к железной двери квартиры 6  и слушать тишину.

Линолеум на кухне больше не пузырился. Гена не мог вспомнить вечер пятницы:

– Всё как на засвеченных фотоснимках.    

Волна нависала над  Машей, Маша ждала. А на десятый день, после потопа, 27 сентября, в день воспитателя и всех дошкольных работников, согласно отрывному календарю, и Воздвижения животворящего креста Господня, Маша узнала, что беременна, обе полоски в тесте обжигали красным, а Гена познакомился с хозяином квартиры номер шесть.

– Не с ним конкретно, – прикрывал муж левый, больше не дёргающийся, глаз, пока Маша обрабатывала синяк под правым бодягой, – поп этот не удосужил нас своим визитом. Гоблина послал какого-то, в прикидке типа людей в чёрном, и с кулаком больше моей головы. 

– И он что, без разговора тебе в глаз? – злилась жена, злилась на мужа, что не дал сдачи, на священника с гоблином, на красные полоски беременности, злилась на себя.

Пили чай с подругой-воспитательницей в честь её праздника, поэтому пришла позже мужа. Гена встретил жену в дверях с объявлением:

– Один миллион рублей компенсации просит, вернее, требует поп за ущерб.

– Да брось, быть такого не может, – сказала, стоя в дверях, Маша.

Тут муж и показал синяк в пол лица:

– Это к словам батюшки, – сказал, скривив от боли улыбку, – подпись вместо тысячи слов.

– Но миллион за ремонт?.. –  Маша не верила в происходящее. Не верила с момента, как поняла, что беременная. Мир раздвоился, она вышла из дома,  а на улице сентябрь стал весной: цветом, запахом, настроением… Шум жизни и щебетанье птиц смешалось с шелестом листвы, Маша шла через парк, с каждым шагом удаляясь от реальности в измерение с другими ощущениями.

– Мама, – сказала она тихо, – я мама.

Слово «жизнь» обрело целостность, чёткую форму, Маша увидела, как рисует его на белом полотне.  Робкими несмелыми штришками…

Жизнь несёт в себе множество жизней.

Бодяга пахла реальностью, настоящим сегодня, и цветом была таким же –

 жизненным серым.

– Он же служитель Бога, – выдохнула, – это, должно быть, ошибка. Недопонимание.

– Фингал под глазом, какое тут может быть недопонимание, проснись, ау. Лимон на стол к Покрову, если я ничего не попутал с такого сотрясения.

– Покрову? Это церковный праздник, когда он там? – Маша убрала тюбик с мазью от синяков в холодильник, сняла календарь, полистала.

Гена капитулировал на диван.

– 14 октября, Покров Пресвятой Богородицы, – громко, с раздражением, –  я всё понимаю, мы их затопили, мы и не отказываемся, но руки распускать зачем?  И сумму он, что наугад, из воздуха?.. Миллион. Там что у него картины в подлиннике висят что ли?..

– Иконы, – донеслось из зала, – эти святоши никогда не лопнут от обжорства. Бедных старушек объедают, и Бог их не наказывает.  

– Бог-то тут причём, Гена! –  Маша растеряно прошла до входной двери, вернулась на кухню, нервно щелкая пальцами, – это человеческий фактор, а не Бог и не церковь. Люди, всё от них. Бог не придёт и не станет требовать у тебя деньги и стукать по лицу… 

– Правильно, поэтому он посылает своих поверенных посланников, –выкрикнул и страшно захохотал Гена, – мне, если чё, кредит не дадут. Да и тебе тоже.

Маша свернула в зал, всё ещё терзая пальцы рук:

– Да я думать о таком даже боюсь. Какой кредит? Нет. Это страшный сон какой-то.  

Гена привстал:

– Гоблин так не думает, – ткнул пальцем на измазанную болотной бодягой сторону лица, – на работу приду расписанным под хохлому.

– Я же тебе кусок торта принесла, – вспомнила Маша, – он в сумке, чёрт.

Маша бросилась искать сумку, Гена снова лёг, отвернулся к стене:

– Ешь сама, – обида в голосе и надежда, – пострадавший я тут пока что, могла бы покрепче торта что-нибудь захватить... Пивас, там, чтоб боль утихомирить.

 

Квартира в посёлке была бабушки, и Маша с детства её обожала. Все радостные моменты юности и взросления происходили в этих стенах, где в окно спальни видно, как время преображает, убивает и воскрешает непобедимое болотце.

Поэтому после смерти бабушки, Маша больше года не решалась к переезду. «Жизнь заставит», –  любила повторять бабушка, и внучка  сдалась перед жизнью, собрали вещи молодожены, со съемной квартиры перебрались в квартиру на окраине города.

Первый год приживались, Маша сразу устроилась в школу, Гену не устраивало одно: автобус по расписанию, Гена работал в городе, в агентстве по компьютерному обслуживанию.  

Жизнь заставляет, время корректирует. Семь лет прошло, а вроде бы только вчера заехали...

Часто занимаясь сексом без презерватива и таблеток, шутили: «на авось».

– Он и случился, этот авось, в самый подходящий в кавычках момент, –жаловалась Маша подружке воспитательнице из поселкового детского сада, –этот Гризли,  уполномоченный священника, явно не шутил, у Гены синяк во всё лицо.

Подруга что-то быстро и громко  говорила, Маша отводила телефон от уха, успевая вставлять:

– Ну, ага, вот и я про тож…

Подруга советовала обратиться в полицию.

– Гена говорит, дохлый номер. Под церковью все, он уверен: и полиция, и остальные власти…

Подруга настаивала, говорила написать заявление в ЖЭК, найти грамотного юриста, пожаловаться самому главному Патриарху Всея Руси…

Учительница же давно для себя решила:  пойдёт и поговорит со священником. Посмотрит в его глаза, и если он повторит слова своего посыльного, и язык у него повернется назвать сумму в миллион рублей, то Маша скажет всё, что думает о нём и о его вере.

Скажет:

– А как же всепрощение? Возлюби ближнего? Помоги нуждающемуся?.. Где милосердие и сочувствие?

Священник растеряется, покраснеет, начнет заикаться, прятать глаза, а она будет продолжать сыпать христианскими истинами:

– Блаженнее давать, нежели принимать. Скорее верблюд пройдет через игольное ушко, чем богатый в царство божье, не можете служить Богу и мамоне…

Пристыженный, он махнет рукой и  забудет про миллион или хотя бы согласится на ремонт по тарифу…

После таких мыслей Маша засыпала легко, просто уверенная, что всё так и произойдёт.

Волна ждала её на той стороне бытия.

 

Не сразу Маша поняла, что она строит. Сначала думала забор, но какой он должен быть вышины, чтобы укрыться и устоять от волны до небес…

На третью ночь появились рисованные помощники из детства, шарообразные и многорукие существа из альбомов по рисованию, разукрашенные фломастерами и карандашами, пришли на подмогу. Ловко подкатывали бревна, сбивали из досок лестницы…

Кто-то из помощников и произнес это слово – «ковчег».

Всё утро Маша провела с карандашом. В школе на уроке в 7 «А» осмелилась, развернула лист.

Мария Игоревна никогда не понимала сюрреалистов, да, Дали – бесспорно талантливый художник, но далека она от абстракции и метафизики, ей нравится Куинджи, нравится Айвазовский, Шишкин. То, что нарисовала она, было за гранью её понимания и реальности. Это как обрывок сна – волна,  у её подножья ящик, похожий на гроб, ковчег? Из досок, самого центра, тянется и исчезает в толще воды пуповина. Если приглядеться, можно разглядеть, что пуповина заканчивается пупсом. Пластмассовый младенец распят на досках, сложенных иксом.

Учительница убрала лист.   

У неё неделя на обдумывание. Жизнь или…

Подруга заверяет:

 Аборт – это как чихнуть. Только с другой стороны. У меня на счету уже три таких апчхи.

– Ты у нас современная, продвинутая, – Маша не сопротивляется уговорам, Маша считает часы до намеченной встречи.

– Это называется жизнь, детка, сейчас без абортов не проживешь, –наставляет подруга, – хочешь жить, умей вертеться. У моей тетки восемнадцать абортов и три сына – и ничего. Так что не теряйся, решай вопрос с миллионом, а родить успеешь.

 

В храм на другой, противоположной, стороне города  решила съездить в четверг, сразу после обеда у неё двойное окно.

Священник отец Леонид и владелец квартиры номер шесть служит настоятелем при храме:

– Или как это по-ихнему называется? – Лаванда  разбавляла чтения своей поэзии краткой информацией о соседе снизу, –  все вот эти непонятные простому человеку названия и словечки только отдаляют религию от народа. Ну что это за протоиреи, епархии, экзархаты?.. А нельзя по-людски?.. Простота всегда побеждает. Божественность в простоте. Так и в стихах всё должно быть легко, без всяких епитимий.

Подчеркивая каждое слово щелканем крупной бижутерией на костлявых пальцах, поэтесса любовалась своей рукой и говорила, будто с ней, не замечая Машу за кухонным столом.

Маша такому диалогу была рада, главное она узнала всё, за чем пришла на эту кухню поздним вечером.

 

Я скажу ему:  «Вы знаете, святой отец,  ваша бабушка, баба Тоня была лучшей подругой моей бабушки, бабы Вали. Они друг друга сёстрами звали. Как, вы думаете, отреагировала бы ваша бабуля на этот миллион?!»

Лежа на спине, с закрытыми глазами, рисовала  успокаивающие картинки Маша. Рядом похрапывал муж, который не подозревал, что в постели их сейчас трое.

Обнимая живот, ещё нисколечко не заметный, Маша говорит отцу Леониду:

– Побойтесь Бога.

Он пристыжено опускает взгляд, он сознает свою ошибку.

Он говорит:

– Бес попутал. Я прошу прощения у вас и вашего мужа. И готов возместить вам за причиненные неудобства…

Голос его убаюкивает, течёт, журчит… Шумит надвигающейся волной…

Надо успеть достроить ковчег – с этой мыслью Маша просачивается сквозь плёнку реальности туда, где её ждут рисованные помощники строители.

 

Октябрь разговорчивый – листва падает, шуршит под ногами, мечется в надежде задержаться, продлиться… Все дни до шестого Маша зачеркнула. Шестое, «День страховщика», обвела красным.

Гена не заглядывал в календарь, но про шестое число, четверг, спросил:

– Если ты надумала одна с этим святошей разговаривать, не вздумай, пойдём вместе.

Жена не ответила. Муж решительно настроен  дождаться  назначенной даты и посмотреть, что будет:

– Заснять всё на камеру, потом они нам должны будут, не мы.

Спорить с мужем бесполезно: он и камеру установил уже на дверном косяке, и в телефоне у него микрофон для записи. Подготовился словом, а след от синяка ещё отливает фиолетовым…

Да и о ребенке, зачем говорить, если после шестого числа его может не быть. Маша привыкла принимать решения сама, без подсказок и секундантов. Надеяться на себя. Гене нужна поддержка, поэтому они и поженились, чтобы ему легче шагалось по жизни.

Вот такое проявление любви.

Хотя они обошлись без упоминания этого слова. Оно не прозвучало ни разу.

Зачем говорить, когда и так всё понятно, – считал Гена.

Маши хватило, что Гена нарисовал, хотя не умел этого делать со школы, её профиль мелом на асфальте перед её окном. И подписал: «Маша <3».

Перевернутое сердце у ног: так будущий муж объяснил компьютерный символ. И, конечно же, он единственный, кто додумался подарить ей на день рождения на половину использованный набор старых школьных красок.

– Ещё узнают, как с компьютерщиками связываться, нам в глаз, а мы в мозг, – ворчал, готовясь к встрече Гена. Маша не мешала, кивала, спрашивала: может, чем помочь?..

 До 13:00 четверга оставалось семнадцать часов.

– Это же шантаж, угрозы, преступление, можно смело писать заявление в полицию, – продолжал муж, распаляясь. Жена угукала в ответ, она знала, где-то в параллельном мире катятся обструганные бревна, грохочут молотки и кувалды… Строится спасительный ковчег.

 

Странное дело, за тебя будто говорит твоя первая учительница тем далёким голосом, с той же интонацией, затертое до дыр:

– Звонок звенит для учителя, – Мария Игоревна улыбается, впервые за сегодняшнее утро. Улыбка делает тебя сильней. На часах 12:40.

Через двадцать минут автобус до города.

Тошнота подгоняет: в двух словах рассказала о домашнем задании, за минуту успела сбегать в учительскую унести чертежи, пять минут простояла над раковиной в туалете, голова кружилась, капающий кран раздражал с каждой каплей всё сильней.

Закрутила, сколько было силы, вентиль, не помогло, капли набухали и взрывались об фаянс раковины.

– К чёрту, –  открыла воду Мария Игоревна, шум заполнил голову бурлящими пузырьками, тошнота отступила.

Вода вынесла учительницу волной к остановке и приятно успокаивала музыкой прибоя, всю дорогу, с пересадкой на автостанции, до храма.

Моя стихия вода, – считала Маша, –  вода мой спутник и утешитель. Достаточно прикоснуться к холодной струе, чтобы ощутить себя живой, целой…

Маша обожает находиться в воде, мыть посуду: так она приводит нервы и мысли в порядок.  Только вот моря ни разу в жизни не видела, лишь во сне морская бесконечность открывала свои горизонты.

Стук собственных каблуков доносился издалека, с другого берега, Маша хоть и была здесь впервые, плыла как по течению под плеск волн и крики чаек.

Кричали потревоженные вороны. Маша шла вдоль бетонного забора с плешами ржавой арматуры, а впереди перед узким входом в ограду храма следом за птицами запричитали вороньи близнецы, в чёрных лохмотьях протягивая к молодой учительнице когтистые костлявые лапы:

– Подай Христа ради… Спаси и сохрани… Во имя Господа нашего, – кряхтело и кудахтало от всюду.

Маша, не глядя, распихивала по ладоням железные рубли. Их она разменяла заранее, так поступала бабушка всегда, перед тем как пойти помолиться в церковь. Бабушка и слова подбирала к каждому нищему, Маша бубнила что-то неразборчиво, прорываясь к крыльцу храма, где её поджидал крупный мужчина в черном костюме и очках.

Гоблин, он же Гризли, он же Годзилла, он же Гиббон, – теперь Маша убедилась в точности определений мужа, телохранитель отца Леонида  соответствовал всем этим эпитетам. Она бы ещё добавила «горилла», потому что никогда, как и моря, не видела гиббонов даже по телевизору.

Неуклюже мужчина перекрыл ей дорогу к дверям:

– Голову платком так-то женщины повязывать обязаны, – прохрипел, – да и закончилось служение, вечернее только в семнадцать часов.

– А вам бы руки свои поменьше распускать, – учительским тоном сказала, подняла глаза, посмотрела в упор в чёрные стёкла очков Мария Игоревна, –  или думаете управы на вас не найдётся? Ошибаетесь. Найдётся.

Не давая ответить, она говорила:

– Все под Богом ходим.  И вы, и ваш отец Леонид…

– Опа, малышка на миллион, – донеслось глухо, как говорить в пустой стакан, – деньги принесла?

Контроль злости сорвало, как кран под напором воды, Маша наступила каблуком на кроссовок мужчины, встав всем своим весом:

– Два миллиона, не хочешь?!

– Больно ж! – отпихнул верзила хрупкую женщину, – совсем, что ли, ошалела?! Дура!

– Я поговорить с отцом Леонидом хочу, чтобы он сам озвучил сумму. Мы согласны сделать ремонт сами…

– Нету его, я за него, – задрав ногу, тёр кроссовок телохранитель священника, – и я всё твоему мужу объяснил, всю картину.

– Я буду говорить только с хозяином квартиры.

– Ну я хозяин! Чё теперь?.. Со мной говори, –  неприятно, противно выдавил он и загородил проход в храм, – чего не понятно?! Можете частями отдавать, или как хотите, но батюшку не беспокоить. Финансово-денежные вопросы я решаю, ясно теперь?!  

Протянул здоровенную пятерню к лицу гостьи и сжал в кулак перед носом:

– Я не шучу. Пусть муженёк почку продаст. Или ты продай.

Хрюкнул довольно.

– Я беременна, – сказала и тут же пожалела.

– Ребёнка продай, – заржал громко, взахлёб, страшно, что притихли вороны и попрошайки, – на органы само-то!..

Закипела внутри у Маши душа, кровь закипела. Она метилась каблуком в ту же подраненную ногу мужчины, промахнулась, стукнула по деревянному полу, от бессилия скрипнула зубами:

– Мерзавцы.

– Ага, – зажевал он.

– Бог вас накажет, – сдержалась, не плюнула в лицо телохранителю Маша, сглотнула, – молитесь, так и передай своему покровителю, мо-ли-тесь!

– Вы тоже, – смачно плюнул через деревянные перила крыльца, – не расслабляйтесь, до Покрова недолго осталось.

Не вздумай пустить слезу – Маша спустилась на ступеньку. Ещё один плевок обогнал ее, шлёпнулся  на бетонную дорожку.

Последнее слово будет за ней, ступила на землю Мария Игоревна, сказала:

– Побереги слюни, здоровяк, в аду они тебе пригодятся, – с иронией и издёвкой в ясном голосе, – хотя и не помогут.

Поперхнулся за спиной громила, закашлял.

Нищие  не тянули к ней руки, вороны не каркали, одна старуха поклонилась низко, до земли, сказала:

– Благословенна ты в же­нах  и плод чрева твоего…

В животе кольнуло, Маша прижала сумку, слабое ощущение безопасности, короткими, быстрыми шажками, посеменила  по жухлой листве к остановке.

Небо  над ней наливалось мутной водой.

 

На аборт записала подруга. Расхваливала, какой хороший доктор и симпатичный в меру, в меру лысоват и волосат:

– И руки теплые мягкие, в тебя проникают – ласкают, нежный, как молочная пенка, спрашивает каждый раз:  не больно вам? комфортно?

– Воскресенье, в больнице только ты и он, расслабься, не паникуй, – даёт указания подруга, – за деньги не думай, я разберусь сама. Делай, что решила.

Не вздумай слушать, что говорят, будто это убийство или грех. Убийство – это Чикатило и Афган с Чечней, а грех – то, что священник миллион с тебя трясет. Усекла?..

– Усекла, –  шепотом, чтобы самой не слышать, отвечала Маша,  в календаре зачеркнула 9 октября, «Всемирный день почты», чёрным фломастером.

– Посылка до адресата не дойдёт, –  вполголоса, – вскроют посылку, растащат содержимое.

У Гены каждый день новые идеи и планы.  

В среду он собирал информацию о шантаже.

– Статья 163 УК РФ. Вымогательство – преступное деяние, под которым понимается незаконное истребование у лица денег. –  Зачитывал интересные выдержки из закона вслух: –  шантаж – это один из способов навязывания другим лицам своей воли. Самый тяжкий состав, прописанный в части третьей статьи, карает вымогателя сроком от семи до пятнадцати лет и миллионным штрафом, – подсвистывал муж.

В четверг решил, лучше заплатить Васьки Рыло, поселковому мелкому бандиту, чтобы тот со своими дружками помяли бока Годзилле и попугали святошу:

– Бьют лицо за бабло, отбивают почки да дАллары, – весело уточнил муж, – и совсем немного за всё про всё берут, полторы тысячи.

В пятницу отмечали на работе день рождения коллеги, Гена пришел пьяный, клялся, что он  разобрался уже со всеми и что ни  одна тварь двуногая не помешает им больше быть счастливыми.

– Ты мой герой,  – уложила мужа  Маша и  ещё долго слушала подробности в мельчайших деталях битвы вселенского масштаба. Уснула давно за полночь.

Снилось, она ловит рыбу в ванной. В свадебном платье, в фате, закатав прозрачные рукава, Маша стоит на коленях перед заполненной до краев ванной, а по дну мечется золотисто-рыжая рыба с чёрными навыкат глазами.

Машу ранит этот взгляд, стыдит, заставляет чувствовать себя полным ничтожеством.

– Глаза твоего отца, –  голос в голове, голос матери, колючий, надсмехающийся, – у тебя тоже отцовские глаза, и у сына твоего они же, на деда внук похож, главное, только, чтоб по его пятам не пошёл!.. Смотри, как брыкается, как батя твой, когда выпивший…

Маша плюхается всей грудью в ванну и хватает рыбу за скользкое тело:

– Правильно! – визжит голос, – выколи! Выколи ему глаза! Сердце вытащи с молокой и зажарь целиком всего на сковородке! В духовке изжарь!..

Рыба в руках невесты лопается, ванна наполняется кровью и  миллионами розовых икринок:

– Это девочка, –  слышит Маша свой голос, чувствует горячие слёзы на щеках, – девочка, дочка…

– Маша, девочка, проснись, –  трясёт за плечи муж, –  ты плачешь, во сне. Приснилось что?.. Всё хорошо. Ну, не плачь…

На грани сна и бодрствования Маша вырывается, вытирает руки, всё ещё ощущая на них влагу и слизь:

– Девочка, девочка,  – вперемешку с иканьем и всхлипами, – это девочка.

Обнял жену Гена, сказал:

– Может, пора нам завести ребёнка.

Жена в голос зарыдала.

 

Теперь, после встречи под сводами храма Успения Пресвятой Богородицы, Маша не смотрит на дверь квартиры шесть, закрывает глаза и проходит эти два- три шага в темноте, держась за перила. В эти мгновения воронка заглатывает и  утаскивает квартиру в небытие черной дыры.

– На самое, самое дно, – спускается Маша к подъездной двери и открывает глаза, а за спиной больше нет злосчастной квартиры: одна сплошная стена из морской воды с тиной и медузами.

У 3 «Б» первый урок рисования. Рисовали фрукты. Прозвенел звонок, Мария Игоревна попросила сложить альбомы у неё на столе.

 А Данилов обзывает меня и моё яблоко нехорошими словами, –  пропищала Катя Латышева.

Учительница взяла альбом, яблоко, кроваво-красное, ожило, сильно разбавленная водой акварель закрутилась спиралью – и вот на месте фрукта зародыш в позе эмбриона смотрит на неё большим, чёрным, отцовским глазом.   

– Что это?.. – тонко, испуганно спросила Мария Игоревна, а краска уже стекает с альбомного листа ей на подол белой юбки, в тонкую, черную полоску.

– Мария Игоревна, – так и застыла с открытым ртом и широко распахнутыми глазами Катя.

Между ног распустился букет алых роз. Кляксы просочились сквозь ткань, прикосновение  – мокрое, неожиданное, Мария Игоревна вскрикнула, поднялась,  красные стрелы расчертили юбку косыми линями.

– Господи!

– Катька родила! – кричит весело  третьеклассник Костя Данилов.

Катя Латышева не сводит глаз с окровавленного пятна на юбке учительнице.

 – Чёрт! – Мария Игоревна прикрылась альбомом, – всем на перемену. Данилов за родителями хочешь сходить, как я погляжу, – голос недостаточно громкий, но с учительскими нотками, – Катя, у тебя очень реалистичное яблоко. На пятёрку. С водой в следующий раз не перебарщивай…

– Как на кровь похоже, – прошептала Катя.

 

Иногда знаки настолько очевидны, что страшно. Пугающе откровенны совпадения, намёки прямолинейны, всё конкретно и ясно. В лоб.

Кровавое пятно между ног. Вода окрашивается в розовый, Мария Игоревна снова и снова смывает акварель холодной водой из под крана.

Красный цвет, цвет правды.

– Боже, помоги, – слышат кафельные плиты женского туалета, – помоги поступить правильно.

Говорит тихо, яростно вытирая ладонью тёмный мокрый след на юбке.

А перед глазами ожившее яблоко подмигивает единственным глазом:

– Продай бабкину квартиру, рассчитайся с попиком, – скрипит голос, как по плитке ногтями, - не будет житья, не даст спокойно жить,  пока своего не получит церковник.

Голоса матери и отца слились в противный давящий скрежет.

– Если свет зажегся красный, значит двигаться опасно, – вслух, громче шума воды и голосов, начала Мария Игоревна, –  жёлтый свет предупрежденье: жди сигнала для движенья.

Хлопок двери  стал сигналом.

Мария Игоревна закрыла воду.

– Маша, – математичка Софья протянула альбом, она подняла его с пола, – какие страсти в третьем классе рисуют, а что будет дальше.

– Это яблоко, – выдохнула Мария, –  а ты что подумала?..

Осмотревшись, для верности, точно ли одни они в дамской комнате, математичка, нагнувшись к коллеге, полушепотом сказала:

– Как будто младенец в утробе.

 

Ветер шуршит остатками листвы, а Маше то и дело кажется, за ней кто-то идёт. Не оборачивается. Ускоряет шаг. Она знает, кто это.

Гоблин нагоняет её, в костюме и чёрных очках, огромный, обезьяноподобный. Он пытается схватить её прямо здесь, на узкой тропинке в парке, и шум листвы становится шумом надвигающийся воды. Волна  вырастает из-под земли, накрывает деревья, сбивает с ног преследователя, он кричит, барахтается, всё тщетно, поток  уносит его в морскую круговерть. Очки сверкают стеклами на солнце, это всё, что оставила вода от телохранителя. По щекам Маши скатилось пара капель за воротник. Обернулась. Пустая, усыпанная пёстрой листвой дорожка  посреди реденьких деревьев, и невыносимо острый, солоновато-горький запах моря. Она вдохнула его, воздух освежил горло, заполнил легкие непривычной кристальной чистотой. Небо спустилось, Маша  нырнула в его синеву.

В небо, как в море.  С головой в облака:

– Помоги, Господи.

Что-то мягкое  нежно коснулась лба, скользнуло по носу к губам.

Маша поймала это в ладонь, приоткрыла глаза, в щелочку между пальцев разглядела что-то белоснежное, на ощупь, словно паутинка, пух. Раскрыла ладонь, перышко тут же подхватил ветер.

Небо услышало.

14 – ещё не засохшей красной краской на двери, единица больше походит на неровный с длинным подтёком крест - †. И соседка, новоокрещеная Лаванда Вишневская, с пудельком на руках:

– Хулиганы какие. В нашем посёлке скоро порядочных людей не останется, – в новом парике и халате под хохлому, – то-то Звоночек после обеда такой нервный…

– Разберёмся, – все, что сказала Маша.

– А я стих как раз сегодня по утру написала. О безумии мира. Безумии каждого дня. Оно начинается так, – закатила глаза поэтесса, пёс тявкнул, – что приготовил день? Лишь вечер это знает. И нечего на утро напирать…

Дверь с красной меткой бесшумно закрылась.

 

Сразу прошла в ванную, включила воду, села на край ванны. Вода журчала в сливном отверстии раковины, убаюкивала. Бабушка рассказывала плохой сон воде. Бывает, проснется ещё дотемна и сразу в ночнушке к раковине, откроет холодную воду, нагнется к струе, забубнит, закрыв глаза. Маша подглядывает за бабушкой, потом спросит обязательно:

– А про что сон был?

Молчит бабушка. Нельзя значит даже вспоминать о ночном кошмаре.

– А глаза почему закрываешь? – не унимается Маша.

– Так легче вспоминать, что приснилось, –  тепло и мягко говорит бабушка, –ты тоже, если что, плохое водичке расскажи, она всё выслушает, запомнит и унесёт прочь от тебя. Всю беду, весь негатив, всю злобу…

Маша так и не воспользовалась советом, по детству сны забывались, стоило открыть глаза, в юности не верила, рациональность побеждала, сейчас Мария Игоревна слегка согнулась, облокотившись на стиральную машинку, щекой касаясь водяной струи, зашептала.

Вода попадала в рот, брызгала на лицо и под ворот. Вода впитывала, вода вытягивала слово за словом из Маши и растворяла в себе. Вода очищала…

Муж успел дважды постучать поинтересоваться, всё ли у неё хорошо?

Голос у Гены показательно спокойный, но Маша слышит дребезжание глубоко скрытой паники.  И она не будет паниковать, как бы ни хотелось дико заорать, разбить что-нибудь, потом ходить по квартире и канючить и ныть, что жизнь – дерьмо…

В третий раз Гена постучал:

 Я смыл это с двери, –  весело сказал, хохотнув, –  пусть теперь весь дом нюхает, чем поповские шутки пахнут, – рассмеялся что закашлял, – ядреный растворитель.

Закрутила кран, поймала себя на мысли, что любит этого долговязого мужчину за его ребяческое простодушие и непохожесть.

– Уверен, всё разрешится, ты даже не волнуйся, – доносится из-за двери, – если так, найду я этот, чёртов, миллион, нарисую.

– Вместе будем рисовать, –  выглянула улыбка с двумя прищуренными глазами, – нам вдвоём никакие бандиты не страшны. Мы ведь похлеще этих Бонниклайдов.

Муж и жена обнялись, впервые за все дни после потопа.

 

Она видит огромную стену одной стороны ковчега. Стена исчезает в облаках, за ней она слышит гул бушующего моря.

– Там же ребенок! – Маша бросается на доски. Стучит, царапая кулаки, кричит, – там за стеной остался младенец!

Доски кровоточат, из щелей вытекает густая жидкость, пачкает руки. У Маши руки по локоть в крови.

 Какой же это ковчег, если за стеной остался ребенок?!

Грудь Маши, живот покрылись алой горячей кровью. Маша кричит, захлёбывается от крика и просыпается, оттого что кто-то дёрнул её за ладонь и сказал:

– Тут я, мама.

В спальне светло, в горле застрял крик, и страх  дрожит на кончиках пальцев рук. И дата в календаре, превратившаяся с помощью фломастера в чёрный квадрат, огромной стеной над Машей как продолжение сна…

Затошнило. Зажав ладонью рот, стараясь не разбудить мужа, в ванную.

Вода как всегда привела в чувство. Пока умывалась, повторяла в себе:

– Всё, что ни делается, делается!.. Решилась, значит, делай!..

Собралась за десять минут, не хотела встречаться с Геной глазами. Боялась, что взгляд выдаст. Ранит. Убьет. Не поцеловала его впервые, ушла, тихо закрыв дверь на два оборота.

Из-за двери поэтессы доносилась музыка знакомая с детства, но сегодня любимые ноты резали на живую, без наркоза.

– Миллион, миллион, миллион, –  зачитывала приговор женщина, которая поёт. Соседка ей подпевала, – миллион, миллион, миллион…

Маша побежала.

Из подъезда выскочила под дождь.  Под козырьком крыши набрала подругу:

– Я готова.

Подруга так же коротко ответила:

– Еду.

 

Пока подруга ставила машину, Маша нашла киоск у больницы, купила пачку сигарет. Она курила однажды в старших классах, разочек затянулась, зашлась кашлем до слёз, больше к сигаретам не прикасалась.

– Теперь вот захотелось, – сказала продавщице.

Продавец грустно ответила:

– Не советую. Кукольное всё это. Искусственное, –  и вытряхнула из окошка пепельницу, полную ржавых окурков, под ноги покупательнице, –  вот так и здоровье, и детей потом выбросишь.

Маша взяла пачку Винстон, распечатала, достала сигарету:

– Чёрт, – ругнулась, – огонь.

Покупать в киоске она точно не будет ни спички, ни зажигалку, осмотрелась – никого.

 Всё, что ни делается, – сказала и выбросила пачку в дождь.

– Деньги не экономим, – подоспела подруга, – ай-я-ай…

– Это порывы.

– Хоть не позывы, – хмыкнула, взяла под руку, – не роды же…

– Сны такие, знаешь, сняться странные. Не человеческие.

Подруга ждала продолжения. Медленно шли по крытой аллее к серому пятиэтажному зданию городской больницы.

– Ковчег я строю.

– Ну.

– Каждую ночь почти строю.

– От потопа, который что ли?..

Маша не успела ответить.

– Так во сне чего ни приснится, – успокоила подруга, – мне раз, помню, приснилось, что у меня между ног хер вырос. Типа мужиком я стала. Проснулась, и не поверишь, сразу полезла, проверила всё ли на месте.

– И как? – Маша сдерживала улыбку, – вещий сон?

– Ага, до колена вещий, – пробасила, – всё можно объяснить, поверь, и мой член, и твой ковчег. Ты явно от попа-шантажиста защиту возделываешь. Стену строит твоё подсознание…

Кивнула Маша:

– А с членом твоим что?..

Вместе рассмеялись в ответ.

 

Из всего, что происходило в кабинете, Маша запомнила не многое.

Сначала ощущение, что с каждым шагом до кресла-кровати в неё впитался весь свет. Она высосала даже бледное солнце за окном. Потемнело вокруг.

Как же так, мучила мысль, теперь свет, что во мне, выскребет этот в меру лысоватый, в меру волосатый врач?!

Опоры для ног обожгли беззащитную кожу, свет погас, Маша закрыла глаза. Голос врача превратился в знакомый шум. Маша почувствовала прикосновение к бёдрам, чтобы не закричать, она растворилась в темноте, в воде.

Маша увидела, как дверь с номером 6 выбивает волна – это взорвались трубы и батареи  в квартире. В спальной комнате и в зале. Выбило краны в ванной и на кухне. Вода горячая и холодная встретилась в коридоре прихожей, смешалась  в единый могучий поток…

– Этого не может быть, – голос врача, испуганный, и Маша открыла глаза.

В меру лысоватый врач смотрит на свою руку в перчатках, а на кончиках резиновых пальцев балансирует белоё перышко.

Волна подхватывает Марию, выносит из палаты легко как пёрышко, как пушинку, проносит мимо подруги и дальше по мрачному, душному коридору больницы, где ей трудно дышать, выносит на свежий воздух, на свет.

– Машка?! – подруга попыталась схватить Марию за руку, увидела врача, –что уже всё?!

Врач махнул головой:

– Она девственница.

Подруга сказала:

– Нет. Она же беременная.

Врач повел плечами:

– Да, беременная. Девственница.

– Ковчег, – прошептала подруга и побежала.

Растерянный, ничего не понимающий, словно только родившийся врач повторил про себя, а потом вслух:

– Ковчег.

И перекрестился.

 

– У подъезда потоп, – сказала подруга, заезжая на газон возле дома.

Маша не слышала, Маша спала на заднем сидении без сновидений.

А до посёлка уже дошла весть о чуде.

Кто-то говорил – Второе пришествие.

Кто-то – брехня.

Синдром Девы Марии – планирует назвать статью журналист городского еженедельника.

Лаванда Вишневская начала писать стихотворение о соседке, но пока застряла на первой строке – Ты утренней звездой зажглась на небосводе…

Гена увидел машину подруги, подбежал, не сдержал слез.

– Это правда?!

Подруга выбралась из салона, обняла мужчину:

– Правда.

– Я папа?

– Папа, – похлопала по спине, – а  мама пусть поспит. Натерпелась. У вас-то что? Поповскую квартиру снова затопил?

Гена шмыгнул носом, посмотрел на небо, лбом поймав первую снежинку грядущего снегопада:

– Оно само, – сказал и лукаво улыбнулся кому-то там наверху.

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.