Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 24 (октябрь 2005)» Критика и рецензии» Роман Владимира Токмакова в двух зеркалах

Роман Владимира Токмакова в двух зеркалах

Яранцев Владимир 

РОМАН ВЛАДИМИРА ТОКМАКОВА В ДВУХ ЗЕРКАЛАХ

 

 В поисках пирамиды 
Зеркало 1-е, «либеральное» (положительное)

 

Токмаков В. Настоящее длится девять секунд. Барнаул, 2005

 Читаешь и ненавидишь. Сначала автора за его взбесившийся реализм, где даже буковки печатного текста кажутся древними киниками, совокупляющимися у всех на виду. Потом ненавидишь цифры, вернее их сочетание — 1991, год, в который унизили «ПОКОЛЕНИЕ», оказавшееся «в пустоте», совсем не буддийско-пелевинской. Там хоть гуру Чапаев был. А здесь, в «провинциальном панк-н-трэше» «Настоящее длится 9 секунд» (Барнаул, 2005) Владимира Токмакова — только зеркала. Попробуй, отразись в них без ущерба для психики и здорового секса.

 

Нет, не удается. Все здесь, в этом «зеркальном» романе, не то и не так. То пьяная автокатастрофа с последующей ссылкой в армию и библиотекаршей Натальей Павловной в непотребной позе, то ночной клуб «Три капитана» под началом трех «уголовных рож». Причем одна из них, по кличке Ковш, умудряется отразить в зеркале авторской оптики сразу две — «помесь Шварценеггера с Фредди Крюгером». И сношения, сношения, сношения. Живого места на книжных простынях страниц нет, не смятых бурным совокуплением. Кажется даже, что страницы слипаются от обильных самцовых выделений героя и его безбашенных друзей.

 

Так что, вычеркнуть из романа (если он им является) эти болезненный страницы, вычитав из книги только житие несчастного Артура, который жил-жил, да и стал бомжом, а потом недоповесился в туалете и попал не в унитазное г…., а в еретическую историю с одной святой-пресвятой фляжкой, как будто бы самого Грааля? Жаль, но вычеркнуть их никак нельзя. Разве что выдрать (о другом надо жалеть, что круглая печать «только для совершеннолетних!» стоит только на обложке, а не на каждом из похабных мест книги). Страниц этак 60 начала, до 72-й, после которой кошмар «реализма» заканчивается и начинается «сентиментальное путешествие», похожее на эйфорический сон или голливудский сценарий.

 

И нельзя эти и прочие страницы, густо осемененные Артуром, проигнорировать, потому что в них и жизнь, и слезы, и любовь. Постненький и пресненький «критический реализм» для нашей, усыпленной «шоковой терапией», страны был бы большим оскорблением, чем тупая агрессия детородного инстинкта. Инстинкт этот кричит и вопиет о дикой опустошенности людей, вступивших в цветущую пору своей жизни в период импотенции Отчизны. Он, устами Артура, только что опустошившего свои семенники, начинает вдруг говорить, как новозаветный пророк: «Есть люди-храмы, есть люди-сортиры, а я человек-пустыня. В пустыне есть и сортиры, и храмы…». Или языком судебно-медицинских протоколов констатирует свершившийся факт: «Я просто разнообразные отверстия в теле некоего существа…». Или по-новоапокрифически глаголет-исповедуется: «Я был из племени отморозков, мутантов, выросших под черным солнцем СВОБОДЫ… Я не прятался за красивые лозунги о спасении отечества, не украл с помощью чубайсовских ваучеров у работяг какой-нибудь с….ый свечной заводик и не сбежал потом с наворованными бабками за бугор. А то, что вгрызался в чужие глотки, ломал хребты, крушил черепа… За это — да, за это уж вы простите-извините…».

 

Вот и получается, что печатный секс (в смысле непечатных выражений) служит своеобразным «честным зерцалом» — зерцалом честности писателя. И чем агрессивнее тут секс, тем откровеннее, остроумнее, «сатиричнее» (М. Гундарин) Артур и его команда.

 

Действительно, Артур — лидер. По темпераменту, крови, таланту, журнализму его профессии. Не зря ведь его, даже в образе вонючего бомжа, разглядел зазеркальный Фенимор Иванович: он же глава корпорации «Глобал-Лайт», он же булгаковский анахронизм, он же щедрый инкогнито, спонсирующий кругосветное путешествие Артура и его команды по заграницам в поисках сакральной фляжки.

 

Хоть и писаны эти «географические» страницы торопливым пером кассового сценариста, но есть в них (есть, есть!) вдохновение очевидца, визионера, соучастника этих невероятных событий. Артур тут как бог, единый во трех ипостасях: книжник-энциклопедист Прошкевич — откровенный диссидент и скрытый гомосексуалист с «пятью незаконченными высшими», от философского до иняза; Джоан — веснушчатая «кобылка под два метра ростом», душа, судьба и любовь Артура; и, наконец, он сам — рыцарь-крестоносец, будто сошедший со средневековой картины в Версале. Именем — Артур, миссией — Парсифаль, победитель раэлистов-сатанистов, горбунов и феминистов, он остается все тем же провинциальным Артуром, пишущим летопись своей несчастно-счастливой жизни.

 

В этой рыцарской ипостаси он готов объять и обнять всех и вся, включая альбигойцев-катаров-тамплиеров 13 века, которые и мыслят по-букарански нестандартно («наш мир», говорят они, «творение Князя Тьмы», в теле которого остается «искорка света, частица Отца Величия), и любят тоже необычно, «во все восемь отверстий» тела. Артур в романе настолько вездесущ, что обнаруживает однажды в Джоан признаки своего, очень мужского, пола (когда-то, в юности, она была мужчиной). А в Прошкевиче, по-дружески поимев его при случае, выявляет свой же поэтический дар поэта-махатмы, говорящего авангардистскими моностихами. «Свой», потому что альтер эго Артура — автор был в прошлом поэтом-авангардистом.

 

Видимо, это давнее, еще с советских времен увлечение авангардом и сказалось в сексуальной дерзости его прозы, фаллически взламывающей скучное целомудрие разрешенного властью соцреалистического творчества. Сказалось оно и в дисциплинированной краткости его мини-текстов, из которых состоит этот, в общем-то, немаленький 300-страничный роман. Быстрые и мобильные, как сперматозоиды, его «SPAMы» (по русски читаются: «СРАМы) и «STOP-строки», «моностихи» и главы-коротышки, «ростом», подчас, с полстраницы — все это динамизирует и интонирует текст, сообщает ему мысль, эмоцию, настроение подстать поэтическим.

 

Конечно же, эти гармоничные (или гормональные) включения выдают в В. Токмакове журналиста-репортера, печалующегося, что настоящее длится всего-то девять секунд. За такой срок (далее — конец света, согласно роману) ни сделать газету, ни прочитать ее явно не успеть. Вот и пришлось писать «мистический роман». Но читатель, несмотря на ограниченность времени, включается в эту «SPAMовскую» игру в настоящее, невольно ждет очередной порции, автоматически включаясь во все пространство романа.

 

Вспомним, кстати, что и сам-то «роман» на самом деле не роман, а гора «мусора», сплошной «трэш» и «панк». Не будем в очередной раз вспоминать бедную Ахматову, на свое несчастье написавшей зацитированное («затраханное», сказал бы В. Токмаков) до дыр двустишие о мусоре. Лучше заглянем во «вместопослесловие» М. Гундарина, который хвалит В. Токмакова за разрушение «стилистически единого пространства» текста и умение наполнить создавшуюся пустоту «мусором-трэшем». Я бы похвалил букаранского писателя не столько за искусство литературного «мусорщика» (этому сейчас научились многие, спасибо тиражам Сорокина или Лимонова), сколько за его душу, усердно самооскверняемую во имя очищения души собственной, поколенческой и т. д. Так что это «Мазо-» вместо «садо-» действительно содержит самый настоящий философский смысл. Не зря же в финале произведения Артур так философски выбрасывает долгоискомую фляжку Грааля «в пропасть», отсчитывая сакральные девять секунд.

 

Свое настоящее, свою душу герой очистил, это так. Но стал ли он духовным ассенизатором для всех других артуров, попал ли «в резонанс с колебаниями современного общества» (М. Гундарин), написал ли действительно «культовый роман» — роман для всех? Финал — поэма в прозе — говорит о том, что писал В. Токмаков роман для всех, а закончил — для себя. Это как «Кандид» Вольтера: искал истину по всему миру, а нашел ее в «своем саду». Который надо возделывать, как бы эротически это ни звучало. В этом смысле совет М. Гундарина писателю «смешивать совсем уж невообразимое», очень близок вольтеровско-кандидовскому саду, где растут и цветут и Панглос, и Кунигунда. и многие другие французские бомжи-клошары.

 

Но надо ли при этом В. Токмакову выкорчевывать из творчества и свое личностно-поэтическое начало? Вряд ли. Это все равно, что исключить из «…девяти секунд» «SPAМы», «сексы», «моностихи» и оставить один масскульт с раэлистами и гостиничные номера с зеркалами, то целительно-венецианскими, то кривыми, «новорусскими». Если верно, что «дорогой к Храму может быть и канализационная труба», тогда верно, что дорогой к «культовому роману» может быть и житие (монороман), закиданное мусором. Чтобы, очищаясь, совершенствоваться, а совершенствуясь, очищать окружающее пространство. Как в пирамиде, о которой говорит М. Гундарин, которая, в общем-то, есть система зеркал. Но выстроенная творцом по особому плану, особой архитектонике. Так что желаем В. Токмакову, архитектору зеркал, совершенствовать и далее свое искусство очищения себя и близлежащей ноосферы.

 

На крутых виражах трэша
 Зеркало 2-е, «почвенное» (отрицательное)

 

 Ничего не поделаешь. Видимо, придется смириться. Притерпеться к такой прозе. За ней ведь гранды нашего недоделанного постмодернизма, похороненного критикой лет пять назад. А также Г. Миллер, Селин и прочие, разрешившие непотребствовать и матершинничать в самом интеллектуальном контексте. Попробуй теперь попрекословь этой разрешенной грязи, прилипчивой, как фамилия «Пелевин»

 

Лучше не пробовать. Засмеют или заедят. Или накажут презрительным умолчанием. Можно лишь попробовать эпатировать их предположением, что В. Токмаков написал не «панк-н-трэш» роман, а житие и что он находится в одном шаге от покаяния. Может быть, даже от монастыря. А что, разве участь августинов блаженных, карамазовых и распутиных нашей прозы (чем больше грешишь, оскверняешься тем святее потом будешь) это не доказывает?

 

В. Токмаков, как бывший авангардист, лишь более бесстыден, дерзок и хаотичен в своем исповедании греховной святости. В наиболее грязных первых страницах романа человеческое так густо засижено постчеловеческим — содержимым скотских совокуплений, — что даже сам автор вынужден оправдаться: «Есть люди-храмы, есть люди-сортиры, а я — человек-пустыня», в которой есть все это и многое другое. А также реализм и «хладнокровный цинизм», против которого даже «ЗАВТРАшний» В. Бондаренко теперь не возражает.

Пустыня этой прозы такова, что каждый, случайно забредший сюда, может тут прорыть себе норку, обжиться, отметиться, поприкалываться-поиспражняться, подтеревшись клочком газеты с подходящим текстом. Эти туалетные клочки под рубрикой «SPAМ», т. е. «мусор», придают тексту романа нужную (модную) клочковатость, в свете которой все умное и книжное приобретает специфический оттенок и запах, исконно присущий отечественному п-зму. А также оттенок бомжовости, в которой, однако, грешны все мы, россияне, живущие в стране-бомже.

 

Отсюда и крутой сюжетный вираж, выкидывающий Артура-бизнесмена в канаву бомжеского житья-бытья («вытья»!), не кажется искусственным. Это-то и можно принять за первый признак житийного жанра в романе, так тупо-брутально настаивающего на скотской сущности человека, маркированного либо «М», либо «Ж» во имя всяческих сексуальных удобств («Я просто — разнообразные отверстия в теле некоего существа. Но, бомж по убеждению, а не по корысти, он не мог не начать исповедоваться уже на 40-х страницах 307-страничного романа: «Я был из племени отморозков, мутантов, выросших под черным солнцем СВОБОДЫ. Но я никогда не врал ни себе, ни другим о том, кто я есть на самом деле. Я не прятался за красивые лозунги о спасении отечества, не украл с помощью чубайсовских ваучеров у работяг какой-нибудь с….ый свечной заводик… Будучи хищником, выживал, как мог… Жалею об одном: криминальная революция оказалась не такой кровавой, что за годы реформ погибло так много молодых отморозков, которые потом стали хозяевами… страны».

 

Просматривается тут, правда, и другое — хватка профессионального журналиста, чуждого «сантиментов», в процессе изучения жизни городских бродяг и прочей «физиологиии Петербурга»-Букаранска. Напрасно вот только В. Токмаков так бранит при этом своего «коллегу», бывшего бомжа и журналиста М. Горького (Иегудиила Хламиду). Романтизируя «босяков-голодранцев», автор «Челкаша» различал исходящий от них человеческий, а не помоечный запах только потому, что верил победу человеческого в человеке над «помоечным». Герой же Токмакова-«реалиста» признает лишь правду факта — самую малоправдивую правду и в жизни и в литературе. На этом с версией о романе-житии, думаю, можно покончить.

 

Закончить бы тогда и сам роман на 72-й странице сценой самоповешения Артура в вокзальном туалете над унитазом с дерьмом («г…., висящее над г…..м — здесь есть своя логика»), если бы не спасительное самопротиворечие. Размазав М. Горького, как дерьмо по стенке туалета, В. Токмаков использует его же прием «романтизации», сказки — спасает «челкаша» Артура от смерти физической и нравственной не монашеской схимой, а кругосветным романтическим путешествием. При этом все тот же клятый М. Горький нещадно перемешивается с М. Булгаковым и целым сонмом «магических реалистов» во главе с вездесущими У. Эко и М. Павичем плюс американцы Ч. Паланик и Ч. Буковски.

 

За окрошкой событий — фантомов прихотей и похотей увлекшегося оккультной экзотикой автора —можно разглядеть нехитрый, в общем-то, подтекст. А именно: автор-герой хочет реабилитироваться перед собой и читателем. То есть пройти курс реабилитации после тяжкой болезни хронической бездуховности. И все это благодаря щедрому инкогнито, скрытому под потешным опереточным псевдонимом «Фенимор Иванович». (Возникающие «по ходу пьесы» кардиналы Ватикана, раэлисты-сектанты, зловещие горбуны и их жертвы — всего лишь необходимый антураж). Он предоставляет недоповешенному все, чего могло бы пожелать его набитое масскультовыми стереотипами сознание: помимо безвозмездного кредита, красивая девушка Джоан, энциклопедист Прошкевич — в качестве спутников-собеседников и секс-отверстий. А в качестве цели путешествия — найти фляжку (даже не чашу!) Грааля и спасти мир от раэлистов-сатанистов, мечтающих обезличить людей, заменив их на клонов-биороботов. Сам Артур при этом не прочь примерить на себя столь же бутафорскую личину легендарного Парсифаля.

Но нет, не «катит» она ему, образ бомжа-маргинала ему более подходящ. О чем свидетельствуют шокирующие сцены с участием не людей, а их детородных и поглощающее-извергающих органов. Надо ли говорить, что человеку упрощенному до примитива, каковым и является любой маргинал (пусть даже со счетом в банке и запасом нетрадиционно ориентированной эрудиции), только такое вот вечное «порно» и подобает. Но «разве так суждено меж людьми» (А. Блок)? И разве только этой буддийско-еретической фантастикой, похожей на литературный оргазм, можно было разрядить страдания несчастного Артура?

 

Оглядывая горы видео- и книгопродукции (шапка валится!). так и хочется ответить утвердительно. Масскульт настолько прочно вошел сейчас в сознание каждого творческого индивидуума, что кажется, будто он существовал изначально. По крайней мере, со времен Христа и похитителей его христианской крови с чашами и фляжками наголо, от И. Аримафейского и Грааля до кардиналов и раэлитов. И как только у сочинителей романов явится хоть проблеск истинного чувства (а усомниться в комплексе маргинальности, а также взаимной любви Артура и Джоан невозможно после таких исповедей), как это похотливое масскультовое начало (лучше сказать, «конец») немедленно и грубо совокупляется с ним. То есть заставляет в очередной раз пересказывать истертую и потасканную, как шлюха с плас Пигаль, историю про Грааль и про какой-нибудь Риэль. Такой ловко «срифмованный» гибрид путеводителя с «Кама-сутрой» и «Песней Песен» легко выдать за роман. Тем более что автор обладает врожденным искусством монтажа (мини-главы, миниSPAМы», «моностихи», «секс-шопы» эротических фрагментов) и сносным остроумием бывшего поэта-авангардиста: «Дождь, взяв со старта слишком большую скорость, вскоре выдохся, пошел медленнее, а потом и вовсе сошел с дистанции, уступив место лидеру в ярко-желтой майке — на улице опять светило солнце». Или: «Пробираясь, как две туберкулезные палочки по… зеленым легким города, …мы добрались до… оконечности парка».

 

На последнем крутом вираже Артур вновь оказывается на Алтае. Надо было, подобно героям вольтеровского «Кандида» пройти весь мир, чтобы убедиться в простейшей истине: «Ось мира — наше собственное сердце», а не бутафорская фляжка из декоративной легенды. Таким образом, реализм, а не раэлизм берет верх в этом романе окончательно. Об этом говорит и итоговая фраза-«монострочка» поэтически настроенного автора: «В конце концов, дорогой к Храму может быть и канализационная труба».

 

«Дорогой в Храм» и мир автора и его романа пытается стать и послесловие к. ф. н. М. Гундарина, как видно, давнего друга, соратника и толкователя В. Токмакова. Его «вместо-послесловие» в конце книги написано в жанре эссе по поводу и вокруг феномена этого писателя-друга, уже замеченного в столицах. Видимо, только так, путем робких предположений и смелых полукомплиментов самородному дарованию своего «трэшевого» подопечного и можно писать о том, что заранее предохранило себя от «критических разборов». Итак: начинал герой этого «эссе» как поэт-авангардист. Продолжил как реалист — друг настоящего, очень настоящего (длящегося всего 9 секунд). К чему придет — неизвестно. Все зависит от количества и разнообразия мусора-«трэша»: сумеет насобирать побольше и «невообразимее» — создаст «пирамиду» (?) будущего «культового романа», не сумеет — останется всего лишь «поэтом, думающем о некой стройности и красоте». А может, все-таки, гадает искушенный в «мусорном творчестве Палаников и ВлСорокиных философ, роман «имеет все шансы приобрести «культовый характер»? Всего-то надо «попасть в резонанс с колебаниями современного общества» и ублажить («поиметь»?) «само время», от которого неясно чего ждать.

 

Вопрос, что и говорить, философский. Но раз уж это послесловное эссе задает такой серьезный уровень прочтения такому несерьезному роману, то зададимся еще раз вопросом: а что же, собственно, в этом эрогенном тексте глубокого, интересного, стоящего (ударение на первом слоге)? То, что автор реалист (нынче это звучит дежурным комплиментом) в физиологическом, сатирическом и мистическом смысле, отрицать трудно. Хотя и можно. Потому что именно невозможность ЖИТЬ в настоящем заставляет героя ПЕРЕЖИВАТЬ его, а значит, невольно романтизировать. Пусть не все, пусть местами, в каких-то наиболее эрогенных его зонах (Джоан), но все-таки делать его немного непохожим на настоящее.

 

Взять тот же секс, который один только по-настоящему и трогает за живое всякого читающего данные страницы. Непривычная для бывших советских откровенность подобных сцен уводит в область иррационального: если инстинкт совокупления так безмыслен, неутомим и всепоглощающ («этот непонятный пыл» — А. Блок) в самых гадких своих проявлениях, значит, человек должен честно сказать «прощай» всему неинстинктивному, культурно и человечески значимому. Значит, только тогда, даже не вступая в «Переписку из двух углов», можно оправдать абсурд как все более привычную для человечества форму жизни — цель и итог все того же вездесущего п-зма. Раскачать, разбалансировать логические и рациональные формы бытия наличного и литературного — таковой оказывается здесь задача Артура, достойного преемника литературной сдвигологии 19 — 20 веков. От французского символизма (Рембо – Верлен = Артур – Прошкевич) и М. Булгакова (Фенимор Иванович) до Г. Гессе (двуполая Джоан прямиком пришла из бреда Гарри Галлера-«степного волка») и его нецензурных наследников. Он не «человеческое, слишком человеческое» «вытравливает» из себя, а делает «кирдык» любому, еще оставшемуся позыву к разумному, доброму, вечному. Он и его создатель и вдохновитель В. Токмаков — обыкновенные авангардисты, отрицатели культуры и воскресители первобытнообщинных нравов с их половым беспределом. История старая, столетней давности и потому неинтересная. Собственно, авангард — это тупик тупиков, из которого рано или поздно выходят на свежий воздух неинстинктивного искусства.

 

Таков и роман. Он весь из тупиков, каждый выход из которых («Три капитана» — выход из послеперестроечного безделья, бомжевание — выход из «Трех капитанов», Фенимор Иванович — выход из бомжевания и т.д.) только множит вопросы: что, куда, зачем, откуда делать? Поскольку думать (а не прикольно цитировать) герой не привык, то «выходы» получаются «географическими», глобальными с короткими, легко приклеивающимися друг к другу главками (клей себе да клей!). Венец всему — «алтайский» финал «…9 секунд». Все здесь держится на соплях, в том числе и в поэтическом смысле слова.

 

Согласиться можно только с одним соображением: данный текст есть сырье для обработки. Автором и временем. Можно и совет дать: выкинуть текст с 72-й по 288 страницы. Или сжать его до размеров 3-страничного сна ночующего на вокзале бомжа. А найденную там же фляжку Нефедова не выбрасывать «в пропасть», а использовать по назначению. Или для развертки военно-патриотической тематики. Тогда, кстати, можно избежать и ужасно запутанного финала.

 

Легче отпустить вожжи и сдаться на милость подсознанию (оно всегда почему-то оказывается фрейдистским, сексуально голодным), чем попробовать художественно обуздать его. Пусть это прозвучит не в поучение, а как «моностих» или «SPАМ». Для следующего романа В. Токмакова.

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи:  7
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.