Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 

Я и моя хозяйка

Джен  

Я И МОЯ ХОЗЯЙКА
    
Пролог

 


    
Я тебя хочу. Черт. Я в этом вовсе не уверена, не уверена даже в том, что хочу, чтобы ты ко мне прикасался. Но если ты не сделаешь этого, мне будет очень, очень плохо.


    

Ты красивый. Удивительно, у меня раньше никогда таких красивых не было. Умные - были. Да, это старый сценарий: сначала поговорить, а потом... А потом стало ясно, что, в общем-то разговоры и ни к чему, мне нужно совсем не это.


    

Мне нужен ТЫ. Иди сюда. Подойди ко мне, по-жа-луй-ста. Я тебя хочу! Я вижу тебя в первый раз, но у тебя такие глаза, такие губы, такие ресницы... фигура... восемьдесят килограммов отличного мяса, гм. Нет, я об этом тебе не скажу. Я почти ничего тебе не скажу. Кажется, что ты светишься. У тебя, наверное, легкая жизнь. Ну и пусть.


    

Ага, ты снимаешь куртку. Якобы, чтобы бороться. Якобы жарко. Радость моя, я же знаю, что ты демонстрируешь МНЕ свои мускулы.


    

Глупейшая ситуация. Молодец, победил. Теперь иди ко мне. Ты не можешь иначе, ты должен ощутить эту волну! Я хочу!


    

Спортивный зал, сумерки, тренажеры. Некрасивые девушки без макияжа. Некрасивые - потому что без макияжа. Бесцветные. Молоденькие совсем. Ты у них - бог. Да уж. Чем-то ты напоминаешь солнечную Грецию. Так ли ты свободен? Ну вот, наконец, тебе удалось от них отвязаться. Ну и походочка у тебя. Это, наверное, потому что я здесь. Бедра словно на разболтанных шарнирах...
    
Привет.


    

Ты киваешь мне, словно своей, и становишься рядом, едва касаясь плеча. Теперь мы вместе, точно старые друзья, критически оглядываем этих девушек.


    

- Что-то я здесь тебя раньше не видел...


    

Я говорю тебе, что, скорее всего, буду здесь периодически появляться. Тебе только этого и надо. Я тебя хочу. Интересно, как ты меня чувствуешь? Мысленно рукой я забираюсь к тебе под майку. Тепло. Теплее, теплее. Рука движется вниз, на мгновение останавливается, и просовывается под резинку спортивных брюк. Ты сглатываешь слюну - вовсе не мысленно. Ага, уловил. Но ведь так не бывает, правда? Это не принято - с незнакомыми. И небезопасно. Еще зараза какая-нибудь... Я хочу тебя. Про себя я уже об этом кричу. Да. Да. Теперь нам нужно где-нибудь уединиться.


    

- А ты, наверное, интересный человек... - произносишь ты задумчиво.


    

Ну. Твой ход. Как бы повод как следует познакомиться и поговорить. И не надейся, мы ко мне домой не пойдем. Мой дом - не для всех, главным образом - для одной меня. И я не человек. Я женщина, понимаешь? И я хочу тебя здесь и сейчас. Главное - не говорить об этом вслух, а то ведь спугну...


    

Тренажеры стучат и звенят, а тут еще кто-то включает магнитофон на полную громкость. Мнда, этот рэп совсем не в тему.


    

- Шумно, - жалуешься ты, - Может, пойдем куда-нибудь?


    

Умница. Наконец-то. Наверное, ты сам считаешь себя охотником, и боишься спугнуть меня. И правильно. Главное теперь - не говорить глупостей, а то мне станет противно, и я уйду. Мы идем рядом по коридорам, пустым и с тусклым светом. Меня шатает, и от этого иногда на ходу мы соприкасаемся. В начале того века это называли «электричеством». Мысли спотыкаются в длинных словах. Да я и не думаю. Я больше чувствую. Слова, определения того, что происходит, перевели бы все ЭТО в сухой и ментальный план, а это, конечно, незачем. Я могу только фиксировать какие-то очень простые вещи. Желтые лампы. Кожаные диваны. Твое большое, в сравнении с моим собственным, тело. Боль в заострившихся сосках, которые трутся о блузку при каждом шаге. Слюна. Дрожь. Темнота.


    

Это ты нажал на выключатель, и лампы погасли. Мы с тобой в тупике, в маленьком закоулке с одним окном. За окном - фонарь, и искрится снег. Под окном - тоже диван. Очень кстати.


    

- Дальше некуда... - негромко произносишь ты, как будто в шутку, но твой голос почти срывается. Никакого самообладания, правда? Я не смотрю на тебя, я смотрю, как за окном медленно падает снег. Кто первый? Ты неуверен, я чувствую. Можно. Давай.


    

Ты у меня за спиной, и немного сбоку. Близко. Чувствуется дыхание на щеке и на шее. И твои руки медленно поднимаются...


    

- Сейчас все уйдут и мы останемся в одиночестве, - говоришь ты. И правильно. Я же сказала, что МОЖНО. Ты делаешь вид, что также смотришь в окно, но ведь ты ничего там не видишь, правда? Тебе ведь не до заоконных видов? Ну наконец-то. Осторожно твои пальцы дотрагиваются до моего бедра. Да. И я также осторожно подаюсь к тебе. Чуть-чуть. Но этого хватает, чтобы ты обнял меня как следует.


    

Я разворачиваюсь в твоих объятиях.


    

- Рыжая... - шепчешь ты, зарываясь лицом в мои волосы. Рыжая, да. Я ищу твои губы. Ты тем временем путаешься в моих пуговицах. Я высвобождаю одну руку и расстегиваю пуговицы сама. Ты шумно вздыхаешь, и берешь мою грудь своей горячей ладонью. "Хочу..." - от этого твоего слова я перестаю себя контролировать. Ну почти. Какая-то часть меня, пятнадцать процентов, стоит в стороне и смотрит, но это неважно. Я стягиваю с тебя эту уже стократ надоевшую майку и прижимаюсь к твоему телу лицом. Возьми меня. Ты - рычишь, поднимаешь меня, и кладешь на вот этот скользкий диван - чистый, кажется, слава Богу, - одновременно стягивая узкие брюки, колготки, ботинки, белье... "У тебя все в порядке?" - "Я на таблетках". Тебе почему-то кажется, что здесь - любовь.


    

Быстро, как можно быстрее ты раздеваешься сам, я ложусь на бок, высвобождая тебе место рядом, переплетение рук и ног, стремительное исследование... какой ОН большой, даже немножко страшно, но я так хочу тебя. "Хочешь сверху?" - еще чего, и я подворачиваюсь ПОД тебя, ты на мне, между моими ногами, крепко тебя охватившими, не уйдешь, иди ко мне, возьми меня... да. Ты находишь, и вскальзываешь в меня как по маслу, все очень удачно у нас получается, мы подходим друг другу... ты, наверное, сходишь сейчас с ума, это так ярко, что пропадает зрение, не говоря о разуме, который крохотным комочком затерялся где-то в пыли под диваном; а кожа дивана под нами уже повлажнела от нашего пота... еще и еще, движение в бесконечность, и я, ощущая себя необыкновенно сильной от этого бесконтрольного твоего буйства на мне и ВО мне, я понимаю, что могу управлять этим движением, направлять так, как мне надо; в моих обычно холодных руках и ногах поселяется колючее тепло, и я смотрю на свет из-за окна - это твоя дорога, мой милый, ты знаешь об этом? Как будто улавливая, ты убыстряешь движения, запрещенная скорость, а я окончательно расслабляюсь, чтобы не сопротивляться, и... ты горячо вытекаешь в меня. Весь, без остатка. Конец.


    

Когда такое со мной произошло в первый раз, было не по себе, но ведь, в конечном счете, плевать. Все равно я тебя не любила. А я - такая, какая есть, пусть даже этому нет объяснения.


    

Я встряхиваюсь, вздыхаю, сажусь и не спеша начинаю собирать вещи. Твоих вещей, к счастью, нет. Тебя, разумеется, тоже. Завтра ты не придешь в свой там институт или университет, тебе начнут звонить и не застанут. Через три дня забеспокоится твоя мама. Но тебя не найдут. Тебя - не существует. Точнее, есть энергия тебя, но она уже не твоя, у нее нет твоей индивидуальности, твоего имени, твоей личной истории. А мне ее хватит, наверное, на неделю. Семь дней и ночей я смогу жить спокойно. Потом, конечно, опять придется отправиться на охоту, но уж такое я существо. Не человек. Просто - женщина.


    

  


    

1. Таня


    

Я всегда хотела быть куклой, я стала ей. В салоне на окраине города нас много – штук двадцать. Комната для мальчиков, комната для девочек. Мы стоим в красивых позах так, чтобы нас можно было рассмотреть, как на выставке. Нас долго тренировали стоять в неподвижности. И сидеть. И лежать. Куклу можно положить в ящик на несколько суток, и она будет в порядке.

 


    
Наш салон – самый большой кукольный магазин в Брокберге. В центре торговать куклами запрещено. Реклама запрещена. Разговоры не поощряются. Хорошим тоном считается кукол не замечать, если, конечно, ты не хозяин одной из них. А даже если и хозяин. На людях любимую игрушку принято игнорировать. Кукла – удовольствие для одиночества.

 


    
Динь-дон, - звенит колокольчик у входа. Я вижу, как в магазин входит девушка. Я сегодня удобно устроилась – могу видеть каждого посетителя. Правда, девушка первая. А уже четыре часа. Девушка высокая и худая, примерно моего возраста, то есть лет двадцати. Ненакрашенная. Тусклые и тонкие коричневые волосы собраны в низкий хвост. Она похожа на печальную лошадку. Одета в светлую куртку, длинную серую юбку и тапочки на плоской подошве.

 


    
- Добро пожаловать!  - бросается к ней навстречу хозяйка салона. Она - бывшая кукла, потрепанная и располневшая. Ее уже не продашь. Поэтому она торгует сама.

 


    
- Вас девочки или мальчики интересуют? – с интимными интонациями спрашивает она у девушки. Девушка смущена. Кажется, раньше у нее не было кукол.

 


    
- Наверное, девочки…

 


    
- Тогда пойдемте! – торжественно объявляет хозяйка, и жестом подталкивает посетительницу в нашу сторону. Она не прикасается к девушке, но жест достаточно сильный, чтобы нельзя было не пойти.

 


    
Девушка входит и растерянно озирается. Мы все прекрасны. Мало того, что товар готовят к продаже, - куклы еще и сами следят за собой. Месяцами стоять в магазине - это так скучно. Кукла стоит примерно столько, сколько средний компьютер, но в отличие от компьютера держать куклу до сих пор считается несколько неприличным. Хотя все понимают, что мы людям нужны.

 


    
Девушка берет себя в руки и принимается ходить между нами, внимательно разглядывая каждую. Мы, как положено по инструкции, сохраняем неподвижность и непроницаемость лиц. Первое правило куклы – помнить, что она кукла. А это значит молчать и не двигаться, пока к тебе не обратится хозяин или хозяйка.
    
- Вы сегодня хотите купить, или пока просто смотрите? – интересуется хозяйка салона, по совместительству – наша.

 


    
- Сегодня, - кивает девушка, продолжая нас изучать. Хозяйка заметно хорошеет от радости. Если ей удастся расстаться с одной из нас, она сможет сделать подтяжку лица или откачать лишний жир. Бывшим куклам дают хорошие скидки.
    
Девушка ходит. Мы собраны, как на старте. Некоторые из нас сегодня в вечерних платьях. Другие в джинсах и мягких рубашках, очень домашние. Одна – со светлыми дредами, в синей курточке, короткой оранжевой юбке и ботинках на толстой подошве. Такая стильная подружка. Я – в классическом белом костюме с блестящими пуговицами. Туфли-лодочки на среднем каблуке. Скромная цепочка. Аккуратная стрижка. Корпоративный стандарт.

 


    
- Вот эту, - неожиданно говорит посетительница, останавливаясь передо мной.

 


    
Я вспыхиваю от радости и едва сдерживаю торжествующую улыбку. Хозяйка салона глядит на меня с укоризной. Меня еще не купили. Но ведь меня уже выбрали! И я, так сказать, устанавливаю первый контакт.

 


    
Я наглею и улыбаюсь. Только глазами. На лице девушки – явное удовольствие. Я ей действительно нравлюсь. Она нравится мне. Куклы устроены так, что им нравится любой человек, который может стать их хозяином. В частности, это гарантия безопасности – ты ведь не будешь ломать игрушку, которая тебе рада.

 


    
Мои подружки по магазину сегодня ночью перемоют мне косточки. Это стандартная психотерапевтическая процедура. Они должны быть уверены, что не хуже меня.

 


    
- Пойдемте к кассе, - произносит хозяйка салона, и пропускает посетительницу вперед. Отсчитав пять секунд, я иду следом. Девушка рассчитывается кредиткой. Хозяйка салона вручает ей каталог кукольных принадлежностей. Я беру жесткий чемоданчик со стандартным набором вещей. Я бы не отказалась заиметь кое-что из нового каталога, но девушка почему-то торопится.

 


    
Динь-дон, - мы выходим из магазина. Я не была на улице несколько месяцев. Несколько месяцев воздуха из кондиционеров. Мои прежние хозяева уехали в Африку, когда еще лежал снег. Теперь – конец апреля. Пасмурно, и немного душно: может, будет гроза. Деревья голые. Пыль.

 


    
- Тебе не холодно? – оборачивается ко мне моя спасительница. – Может, надо было взять тебе плащ?

 


    
- Нет, спасибо, - вежливо, с теплотой улыбаюсь я.

 


    
- Как тебя зовут? Хотя не надо, не говори. Я сама тебе придумаю имя.

 


    
Меня зовут Ксения. Но хозяйка имеет право называть куклу так, как ей хочется. Девушка морщит лоб. На остром подбородке у нее прыщик.

 


    
- Я буду звать тебя Лёка.

 


    
- Конечно, - я продолжаю улыбаться. Мягко, податливо. Хорошо, хоть не Фёкла.

 


    
- А меня зовут Таня, - она неловко протягивает мне бледную руку, но сразу передумывает, машет и смеется.

 


    
Такси тут как тут. Мы садимся и едем.

 


    
 

 


    
2. Дом, милый дом

 


    
- Купила? – спрашивает высокий костлявый мужчина с пегими волосами и равнодушно, с оттенком презрения – как будто я из пластмассы, и непонятно, почему двигаюсь, - скользит по мне взглядом. Такой человек никогда бы не завел себе куклу.

 


    
- Нормально? – беспокоится Таня. Тот пожимает плечами:

 


    
- Это же для тебя, - он уходит, скрывается за одной из дверей. Танин отец.

 


    
- Ты красивая, - ободряюще шепчет мне Таня.

 


    
- Спасибо, - шепчу я в ответ, и делаю вид, будто мне безразлично, где я оказалась. Меня можно даже оставить в сарае, я не обижусь.

 


    
Реально, для куклы важно, где она будет жить. Чем богаче дом, тем больше у куклы вещей. Куклы любят хорошие вещи. Жаль только, если хозяева отдают свою игрушку в магазин, то вещи потом продаются отдельно. Кукол с приданым продают лишь частным образом. Но моим бывшим было некогда самостоятельно искать покупателя.

 


    
Надеюсь, здесь я задержусь подольше.

 


    
Таня с родителями живет в двухэтажном кирпичном доме на четыре квартиры. Тихий район. Цветочки, газончики. Скамейки и песочница во дворе. Рядом сумрачные шестиэтажки, которым лет по семьдесят. За аркой, кажется, парк – я заметила, как туда направлялась молодая мама с коляской. Неоштукатуренный новенький Танин дом похож на теремок в лесу среди дубов-великанов.

 


    
Кто, кто в теремочке живет?

 


    
Внутри квартира выглядит тесноватой. Может быть, из-за темной мебели. Мебель, между прочим, из настоящего дерева. В гостиной – жесткие стулья, тяжелый сервант. Плотные темно-красные занавески и фикус в горшке. В такой квартире хорошо состариться, тем более, что стены и пластиковые окна не пропускают уличный шум. На полу – новый ковер с традиционным восточным узором. Остальное тоже выглядит новым, точно семья недавно разбогатела и накупила себе всего.
    
Комната Тани на втором этаже. Лестница туда крутая, выстелена темно-красной дорожкой.
    
Оказывается, наверху только комната Тани и ванная. Ну, еще окно на лестничной площадке, а в горшке на этот раз – аспарагус.

 


    
- У меня есть еще младший брат, - шепчет Таня, точно в доме говорить в полный голос запрещено. – Ему только пять лет. Мама боится, что он упадет с лестницы. Поэтому все остальные живут внизу.

 


    
- Это хорошо, - у меня открытое и чистое лицо, вызывающее доверие. Таня глядит на меня восхищенно. Я безмолвно согреваю ее нарастающей с каждым вдохом симпатией. Я в этом мастер. Я мысленно обнимаю свою хозяйку. Она, не осознавая, внутренне льнет ко мне. И даже берет меня за руку, когда открывает дверь.

 


    
- Вот! – выдыхает Таня, и свободной рукой обводит небольшую, метров в двенадцать комнатку. Ее личный мир.

 


    
Что ж. Симпатичная девичья спаленка. Голубое покрывало и полог. Пестрые занавески. Пушистый коврик. Плюшевые медвежата. И по всем стенам, россыпью – фотографии звезд.

 


    
Звезды – это, в основном, куклы, которые работают в шоу-бизнесе. Я тоже хочу стать звездой. Но для этого нужно лет пять побыть просто куклой, чтобы как следует адаптироваться к имплантатам.

 


    
Восхищаться звездами не стыдно, хотя это больше характерно для молодежи и одиноких маньяков. Некоторые покупают кукол, похожих на излюбленных звезд. Я ни на одну звезду не похожа.

 


    
Пока Таня в непонятном мне порыве чувств теребит и подбрасывает плюшевых медвежат, я украдкой разглядываю фотографии и сравниваю с ними себя. У этой вот платье супер, красное с серебряной нитью, но грудь подкачала – у меня лучше.

 


    
- Хочешь посмотреть ванную? – бросается ко мне Таня, и, не дожидаясь ответа, распахивает боковую дверь.

 


    
Я вежливо заглядываю туда.

 


    
В ванной – все белое. Включая полотенца и флакончики с шампунями и кремами. Только краны сверкают металлом. Да розовый кусок мыла. Она моется мылом? Она же кожу себе испортит. Уже испортила.

 


    
Я незаметно провожу пальцем по нежной-нежной коже собственного запястья.

 


    
- Сними пиджак, - то ли просит, то ли приказывает хозяйка.

 


    
Я подчиняюсь. Под пиджаком – розовый шелковый топ. Намного ярче, чем несчастное мыло, не говоря о Таниной серенькой водолазке. Плечи открыты. У меня красивые гладкие плечи. Я бросаю взгляд в зеркало, и убеждаюсь в этом в очередной раз.

 


    
- Ладно, - говорит Таня. – Сейчас будем ужинать.

 


    
Я смотрю на нее вопросительно. Люди с куклами не едят.

 


    
- Я тебе принесу! – она вылетает из комнаты. Она такая порывистая, даже, я бы сказала, дерганая. Хочется ее успокоить. Сгладить углы. Приласкать.

 


    
На несколько минут я зыстываю перед зеркалом. На меня смотрит очень симпатичная девушка с короткими волосами цвета гранат. Глаза у девушки карие. Взгляд неглупый. Нет, девушки такими привлекательными не бывают. Только куклы. Мы ведь товар. Мне надо следить за внешностью, ведь на меня выписана гарантия. Мне нельзя превращаться в лахудру, иначе лучшее, на что я могу рассчитывать – это стать кукольной маникюршей.

 


    
Еще минуту я сосредоточенно рассматриваю собственные перламутровые ногти. Потом вздыхаю и гляжу на Танины шампуни-кремы. Не блеск. Интересно, ее мама тоже пользуется всякой хренью?

 


    
У меня есть свои, но это кукольная парфюмерия. Организм куклы существенно отличается от человеческого.

 


    
К моменту возвращения Тани я скромно сижу на стуле. Спина прямая, ноги сомкнуты, руки лежат на коленях.
    
Таня приходит с тяжелым подносом и ставит его на письменный стол. На столе, между прочим, ничего нет, кроме письменного прибора. Да и в целом в квартире все убрано, чисто. Мне это нравится.

 


    
- Извини, я тебе твоей еды не купила. Придется есть нашу, - Таню это смешит. Для кукол продаются дешевые полуфабрикаты, которые разогревают в микроволновке. Что-то вроде кошачьего корма. Но я вовсе не против поесть по-людски.

 


    
Таня ест вместе со мной. Кажется, она очень мной увлеклась, и это ее беспокоит. Она кормит меня с ложки, а потом из рук. Я старательно вылизываю ей ладонь – кисловатый соус из-под салата. Потом жадно смотрю на ее полуоткрытый рот. Таня этого ждала. Но она напрягается. Идет помыть руки. Затем хватает поднос с грязной посудой и буркает:

 


    
- Я пошла смотреть телевизор!

 


    
Ей, конечно, двадцать раз объяснили, что с куклами можно не церемониться. И даже нужно.

 


    
Между прочим, она, когда уходила, не стала выключать свет. Я сижу и прокручиваю в голове популярные песенки. Представляю себя звездой. Щурюсь от ярких огней, задираю подбородок, выпячиваю грудь. Развожу руки так, точно хочу всех обнять. Хочу. Всех. Обнять. Люди стонут. Кто-то содрогается от оргазма. Кто-то в исступлении лезет на сцену. Я ему улыбаюсь. Охранник толкает его дубинкой. Незадачливый зритель сваливается под ноги толпы. Что-нибудь ему да оттопчут. Я так счастлива, что, наверное, сейчас взлечу.

 


    
Таня врывается в комнату, мой полет срывается на старте.

 


    
- Лека! Там сейчас показывали… - она с восторгом называет имя модной звезды.

 


    
А теперь пора спать. Таня переодевается, повернувшись ко мне спиной. Она такая худая, что виден каждый позвонок. Позвонки исчезают под тонкой тканью ночной рубашки. Я раздеваюсь медленно. Пусть посмотрит, какое у куклы белье. Искусственный шелк, цвет цикламен. Завожу руки назад и щелкаю застежкой лифчика. Таня, неестественно нагнув голову, разглядывает батарею. Она стесняется. Она гасит лампу.

 


    
- Задвинь шторы, пожалуйста, - она сжимается в комок под одеялом.

 


    
Обнаженная я подхожу к окну. Света оттуда достаточно. В профиль Таня может заметить, как торчит моя грудь. А если я повернусь – какой крутой изгиб у бедра.

 


    
- Можно мне с тобой? – горячо шепчу я, наклоняясь к моей хозяйке.

 


    
Я – кукла. Я могу спать и на коврике. Но зачем тогда меня купили?

 


    
Без слов она отодвигается к стенке, оставляя мне край одеяла. Я проскальзываю под него. Между Таней и мной можно положить пару плюшевых медвежат. Это меня не устраивает. Я решительно подвигаюсь ближе. Тане двигаться дальше некуда.

 


    
Тут я замечаю, что она дрожит.

 


    
У нее еще не было ни мужчины, ни женщины, ни даже куклы. Бедная моя девочка.

 


    
Несколько минут я подстраиваюсь под ее дыхание. С каждым вдохом и выдохом расстояние сокращается. По миллиметру. Но в один прекрасный момент мы оказываемся прижаты друг к другу. А моя ладонь прижата к низу ее живота. Таня горит. «Все будет хорошо», - отчетливо думаю я. Она должна уловить мою мысль и принять как свою.

 


    
Она еще не знает, что у меня в чемоданчике спрятан фаллоимитатор с подогревом, который, кстати, светится в темноте.

 


    
 
    
3. Ночь

 


    
Дом, в котором я жила раньше, был больше. Сырое старое здание за городом. Он достался моим хозяевам от родителей Сары. Еще помню скользкие простыни, цвет крем-брюле. Июльской ночью легкие шторы полощутся на ветру. Ричарду нравились сквозняки. Он распахивал окна и оставлял меня в комнате. В декабре. А однажды пустил бегать голой по снегу. Я махала ему, улыбалась и старалась не выглядеть полной дурой в этих сугробах.

 


    
Сара купила меня в подарок своему мужу, Ричарду.

 


    
Им было по сорок. Учились когда-то на одном факультете. После того, как они поженились, Ричард, наверное, лет двенадцать ни с кем, кроме Сары, не спал. Сара написала диссертацию и родила сына, а потом открыла магазин принадлежностей для шитья. Ведь университетской зарплаты Ричарда никогда не хватало, чтоб ремонтировать древний дом-развалюху. Странно, что они не переехали в более подходящее место. В плохую погоду эта семейка была похожа на мертвецов в фамильном раздолбанном склепе. Рыхлая бледная Сара в жестких костюмах, крашеная блондинка.  Длинный нескладный Ричард, напоминающий престарелого богомола. А под глазами у сына-тинейджера синяки от бессонных – ясно, по какой причине – ночей.

 


    
Не знаю, что там у них случилось, но с некоторых пор Ричард принялся трахать студенток. Наверное, Сара, погруженная в бизнес, перестала ему давать. Она открыла два филиала. Ричард открыл для себя крепкие задницы волейболисток. Девушек он выбирал фигуристых и высоких, не чета целлюлитным приземистым формам увядшей жены. К Саре теперь он испытывал исключительно братские чувства. Он целовал ее в щечку, и вспоминал тесноту, что называется, задних ворот очередной своей пассии. Он возвращался домой не позднее девяти вечера, хорошенько отмывшись перед тем в гостиничном номере. Сара и Ричард ходили по праздникам в гости к друзьям. Сара и Ричард считались прекрасной семейной парой. О разводе и речи не шло, ведь Ричарду не хватило бы денег, чтобы снять отдельное жилье. К тому же, могла пострадать его репутация. Поэтому, когда многократно оттраханная во все отверстия девушка понимала, что ей ничего здесь не светит, она уходила к кому-нибудь помоложе и поперспективнее. Ричард несколько дней горевал. Оправдывал свой квелый вид головной болью. Но потом утешался какой-нибудь школьницей с подготовительных курсов.

 


    
Сара быстро все просекла, но молчала, пока сохранялись приличия. Однажды Ричард сдавал в больнице анализы, и между делом поимел двадцатишестилетнюю стадвадцатикилограммовую медсестру. Она была очень веселая, добрая и доступная. Да и попробуй выглядеть недоступной при таком весе, кому ты будешь нужна, все зарастет. Ричарду грезилось, что она кит. Как ни крути, это подвиг – трахнуть кита. В общем, ему понравилось, и он зашел к медсестре еще раз-другой. А потом обнаружилась эта плесень. Ричард даже не думал, что медицинский работник может себе позволить так загнивать. Но делать нечего, пришлось искать деньги, поскольку в условия страхования подобные случаи не входили. Все друзья у него с женой были общие, да и стоило ли выносить сор из избы? Рассказ Ричарда Саре был короток: мол, сорвался, кризис среднего возраста, бес в ребро, да и она сама настояла. Сара знала, что ни за что не выгонит мужа. Но пока Ричард делал инъекции и злился от вынужденного воздержания, она поразмыслила и потратила еще такую же сумму: она купила меня.

 


    
Куклы стерильны. Они никогда ничем не болеют. В случае неполадок в течение пяти лет куклу можно вернуть продавцу.

 


    
Меня одели как школьницу и доставили в этот дом.

 


    
Внешне я годилась Ричарду в дочки, он даже умилился. Он плохо осознавал, что я – его собственность. Мне не нужно платить, у нас нет ограничений во времени. Смысл куклы, в отличие от проститутки, не только в том, чтобы трахаться. Кукла заполняет собой пустоту. Такова была моя миссия в случае с Ричардом. Ему следовало найти во мне то, чего он не мог получить от жены и любовниц. Я – его девочка, его радость, его отражение. Длинноволосая, в клетчатой мини-юбке, с бантом в волосах. Он мог меня сразу же повалить на ковре в прихожей, я бы не пикнула. Куклы всегда ко всему готовы. Я знаю, Ричард сразу меня захотел. Сара благоразумно уехала к маме. Но он постеснялся, он привык прятаться. Поэтому для начала он повез меня в ресторан.

 


    
Мы сидели друг против друга. Я макала пальцы в соус и многозначительно облизывала. Длинные ноги Ричарда, которым под столом было тесно, зажали одну из моих. Ричард смотрел мне на рот и с неуверенной радостью улыбался. С возрастом потускневший, потасканный, он молодел на глазах.

 


    
Дождавшись, когда я откинусь на спинку стула с видом сытой довольной кошки, он плотоядно уставился мне на грудь. Я чуть прогнулась, вмиг затвердевшие соски послушно вытаращились в сторону Ричарда. На несколько секунд он замер, а затем решительно встал и сказал: «Пойдем».

 


    
Мы пошли. В кино. На последний ряд. Шумный смешной боевик заглушал нашу возню. Я, как хотелось Ричарду, строила взбалмошную девчонку, которой и хочется, и нельзя. Вскоре он обнаружил, что под юбкой ничего нет. Я ждала его. Я могла сесть ему на колени верхом. Что мне кино! Он сбросил мою руку со своего бедра, но я успела убедиться, что он твердый, да к тому же и длинный. Я послушно положила ладошки себе на коленки и уставилась на экран, этакая примерная школьница. Ричард снова полез под юбку. Я поворачивалась и приподнималась, чтоб ему было удобнее. Он мял и щипал мой зад, совал палец в каждую дырку. Я предпочитала ощущать там совсем не палец, я залила Ричарду всю ладонь, а он размазал это по внутренней стороне бедер. Мои ноги были расставлены ровно настолько, чтобы свободно пропускать руку, но я бы пустила его всего. Пропустила бы сквозь себя. Мы молчали, смотрели вперед, он продолжал шарить по мне, я ритмично покачивалась и представляла, КАК это будет. Такой длинный и твердый. До конца фильма мы не досидели. Любая девятнадцатилетняя девушка на моем месте дождалась бы включения света и сделала вид, будто ничего не случилось. Пусть сам позаботится об удовлетворении, он, сорокалетний женатый козел. Но я-то кукла. Я сказала, что мне надо в туалет. Ричард сказал, что проводит. Туалет на мужской и женский не разделялся, просто пара кабинок. Довольно просторных, надо сказать: кроме толчка, туда вмещались умывальник и зеркало. Ричард поимел меня на полу, я постаралась быть удобной подстилкой. Потом почистилась, отряхнулась, полюбовалась на свое отражение. Ричард глядел угрюмо. Он был не прочь еще раз, но не мог. Я погладила его через брюки. Безрезультатно. Раздосадованный Ричард оттолкнул меня, да так, что я с размаху уселась на унитаз. Я не обиделась. Я его понимала. Я посмотрела на него снизу вверх с детской ясностью и вселенской мудростью, и сказала, что он имеет полное право пользовать меня дома. Ведь жена сама ему подарила меня. А если бы даже и не дарила, все равно – какие к куклам претензии? Это не большее преступление, чем смотреть порнографические картинки.

 


    
Ричард отвернулся и вышел из туалета. Я встала и послушно пошла за ним. Билетерша упорно делала вид, что не обращает на нас внимания. На улице Ричард поймал такси. Кажется, он хотел меня бросить. Но я все-таки недешевая собственность. Конечно, ему бы вернули игрушку, но до того меня мог поиметь любой встречный. Потерянные куклы иногда нарываются. Разработчики списывают это на стресс, вызванный прерыванием связи с хозяином. На самом деле, некоторым из нас нравятся приключения, хотя мы и не признаемся. Так что я тихо стояла поодаль, пока Ричард садился в машину. Но он опомнился. Он не хотел меня ни с кем делить. Впрочем, всю дорогу в такси мы сидели, разделенные пустотой.

 


    
Скоро рассвет. Я не сомкнула глаз, карауля тревожный сон новой хозяйки, и вряд ли теперь усну. На моей внешности это не отразится, но все равно надо будет подняться пораньше, чтобы помыться, сделать укладку, накраситься и встретить утро во всеоружии.

 


    
 

 


    
4. Воскресенье

 


    
Перед завтраком Таня решается и ведет меня вниз. Но прежде, чем показать семье,  просит меня постоять в коридоре.

 


    
- Можно Лека будет  с нами есть? – доносится из кухни ее капризно-неуверенный голос.

 


    
Я щурюсь от яркого солнца: шторы прикрыты неплотно, и лучи как раз щекочут мне щеки. Хороший денек.

 


    
- Это же кукла, зачем ей с людьми, - произносит мужчина. Отец.

 


    
- Но врач сказала… ты же сам понимаешь! – восклицает женщина, и она явно обеспокоена. Это, наверное, мать.

 


    
- Я тоже хочу куклу! – кричит ребенок.

 


    
Я усмехаюсь. Детям до шестнадцати куклы запрещены. Но было бы забавно.

 


    
Таня высовывается из кухни и машет мне рукой. Она напряжена. Мое присутствие за семейным столом для нее очень важно.

 


    
Я вхожу, останавливаюсь. Я просто нейтрально-красивая кукла с пустотой в голове. Таня рядом со мной, плечо к плечу.

 


    
Мужчина старается на меня не смотреть. Будь у него газета, он бы спрятался за ней. Газеты нет. Он наливает себе воды и медленно пьет. У него такое лицо, будто ему все надоело, и живет он из милости.

 


    
Ребенок на высоком стульчике, наоборот, разворачивается и таращится во все глаза. Он восхищен и удивлен. Он хочет меня потрогать. Это мальчик. Ему от трех до пяти – я не умею определять детский возраст. Такой плотный кудрявый бутуз. Он сам как игрушка. Как мячик. Я представляю себе компанию кукол под ярким солнцем, которые перебрасывают ребенка друг другу. Ребенок кричит, он весь красный, помятый, рубашка его задралась и виден животик. Куклы смеются. Они великаны. Играет музыка. Свет. Это шоу только для кукол.

 


    
У меня непроницаемый вид, мой взгляд все время устремлен поверх головы ребенка. Куда-то на ручки шкафа над раковиной. Но я вижу многое. Например, то, что вдруг Таня агрессивно показывает своему братцу язык, ребенок ахает и отворачивается.

 


    
Впечатление от меня не позволяет ему заплакать.
    
- Садись, что стоишь, - говорит Тане мать. Это худая высокая женщина, давно запустившая свою внешность. Длинные поблекшие волосы и застиранная футболка. Танино будущее.
    
Таня ищет взглядом, находит табуретку и подтаскивает к столу. Стол квадратный. Он стоит в центре кухни. На каждой его стороне – место для члена семьи. Таня подвигает свой стул ближе к отцу, и усаживает меня рядом. Справа от меня ее братец. Мать расставляет тарелки, всего четыре. Таня вскакивает и достает тарелку для меня.

 


    
- У нее должна быть своя посуда, - говорит мать.

 


    
- У меня больше нет денег, - заявляет Таня.

 


    
Мать смотрит на отца. Ребенок переводит взгляд с одного на другого. Я смотрю в пустую тарелку. Отец пожимает плечами.

 


    
- У нас и так много посуды.

 


    
- Но это же кукла, - говорит мать. – Мало ли что.

 


    
- Она не заразная! – возмущается Таня. – Она гораздо здоровее тебя!

 


    
- Не груби, - бросает ей мать.

 


    
Отец вздыхает.

 


    
- Ты же сама позволила ей привести сюда куклу. Вот теперь и разбирайся.

 


    
Мать поджимает губы и принимается раскладывать еду. Отец намазывает маслом кусок хлеба. Впечатление, будто все ушли далеко в себя, остались одни оболочки.

 


    
- Ухходи! – шипит на меня ребенок, и тут же отворачивается, принимая примерный вид. Ангел, а не дитя. Никто не обращает внимания на его выходку. Все равно, если бы он пнул стул. Я тоже не реагирую. А Таня занята совсем другим: она следит за распределением завтрака.

 


    
Мать колеблется, класть мне салат или нет, тут Таня перехватывает миску и накладывает мне огромную порцию. Добавляет пару ломтей хлеба. Выпрямляется, и довольно глядит по сторонам.

 


    
- Ешь, - командует мне. Я ем.

 


    
- Когда ты идешь к врачу? – спрашивает у Тани мать.

 


    
- Во вторник, - буркает та, будто ей немного стыдно, что ей надо лечиться.

 


    
- Пусть объяснит тебе правила поведения с куклами. И то, что люди важнее кукол.

 


    
 
    
 5. Забавные игры

 


    
Оставшись наедине со мной, Таня дает волю своему возмущению.

 


    
- Они ничего не понимают! Врач сама сказала, что мне нужна кукла, чтобы обрести внутреннюю свободу, и…

 


    
Я участливо слушаю.

 


    
- Если я хочу, чтобы ты с нами завтракала, то могу пригласить тебя к завтраку. Я имею на это право! А они, если не хотят есть с тобой за одним столом, пусть уходят в другое место.

 


    
Я киваю. Таня сейчас не учится, она в академическом отпуске. У Тани был нервный срыв, или что-то вроде того. Таня раз в неделю посещает психотерапевта.
    
- И врач оказалась права. Со мной никогда ничего подобного не было, как… этой ночью.

 


    
Она вскидывает на меня испуганные глаза, не зная, как я отреагирую, но я улыбаюсь и заключаю ее в теплые дружеские объятия. Таня жмется ко мне, точно ищет защиты. Я могу ее защитить.

 


    
Но сперва мы идем гулять.

 


    
На мне: золотистая водолазка в обтяг, расклешенная юбка из плотного шелка на два тона темнее, светлые блестящие колготки, лаковые туфли бронзового цвета. Оттенок волос с утра я поменяла тоже на золотистый. Я сегодня golden girl до кончиков свежепокрашенных ногтей.

 


    
Таня в свободных джинсах, белой футболке и куртке. Мы выглядим как представители разных биологических видов. Впрочем, так оно и есть. Куклы – это переделанные люди. Результат переделки похож на второе рождение. В качестве нечеловека.

 


    
Мы с Таней бодро пересекаем двор, точно у нас есть цель, и попадаем в парк. Там почти пусто. Наше уединение нарушает только молодая мамаша с коляской. Она сидит на скамейке и листает журнал по вязанию. Младенца не видно, - коляска занавешена куском кружева.

 


    
Мы проходим мимо, вглубь.

 


    
- Если ты кукла, значит, надо с тобой играть, - с неловким кокетством говорит Таня и сжимает мне руку.

 


    
Я останавливаюсь, заставляя остановиться и Таню.
    
Я разворачиваюсь к ней, не отпуская руки, поэтому получается очень близко. Наши груди задевают друг друга.

 


    
Свободной рукой я захватываю Танин затылок и притягиваю к себе. Я целую Таню в рот, глубоко. Таня тает. Она впускает меня в себя. Я могу в ней поселиться.

 


    
Пальцы ее расслабляются. Освободившись, моя ладонь проскальзывает ей между ног. Я ласкаю ее средним пальцем сквозь плотные джинсы. Джинсы не дают сделать больно, даже если движение будет сильным. Мужским. Мне нравится делать так. Мне много что нравится.

 


    
Но думаю я о том, что Таня должна, наконец, переспать с мужчиной.

 


    
Я сама в первый раз сделала это в четырнадцать лет. Главным образом, потому, что в куклы девственниц не берут.

 


    
Из стройной высокой Тани могла бы вполне получиться кукла-спортсменка.

 


    
Ее бы брали на горнолыжный курорт, где бы она согревала хозяина в снежные ночи.

 


    
Таня учится на филолога. Ей светит стать учительницей, если она вернется в университет. Или можно заняться наукой.

 


    
Как это скучно.

 


    
Обеими руками я плотоядно обхватываю ее маленький зад, плотно жмусь к низу ее живота своим животом и широко улыбаюсь.

 


    
- Во что мы будем играть? – с ответной улыбкой и счастьем в глазах спрашивает она.

 


    
Она хочет, чтобы я ее трахнула, но боится, что нас увидят. А я с сомнением гляжу на землю, едва покрытую первой травкой. Мне-то не страшно, я не болею. Но Таня может подцепить какую-нибудь дрянь.
    
Скамейки, как назло, стоят в местах, которые отлично просматриваются. Хотя на кукол не принято обращать внимания, трахаться с ними в общественном месте нельзя. Кукла должна вести себя как воспитанная собака. Представьте, что будет, если вы среди улицы трахнете свою сучку. Конечно, я могу завести на себя любого, но Таню я подставлять не хочу.

 


    
- Ты ведь видела эту мамочку? – перевожу я ее внимание.

 


    
- Ага, - кивает она. Напрягается. Молодая мамаша ненамного старше ее. Через несколько лет Таня тоже станет ходить в парк с коляской. Мою хозяйку всю жизнь готовили к материнству. То есть, пытались готовить. Таня смотрит на это как на неизбежность, которая, между прочим, не особенно ее радует. Точнее, совсем не радует. Я вижу уныние на ее лице, и выдаю:

 


    
- Давай украдем ребенка!

 


    
- Что?!

 


    
Таня такого никак не ждала.  Чтоб избежать возражений, я сразу вываливаю на нее свой план. Она ошеломлена. Я убеждаю ее в том, что тут нет ничего опасного или страшного. Мамаша сама окажется виновата, да и какие претензии к куклам?..

 


    
Минут через десять Таня прячется за деревьями, а я выхожу на залитую солнцем полянку напротив скамейки с мамашей, и эротично потягиваюсь, демонстрируя грудь.

 


    
У меня хорошее зрение. Я замечаю, что мамаша бросает на меня поверх журнала короткий взгляд. Чужая кукла – не ее дело, да. Но я разбираюсь в человеческой психологии.

 


    
Эту мадам, бледную мышь в очках, никто не трахал, как минимум, год. Как только она забеременела, так и перестали.

 


    
Я сбрасываю туфли, вскидываю руки, и делаю колесо. Мамаша тихо ахает. Я немедля встаю к ней боком, и стягиваю водолазку. Мамаша кладет журнал на колени, и воровато оглядывается по сторонам. Никого. Именно потому, что кукол принято игнорировать, они притягивают внимание. Пользуйся случаем, дурочка. Я тяну молнию, и юбка падает к моим ступням. Я притворяюсь, будто не замечаю зрительницу, будто я делаю это для собственного удовольствия, но реально совершаю все, чтобы ее удержать. Какие-то мелкие жесты, выгодные повороты. Стрип-шоу в полной тишине, для одного человека, приват. Я снимаю лифчик и удовлетворенно оглаживаю высокие груди. Мамаша краснеет. Она хочет такие же. Потом она решит, что я сумасшедшая кукла-эксгибиционистка, но сейчас она не способна нормально думать. Кукол учат не только стриптизу, но и трансовым психотехникам. Я чувствую, она мысленно облизывает меня. Любой был бы рад меня сейчас облизать. Это делает солнце. Я поворачиваюсь к мамаше задом, и, медленно наклоняясь, стягиваю колготки вместе с трусиками.

 


    
Но это еще не все.

 


    
Я разворачиваюсь, красиво сажусь на юбку, раздвигаю и сгибаю в коленях ноги. Рука – естественно там, где уже все течет. Другой рукой я опираюсь о землю. Я ритмично покачиваюсь и глубоко вздыхаю. Мне действительно хорошо. Мне всегда хорошо с собой.

 


    
Мамаша издает непроизвольный стон. Она забыла про коляску. Кролик перед удавом гораздо лучше себя контролирует, чем она.

 


    
Минуты через три я кончаю, изображая самоупоение, но на самом деле продолжая полностью контролировать ситуацию. Мамаша в отпаде. Кажется, она тоже кончила. Я беззвучно встаю, поднимаю вещи с земли, и тихо ухожу в лучах полуденного солнца.

 


    
С Таней, как договорились, мы встречаемся на другом конце парка.

 


    
Я прихожу к ней еще неодетая, небрежно держа одежду подмышкой. Таня завороженно следит за моим приближением. Куклы завораживают людей, и человеческая реакция придает куклам уверенности вплоть до ощущения собственной безупречности. Люди себя так не чувствуют, потому что, как правило, сомневаются, нужно им производить впечатление или нет.

 


    
- Какая ты… - выдыхает Таня.

 


    
- Ты тоже ничего, - подбадривающе улыбаюсь я. Она берет мои вещи и держит, пока я одеваюсь.

 


    
- Я положила ребенка под куст, - говорит она. – Он даже не проснулся.

 


    
- Молодец! – я обволакиваю Таню порцией тепла. И тут мы слышим вскрик.

 


    
Мамаша очнулась.

 


    
Я так и вижу, как она встает, пошатываясь, нащупывает ручку коляски, не находит… оглядывается… коляска оказывается чуть поодаль. Мамаша тянет ее к себе, и тут обнаруживает, что тянуть как-то подозрительно легко.

 


    
На ее бледном лице теперь ужас, она не знает, куда бежать и что делать. Она одна в этом огромном парке.

 


    
Раздается плач ребенка.

 


    
- Слава Богу! – восклицает Таня.

 


    
При чем тут Бог! Мы сами это сделали.

 


    
Но я молчу.

 


    
 

 


    
6. Дети

 


    
Моя мать как само собой разумеющееся имела в виду, что я когда-нибудь тоже превращусь в мать. Рыхлую с поджатыми губами самку. Отец, как говорила моя мамаша, нас бросил. Я его помню по фотографии. Там у него испуганные глаза и большие уши. Когда я его вспоминаю, то мысленно глажу по голове. Когда я вспоминаю мать, то кажется невозможным, что она когда-то ко мне прикасалась. Носила на руках, давала грудь. Она хотела, чтоб я была мать, а я стала блядь. В ее понимании.
    
Я с раннего детства засматривалась на кукол. Тогда они редко встречались, и стоили дорого. Когда какая-нибудь проходила по нашей улице под ручку с богатеем-хозяином, или взирала на мир из окна остановившейся у магазина иномарки, это было событие. Мне казалось, они источают сияние. Потом стало ясно, что сияние – это особенность звезд, над которыми трудятся лучшие разработчики. Но в детстве все воспринимается ярче, чем есть.

 


    
Правда, куклы и так выглядят ярче и лучше, чем люди. Мы же товар, мы должны.
    
Ту херню, которая несла мать про блядей и продажных тварей, я пропускала мимо ушей. Мне приснилась трехметровая кукла-блондинка. Она улыбалась, и сияла, сияла. Она должна была меня резать. Я испугалась дико, но убежать не успела. В ее руках было жарко. От ужаса я проснулась, и поняла, что вспотела. И еще такое странное тянущее ощущение между ног. Мне было пять лет.

 


    
Я уже знала, чтобы стать куклой, надо быть очень здоровой. Я спрашивала у мамы, что полезно есть, а что нет. Она очень радовалась. Я, конечно, не сообщала ей о своих планах. Когда мы шли вместе и встречали на улице куклу, я делала вид, что не смотрю. Но мне становилось тепло, почти горячо. Почти хорошо. Я хотела повзрослеть. В шестнадцать лет я могла сама решать, как буду жить. А пока я была маленькой, я говорила, что хочу быть врачом.

 


    
Ничего особенного в том, врешь ты, или нет. Главное, что достигаешь своей цели. Ложь дает хороший психотерапевтический эффект: кукол этому учат. Все знают, что куклы любить не умеют – слишком много самоконтроля. Они просто мастерски разыгрывают любовь, если хозяину это нужно. Но хозяину все равно приятно, несмотря на вранье.

 


    
Я играла во врача и резала пластмассовых пупсов. Мне хотелось как-нибудь порезать человека. Хотя бы поставить укол. Вставить что-нибудь так, чтоб было больно. И говорить, что это полезно.

 


    
В детстве меня никогда не резали: я смогла быть очень здоровой девочкой. Только в семнадцать лет в мое тело вторглись и вставили имплантанты. К тому времени я уже не была девственницей, но половые партнеры не в счет. Никто из них не смог заставить меня отказаться стать куклой. Я слишком хотела этого. Как теперь – стать звездой. Быть куклой – это находиться в предчувствии классного секса. Быть звездой – находиться на грани оргазма. Наверное, существует нечто большее, но я пока не знаю, как оно называется.

 


    
Мне было шесть лет, последнее перед школой лето, солнце, небо, трава и пыль. Ярко-оранжевое новое платье с белой каймой. Взрослые все на работе, пустынно. Я – на крыльце, ждала, когда выйдет подружка. Пыталась залезть на перила, чтоб дотянуться до козырька. И вдруг – тонкий, хотя мужской голос:

 


    
- Ой, упадешь!

 


    
Нельзя разговаривать с незнакомыми, внушали нам мамы. А тем временем ветер задувал мне под платье, готовый задрать подол. Этот дядька – во все глаза. Я не убежала. Мне нравилось нравиться. Я уже тогда знала, что я красивая.

 


    
- Какая красивая девочка! Как тебя зовут?

 


    
Я ответила. Серый дядька, отталкивал. Он все время моргал. Одежка невзрачная. Но одновременно он меня обволакивал как-то, уйти не давал. Становилось теплее, теплее. Я решила, что если он ко мне прикоснется, я убегу.

 


    
Он улыбался грязноватыми зубами.

 


    
- И платье-то у тебя такое красивое. Кто его тебе покупал? Мама? А у меня дома тоже есть платье, как раз на тебя. Дочке не подошло, не знаю, куда девать.

 


    
«В детдом отдайте», - подумала я, но не сказала.

 


    
- Хорошее платье такое, немецкое.

 


    
Я качнулась туда-сюда, держась за перила. Увернулась от серой руки. Посмотрела. Он еще улыбался. Я – нет.

 


    
- Может, тебе подарить?

 


    
Нам рассказывали страшные истории про детей, которые уходят вот с такими дядьками, а потом тетки продают пирожки с детским мясом. А у одного мальчика был перочинный ножичек, он дядьку ножичком ткнул сильно в бок, а потом убежал. У меня не было ножика.

 


    
- Только платье сначала надо примерить, а то вдруг не впору.

 


    
- Вы вечером приходите, когда мама вернется с работы.

 


    
А сама вспотевшей ладошкой сжимала в карманчике ключ. Вдруг отберет? Я не хотела звать его в дом. Вдруг это вор?

 


    
Он погрустнел, сделал вид, будто я его очень разочаровала. Нет, Ксюша, вечером я уезжаю, и останешься ты без нового платья. Давай лучше зайдем ко мне, я тут недалеко…

 


    
Я помялась. Покрутилась. Красивая девочка. В детском театре этот дядька играл бы несчастного и голодного Серого Волка.

 


    
- У меня дома еще и конфеты есть. Птичье молоко любишь?

 


    
- Я тогда подружку возьму! – осенило меня. – Я сейчас сбегаю.
    
Хотя он меня не держал, было трудно уйти. Он с сожалением покачал головой.

 


    
- Так ты вообще убежишь.

 


    
- Не убегу. Честно-честно, - и я бросилась в подъезд.

 


    
Я хотела сначала спрятаться дома, и так бы и сделала, если б не Надька. Мы с ней чуть не столкнулись на лестнице.

 


    
Привет-привет. Надька, там такой серый дядька, конфет может дать. А сама думаю, что вдвоем-то идти не страшно. Толстенькая глупая Надька в голубом сарафане говорит, что нельзя, что ей мама не разрешает, и вообще – сердитым шепотом – вдруг конфеты отравленные?

 


    
Я делано смеюсь, высокомерно запрокидываю голову. Заявляю, что все эти истории – сказки для малышей. Мало ли, вдруг этот дядька просто любит детей?

 


    
Любит, любит, точно.

 


    
У него волчий оскал, острые края улыбки как будто царапают кожу под платьем. Он берет меня и Надьку за руки, я таю. Иду за ним невесомо, через дорогу и потом дворами. Повсюду пусто, тенисто. Он разговаривает с Надькой. Надька хохочет, точно от щекотки. Я бешено ревную.

 


    
К тому моменту, когда мы входим в квартиру – обычную, полупустую – я окончательно зла на Надьку.

 


    
В прихожей он гладит меня по темной голове, светловолосая Надька, естественно, надувается. Я замираю. Потом я ей скажу. Потом я ей докажу, что я больше понравилась.

 


    
- Что вам девочки сначала, - вежливо интересуется он, - конфеты, или платья примерять?

 


    
Он хочет, чтобы платья. Я, опережая возможную глупость Надьки, осторожно говорю, что конфеты.

 


    
А то потом вдруг конфетами новое платье запачкаем.

 


    
Коробка стоит на журнальном столике возле дивана. Здесь очень чисто. Квартира однокомнатная. Я вспоминаю, что он говорил про дочку. Но такое чувство, что он живет тут один, без жены, без детей.

 


    
Переехали? А может, развелись?

 


    
Он на диване уже тискает Надьку, которая поглощает конфеты. Птичье молоко. Не глядя, он тянется левой рукой к моей круглой детской коленке. Обхватывает и нежно жмет.

 


    
Я чувствую, что хочу в туалет.

 


    
- Я хочу в туалет! – кричу я – скорее, чтоб отвлечь его от Надьки.

 


    
Он поворачивается ко мне:

 


    
- Ах ты, моя прелесть!

 


    
Он странно с нами говорит. Я еще не встречала взрослых, которые говорили бы так. И вообще он довольно странный.

 


    
Гладит меня, чмокает в лоб, говорит, чтобы я вышла в коридор, там сбоку дверь.

 


    
- Ты ведь самостоятельная девочка?

 


    
Надька, от которой он не может оторваться, торжествующе глядит на меня.

 


    
Я выхожу. Я уже не хочу. Сейчас я вам покажу.

 


    
Я выжидаю с минуту, сливаю, потом пускаю воду из крана… снимаю сандалики (почему-то он не сказал нам снять обувь, хотя на полу ковры), беру в руки, и тихо-тихо крадусь в прихожую. Замок не сложный, я умею справляться с такими замками. Главное, чтоб не щелкнуть. Главное, чтоб он не сообразил, что я подозрительно долго мою руки.

 


    
Затаив дыхание, я прикрываю дверь, и со всех ног в белых носках (попадет мне от мамы за грязь!) несусь вниз по лестнице. Мне кажется, Серый Волк вот-вот очнется и помчится за мной, но этого не происходит. Я вылетаю на оживленную улицу и только здесь останавливаюсь, чтобы обуться.

 


    
Что там он делает с Надькой?

 


    
Тут мне становится по-настоящему жутко. Я толком не знаю еще, как оно называется, но я в панике. Может, взрослых позвать?

 


    
Взрослые все на работе. Да и Надька. Противная толстая девка. Она понравилась этому дядьке, пусть с ним теперь и остается.

 


    
Свинья.

 


    
От злости я успокаиваюсь, не спеша  возвращаюсь в свой двор, и делаю вид, будто ничего не случилось.

 


    
Вечером Надьку ищут.
    
Спрашивают у меня, я пожимаю плечами – не знаю, не видела, мы собирались с ней вместе играть, но она куда-то пропала. Я за ней заходила три раза, никто не открыл.

 


    
Мертвую растерзанную Надьку находят позже, с милицией.

 


    
 

 


    
7. Арсений

 


    
Картинки из детства всплывают в моем сознании, пока мы в обнимку с Таней возвращаемся во двор. Люди приписывают спонтанным воспоминаниям какой-то смысл. Для кукол это просто развлечение. Точно раскладывать пасьянс без ожиданий, просто чтоб убить время.

 


    
Тут Таня едва заметно напрягается, я поглаживаю ее по бедру, чтоб успокоить, а затем внимательно смотрю туда, куда смотрит она. Ха! Я вижу куклу.

 


    
Куклу-мальчика.

 


    
Его хозяйка, светловолосая крепкосложенная девица Таниных лет теребит красавчика за руку. Они сидят на барьере пустой песочницы. Другой рукой он норовит потрогать ее грудь. Она хохочет и отбивается, но не сильно. Если бы ей не хотелось, он бы не стал. Они похожи на разнузданных подростков, которым пофиг, что о них подумают. Двор, правда, пустой, но есть окна…

 


    
Я воображаю старушку-девственницу, которая вцепилась в подоконник морщинистыми ручонками и облизывает сухие губы, не в силах оторвать взгляд от сладкой парочки.

 


    
- О, привет! – блондинка красивым жестом отбрасывает длинные волосы назад и машет Тане рукой.

 


    
Таня кивает, косится на меня. Кукла-мальчик и его хозяйка встают нам навстречу.

 


    
Куклам положено игнорировать всех людей, кроме хозяев.
    
Но не друг друга.

 


    
Мы с красавчиком замираем, точно собаки в охотничьей стойке. Мы замираем потому, что нам предписано сохранять неподвижность, пока люди общаются, - если с их стороны не поступило иных указаний. Иначе мы бы набросились друг на друга. Может быть. Во всяком  случае, он действительно сделал на меня стойку, в приятном мне смысле, а под его шоколадным взглядом из-под темной блестящей челки у меня затвердевают соски. Ему это видно, ведь лифчик у меня тоненький, а водолазка в обтяг.

 


    
Мальчик мускулистый, спортивный и загорелый, ростом немного повыше меня. С чуткими пальцами, - ведь у всех кукол чуткие пальцы. Хорошо оснащенный, - кандидаты в куклы мужского пола выбираются еще и по размеру: не меньше восемнадцати сантиметров. Молочного цвета джинсы и облегающий джемпер подчеркивают загар и четкость фигуры.

 


    
Тем временем Таня говорит блондинке обо мне, напрашивается на похвалу. Кажется, они подружки. Кажется, для Тани мнение блондинки очень ценно. Ничего, мы это исправим. Никакая девица не сравнится по ценности мнений с хорошо воспитанной куклой. Ведь люди не проходят такую психологическую подготовку. Даже военные не проходят. Блондинка  в тугих синих джинсах с прищуром оглядывает меня:

 


    
- Неплохая… Но почему ты не взяла мальчика?

 


    
Она переводит взгляд на свою собственность, и на лице появляется нежность. Мальчик отвечает ей тем же. Базовое состояние хозяина и куклы – «Счастливые влюбленные». Полностью контролируется куклой.

 


    
- Там не было мальчиков, чтоб мне понравились, - неловко отмазывается Таня.

 


    
- Садись, поболтаем, - блондинка вновь усаживается на край песочницы, и хлопает ладонью по дереву рядом с собой. – А эти пускай погуляют. Нечего им человеческие разговоры подслушивать.

 


    
Таня испуганно оглядывается на меня. Я излучаю спокойствие и надежность.

 


    
- Да ты не бойся, - говорит блондинка. – Пусть побегают во дворе. Ты же видишь, как им не терпится.

 


    
Таня удивленно взмахивает ресницами, а потом соображает и заливается краской.

 


    
- Возьми ее за руку, Филя, - приказывает блондинка.

 


    
Таня своей опытной подружке возразить не может. Тем более, в глубине души, ей любопытно. И хочется стать такой же уверенной в себе, как эта светловолосая девушка. Такой же привлекательной. Такой же снисходительной по отношению к игрушкам. Таня хорошо понимает, что ее искренняя увлеченность куклой среди людей воспринимается как дурной тон. Она только не соображает, что блондинке нравится подчинять ровесницу своей воле.

 


    
Мальчик берет меня за руку хорошо разогретой рукой, и не спеша, под двусмысленное хихиканье блондинки, мы направляемся в сторону ближайших кустов.

 


    
Интересно, она хочет посмотреть, чем мы будем заниматься? И Таня тоже с ней пойдет? Я не оборачиваюсь, но – уже не разбирая слов, по интонациям – догадываюсь, что у блондинки другие планы. Она занимается Таниным воспитанием. Правда, не знаю, в каком направлении. Надо будет узнать… но потом.

 


    
Потому что сейчас крепкий и основательно возбужденный мальчик легко отпускает мою руку, и приобнимает пониже талии, пробуя на упругость бедро. Подружки нас уже не видят. За кустами аккуратно выстроились мусорные контейнеры, отгороженные от зелени двухметровой бетонной стенкой.

 


    
В кисло-сладком запахе разложения что-то есть.

 


    
Я выворачиваюсь из объятий, смотрю на мальчика с медовой сладостью и чуть-чуть – с иронией, обхожу крайний контейнер, прислоняюсь к стенке спиной. Разумеется, выставляю грудь. Сейчас он на нее положит ладони. Давай, положи.

 


    
Он тоже улыбается, он все чувствует. Куклы вообще прекрасно чувствуют себе подобных. Зеркало против зеркала. Плавится амальгама. Зеркальные жидкости принимаются течь навстречу друг другу, чтобы смешаться.

 


    
Многие люди считают нас развратными тварями. Это правда. Если оставить двух кукол, особенно – противоположного пола – наедине, то они обязательно будут трахаться. Хотя необязательно двух. В магазине по ночам в абсолютной темноте мы нередко устраивали коллективные оргии. Ты раздетой заходишь в комнату, где ничего не видишь, и тебя начинают трогать, ласкать, а вскоре и трахать. Мы знаем, зачем нам это нужно. Это часть нашей жизни. Это энергия. Поэтому мы так хороши. Если бы люди себе позволяли такое же, то куклы им бы не требовались – ни для секса, ни как лекарство от одиночества. Но люди не хотят быть как куклы. А зря.

 


    
Я вижу его впервые, но я хочу его, а он хочет меня, и нам даже не нужно слов. Он мягко поворачивает меня за плечи, я угадываю его замысел, наклоняюсь и задираю юбку. Удобную расклешенную юбку. А мальчик спускает трусики вместе с колготками. Затем – звук молнии. Его рука убеждается, что я мокрая. Я усмехаюсь: можно было бы не проверять, я не девочка. Куклы всегда готовы. Прежде чем он входит меня – с точностью, которая тоже характерна только для кукол, - я успеваю его потрогать. Класс. Такой толстый… змей. Он приседает, я дотягиваюсь руками до его талии, чтоб лучше чувствовать движение. Одна его ладонь проскальзывает мне под пояс юбки к низу живота. Другая – к лицу. Я захватываю губами его большой палец, в этот момент он ввинчивается в меня особенно глубоко… Аах, - выдыхаю я. Какой кайф.

 


    
Он целует меня в шею. Нежно мнет внизу, проскальзывает в щель, нащупывает набухший клитор.

 


    
Я двигаюсь вместе с ним. Тяжелый маятник. Ощущение, будто мы внутри улья, в котором очень мелкие, наполненные медом, пушистые и одновременно колючие пчелы. Колючие как ожог. Много мелких ожогов. Жгучий мед и сладкий яд.

 


    
В конце мы двигаемся резче, обеими руками он уже держит меня за попку, щиплет, чуть ли не когтит, а я ладонями упираюсь в стену. Амплитуда большая, но нас уже не разъять, мы хорошо подстроились друг под друга. Как оно и должно быть.

 


    
Уфффф.

 


    
Какое-то время он остается во мне, потом выскальзывает… никаких нежностей, разумеется. Напротив, нам смешно. Быстро мы приводим себя в порядок, я поворачиваюсь к нему лицом, и мы хихикаем. Блестят глаза. Это здорово – то, что произошло.
    
- Меня зовут Феликс.

 


    
- Хи-хи. А я думала – Филя.

 


    
Разумеется, он не обижен. Он же знает, что я знаю, что лишь люди придумывают куклам дурацкие имена.

 


    
- Ксения.

 


    
- Что, вернемся к  хозяевам?

 


    
Мы могли бы и повторить. Но мы, так сказать, на службе. Нельзя, чтобы хозяйки волновались. Куклы получают то, что получают, только за хорошую работу.
    
Мы возвращаемся. Блондинка бросает на нас совершенно стервозный взгляд. Чую я, она устроит Феликсу сцену. А он, конечно, будет ей подыгрывать, поскольку это, похоже, ее возбуждает. Может, она попросит его поиметь ее, будто куклу?.. Он сделает все, но вот только глаза вряд ли потом заблестят.

 


    
Она хватается за него, он тоже ее обнимает. Таня встревожена. Я, в свою очередь, обнимаю ее, демонстрируя, будто она – самое главное в моей жизни.

 


    
- Ладно, мы пойдем, - заявляет блондинка. – А ты не забудь, что я говорила.

 


    
И в ответ на недоумение Тани – говорили-то, вероятно, о многом, - добавляет:

 


    
- Концерт Арсения. Тебе обязательно нужно попасть на него.

 


    
Она даже не представляет, как действует на меня сообщение: Феликс мгновенно вылетает из головы.

 


    
Я машинально глажу худенькое Танино плечо, но в сознании только одно.

 


    
Арсений.

 


    
Да.

 


    
  
    
8. Суперстар


    

Дело в том, что Арсений – суперзвезда.

 


    
Его концерты бывают только четырежды в год, в столицах, да и по стоимости билеты доступны не всем. Но, говорят, люди впадают в экстаз даже от его записей. А уж что творится на живых выступлениях… В общем, слухов и сплетен хватает как раз до следующего концерта.

 


    
Он ничего такого не делает – не поет, не танцует. Просто ходит, смотрит, плавно двигает руками. Изредка говорит. Но от этого случаются чудеса.

 


    
Люди в чудеса верят; куклы – знают, как это работает. Высокие технологии могут больше, чем кажется. Но люди не хотят знать, им удобнее просто верить. К тому же Арсений похож на Спасителя – богочеловека, персонажа одной мощной когда-то религии. Спасителя убили, он ушел на небо и обещал вернуться, чтобы возродить мир. Но не вернулся, и религия зачахла. Теперь люди верят в Арсения. Правда, не все, а только его фанаты – наверное, несколько тысяч.

 


    
Впрочем, посмотреть на Арсения стекается намного больше народу. Арсений – это престижное развлечение, мода, надежда и просто красивое зрелище.

 


    
Родители Тани куда-то слиняли, забрав с собой ее братца. Мы вдвоем – у телевизора, я у Тани в ногах, красный диван, темно-красный ковер, поедаем попкорн: Таня – оттого, что волнуется, а я – за компанию.

 


    
Мы смотрим все подряд, поскольку нас интересует не то, что есть в программе. Мы ждем рекламы концерта. «Как думаешь, на Арсения стоит сходить?» - спросила Таня меня час назад. Я расцвела от ее вопроса. Я показала, что мне очень хочется съездить с нею в столицу. Я сказала, что, будь я свободной девушкой вроде нее, я бы обязательно нашла деньги. Надо жить, сказала я с просветленным лицом. Надо развлекаться. Надо делать то, что хочется. Таня прониклась.

 


    
О том, что если кому-то ничего особо не хочется, то можно внушить ему любое желание, я, разумеется, не сказала. Это как рисовать на пустом листе. Базовый способ манипуляции. Человеку нечем заняться, и тут перед ним возникает реклама.

 


    
Реклама.

 


    
Простое материнское лицо, пухлое, с крупными порами, нос картошкой. Рассказывает о том, как ее сынок – ведь они из бедной семьи – залез на дерево, чтобы увидеть концерт Арсения на стадионе, ветка под ним подломилась, мальчик грохнулся с двадцати метров… отделался синяками. «Это чудо, настоящее чудо», - полушепчет мать; в уголках ее глаз, там, где морщинки, что-то влажно блестит. Сыграно так, чтобы нравилось людям. Смена кадра: Арсений в очень светлой свободной одежде шагает к зрителю по облакам, за его спиной солнце, и кажется, будто лучи расходятся от него самого.

 


    
Напоминает рекламный ролик то ли стирального порошка, то ли моющего средства.

 


    
- Интересно, где у нас можно купить билеты, - задумчиво произносит Таня, и отправляет в рот очередную горсть попкорна. От Столицы до Брокберга – тысяча километров.

 


    
По телевизору бормочут новости. Слежу, поглаживая Танину жесткую ногу. Разработчики создали технологию производства кукол-детей. Ведущая возмущена. У нее тоже есть дети. Но формат новостей не позволяет ей выразить свой гнев словами. Она сообщает о тестах на безопасность и юридических сложностях. Как отразятся на здоровье детей имплантанты, не разрушится ли их психика под воздействием тренингов, и главное: откуда будут брать материал для производства маленьких кукол?
    
Я знаю, что разработчики обойдут все препятствия. Например, скажут, что детские имплантанты можно использовать как средство спасения при угрозе жизни ребенка. А станет ли он жить как кукла, человек решит сам по достижении шестнадцатилетия, как до сих пор и было. Можно подумать, он с имплантантами согласится быть человеком! Можно подумать, его выпустят с этими имплантантами за пределы исследовательской лаборатории, и у него будет шанс подумать о нормальной человеческой жизни! Разработчики обведут все комиссии вокруг пальца, ведь даже куклы способны гарантированно влиять на людей, что уж говорить о создателях. Комбинации запахов, электрические сигналы, трансовые психотехники. Удивительно, почему нам все время приходится противостоять человеческой ограниченности? Я завидую этим детям: они вырастут безупречными. Лучше, чем я. Надеюсь, я все-таки обгоню первые экземпляры, превратившись в звезду.

 


    
Я оглядываюсь на Таню. Она не слушает. Ее это не касается: она не купит на черном рынке куклу-ребенка, и о собственных будущих детях, которых можно превратить в кукол, тоже не думает.

 


    
Ее не затрагивает и сообщение о демонстрации против косметической химии. Их лозунг – «Мы хотим выглядеть так, как заслуживаем». Я фыркаю. Ведь то, как мы выглядим – наша заслуга. По сути, они отказываются от ответственности за свою внешность. Несчастненькие. Я приглядываюсь: конечно, в толпе демонстрантов – несколько человек в балахонах. Белые Братья. Религиозный подтекст. Такие всегда были против улучшения качества жизни.

 


    
- Тебе интересно? – замечает Таня.

 


    
Я пожимаю плечами. Нас учили смотреть и оценивать новости в институте, где я становилась куклой. Но нас также учили не показывать, будто нас занимает что-то, кроме хозяина.

 


    
- Неважно, - говорю я. – Когда ты не общаешься со мной, я, практически, отключаюсь.

 


    
- Извини, - смущается Таня.

 


    
- Да что ты! – с жаром восклицаю я, резко встаю и плюхаюсь рядом с ней на диван, прижимаясь. -  Ты можешь делать все, что хочешь, ты же хозяйка.

 


    
- Не знаю, почему-то я чувствую… - Таня собирается с силами, чтобы сказать нечто важное, но ее прерывает очередная реклама, и она с облегчением вперивается в экран.

 


    
Зал, напоминающий церковь; снова Арсений – в облаке света на низкой сцене. Камера отъезжает назад. Темные спины людей, зал заполнен. Теперь до сцены так далеко… Скрип двери. В зал въезжает инвалид на коляске. Его грубо вылепленное лицо искажено напряжением: ему трудно передвигаться, коляска тяжелая. Люди не замечают его. Он медленно катится по проходу в сторону света. Арсений как раз напротив, его глаза, он видит все – стремительно между ним и человеком в коляске устанавливается связь… Но нет, это всего лишь глупая выдумка инвалида. Его коричневая рука резко дергает колесо, и что-то ломается. Коляска больше не едет. Люди по-прежнему не замечают. Инвалид чуть не плачет: он так хотел быть поближе. Там, на сцене Арсений вздымает руки… Инвалид с силой дергается вперед и вверх, словно в последний раз – вот-вот упадет. Но он не падает. Он, пошатываясь, неуверенно стоит на ногах. На его лице – глупейшая счастливейшая улыбка. Он решается и делает шаг. Такой маленький шажок… И тут люди оглядываются на него. Они изумлены. Слышны возгласы восторга: они все поняли. Крупным планом – лицо инвалида, Арсений в его глазах протягивает руку, чтобы поддержать. Голос за кадром: «Арсений – торжество истинного исцеления».

 


    
- Как это у него получается? – вопрошает Таня.

 


    
Я бы тоже хотела знать, как. Реклама рекламой, а истории о свалившемся с дерева мальчике и обретшем способность ходить инвалиде – полная правда. Во всяком случае, разработчикам выгоднее использовать реальные случаи, чем устраивать промо-трюки. Тем более, кто, как не разработчики знают об огромных возможностях человеческого организма. Просто люди боятся приписывать чудо собственным нераскрытым способностям. А тут – очень кстати Арсений, суперзвезда, чей имидж предполагает совершение волшебства. Этакого светленького, сентиментального. Ведь у людей огромная в этом потребность.

 


    
Я едва успеваю подумать о том, что когда стану звездой, с моим именем тоже будут ассоциироваться чудеса, но не такие, совсем не такие, - как Таня выключает телевизор. Она вопросительно смотрит, я понимающе ей отвечаю.
    
И мы набрасываемся друг на друга. Остатки попкорна летят на ковер.

 


    
Здесь, на красном диване, в гостиной, когда в любую минуту могут вернуться родители.

 


    
Я делаю свою работу, а для Тани… для Тани это тоже пока волшебство.

 


    
9. Скандал

 


    
Тоненькие ноги Тани путаются в недоснятых джинсах, я бы могла ей помочь, но для нее такая небрежность – символ страсти, ей хочется страсти, ей хочется страсти со мной. Я обрабатываю ее руками, потом языком, потому что подходящего предмета в обозримом пространстве нет, а подняться в спальню за фаллоимитатором она мне не даст. Ее судорожные пальцы оставят на мне синяки. Ночью я тайно встану и смажу кожу специальным кукольным кремом. Запущу программу ускоренного восстановления на удаленном сервере. Мое тело, как всегда, среагирует на совокупность сигналов, отправленных по системе беспроводной связи. Жаль только, что возможности моего организма не безграничны, несмотря на высокие технологии. Все равно я буду стареть. Правда, не настолько быстро, как человек. Не так быстро, как Таня.

 


    
Я представляю, как бодро вылизываю смешную худую старушку, и фыркаю.

 


    
- Ты чего? – пугается моя хозяйка.

 


    
- Мне хорошо с тобой, - горячо шепчу я. Она вновь закрывает глаза. Интересно, что воображает она.

 


    
Я расслабляюсь, погружаюсь в транс и сливаюсь с ней, улавливая и реагируя на каждое микроскопическое движение.

 


    
Но тут мы слышим, как в замке уверенно поворачивается ключ.

 


    
На миг Таня деревенеет, а потом вскакивает. Я едва успеваю отпрянуть, и избежать удара коленом по челюсти. Спасая себя, я не сразу соображаю сказать хозяйке, что лучше сразу бежать наверх, вместо того, чтоб одеваться. Она зачем-то пытается надеть лифчик, путается в нем, раздраженно бросает, и поспешно натягивает майку. Задом наперед. Жестко торчит необрезанный ярлычок. Теперь уже поздно, она даже не успевает застегнуть джинсы, когда в комнату входят ее родители с сыном. Папаша в сером, немного помятом костюме; мамаша в пестреньком длинном платье и жакете, напоминающем мужской пиджак. Вид у них невеселый, и, похоже, невеселость эта наступила раньше, чем они вошли в дом.

 


    
- Ду-урочка! – тянет дебильный братец, показывая на Таню пальцем. Она бледнеет. Я в отличии от нее, одеваюсь намного медленнее и аккуратнее. Они не должны на меня смотреть. Они и делают вид, что не смотрят.

 


    
Кроме этого мерзкого пацана.

 


    
- Титьки, - тупо произносит он.

 


    
Мамаша шлепает его по губам. Он надувается.

 


    
- Татьяна, как тебе не стыдно! – пафосно произносит отец. Его жена смотрит на дочь с укоризной. Я не уверена, что мамаша искренне поддерживает папашу, но так положено. Точно так же, как и испуг на Танином лице. Будто ее сейчас будут бить.

 


    
- Ты же взрослая девушка. Что это ты тут устроила?

 


    
Таня стискивает зубы. Всем совершенно ясно, что она не может ответить на этот вопрос. Но мать и отец стоят с выжидающим видом.

 


    
- Отвечай, - настаивает отец.

 


    
«Ебалась со своей куклой», - отчетливо думаю я. Было бы круто, если бы Таня сказала такое.
    
- Ну… - выдавливает она наконец из себя и прячет глаза. – Мы тут играли… играли в моделей.

 


    
Мать тяжело вздыхает. Родителям очевидно, что Таня врет. Ситуация недвусмысленная.

 


    
- Если ты будешь так поступать, придется куклу отдать в магазин, - выносит приговор отец.

 


    
- Нет, - глухо говорит Таня.

 


    
- Что – нет? – отец старается пригвоздить ее взглядом к месту. Ему удается. Я бы на месте Тани давно ушла.

 


    
- Нельзя отдавать ее в магазин, - с усилием произносит Таня.

 


    
- Здрасте! – восклицает отец, и с размаху усаживается в кресло. Потрепанная жена рядом с ним выглядит как служанка. Он даже лучше одет. Ему явно нравится ощущать свою власть.

 


    
- Ты живешь за мой счет, и ты думаешь, будто что-то можешь решать?

 


    
- Ты обязан меня обеспечивать, - не находит лучшего аргумента Таня.

 


    
- Тебе девятнадцать лет. Я тебе ничего не обязан.

 


    
- Но я же учусь!

 


    
- Ты даже учиться нормально не можешь. Твои ровесницы уже на третьем курсе, а ты…

 


    
- Я болею!

 


    
- Если болеешь, - он грозно наклоняется в ее сторону, - то сиди дома и лечись. А ты тут развлекаешься, как я погляжу.

 


    
Тут я понимаю, что он никуда не собирается меня возвращать. Ему просто надо поиздеваться над Таней. Любопытно, сколько лет это длится.

 


    
Мамаша тихо присаживается на неудобную деревянную ручку другого кресла. Почему эта женщина не ухаживает за волосами? И за лицом… Может, она считает, что, если замужем, то за собой следить необязательно?

 


    
- Ты все сказал? – неожиданно злобно выдает Таня.

 


    
- Нет, не все. Мне нужно, чтобы ты меня поняла. Я же забочусь о тебе.

 


    
Этакий великий воспитатель. Он внимательно, даже с сочувствием смотрит на дочь.

 


    
- Не нужна мне такая забота! – Таня впадает в истерику.

 


    
- Не смей на меня орать! – рявкает он на нее, выпрямляясь и вскакивая. Таня отшатывается.

 


    
- Пока ты живешь в моем доме, изволь вести себя как следует!

 


    
Жена осторожно подкрадывается к нему и пытается прикоснуться. Он дергает рукой, не глядя; бедной женщине остается только отойти в сторонку.

 


    
- Я могу уйти! Хоть сейчас! – орет Таня.

 


    
- Никуда ты не пойдешь!

 


    
- А-а-а-а-а! – кричит Таня, не находя больше слов.

 


    
- Заткнись! – он нависает над ней. Вот псих.

 


    
- Заткнись! – вторит тонким голосом пацанчик. Его мать с трагическим лицом сглатывает слюну, точно сглатывает слова.

 


    
- Сами вы заткнитесь! – Таня затыкает уши.
    
Я бы взяла ее сейчас и увела. Но мне нельзя проявлять инициативу. Это дело людей, как они живут.

 


    
Но Таня и сама, не в силах больше выносить, хватает белый лифчик в горсть, и бежит отсюда, бежит вверх по лестнице. Через несколько секунд она хлопает дверью. Меня от побега удерживает мысль, что я буду выглядеть глупо. Лучше притвориться торшером. Хотя бы тумбочкой.

 


    
- Это ты ее так воспитала, - разворачивается папаша к жене. Та скорбно опускает голову.

 


    
 
    
10. Терапия

 


    
Я стою у окна – на фоне сумерек обтягивающая одежда создает красивый силуэт, - и слушаю Таню. Таня удручена. Ей нужны деньги, чтобы купить билет на Арсения. Но разве отец теперь даст?

 


    
Я бы предложила ей украсть и свалить на абстрактного вора, но я не уверена, что сработает. Ведь у Тани в кражах нет опыта. У меня, впрочем, тоже.

 


    
Поэтому я просто сажусь к ней на постель и легко глажу грудь. Один сосок сразу затвердевает, а другой нет. Таня грустно смеется.

 


    
Ей не до секса.
    
Больше того: засыпая, она отстраняется, и в конце концов я понимаю, что мне лучше перебраться на коврик. Там прохладно,  я осознаю это, уже улегшись, но мне все равно. Кукол учат воспринимать любое состояние как данность, которой не надо сопротивляться. Если нет цели удовлетворить хозяина, значит, можно не двигаться. Если нет цели. На ум приходит Арсений, и я думаю, что же он делает в промежутке между концертами. Может, его кладут в ящик?
    
Я вспоминаю Ричарда, бывший хозяин, как он любил трахать меня в шкафу. Тяжелый и темный шкаф, просыревший от времени. Он явно был старше Ричарда, этакий вертикальный гроб. В нем ничего не хранилось, но он запирался. Ричард запирал там меня.

 


    
В кромешной тьме за несколько часов нежная кожа бледнела, даже становилась синеватой, впитывала запахи мертвого дерева, может быть - плесени. Мне, голой, было неудобно в этих углах. Я сама застывала как дерево. Я воображала, как сверху спустится паук, защекочет плечо. Я бы не закричала. Все ощущения интересны, если не придавать им лишних значений.

 


    
Где-то снаружи Ричард предвкушал обладание мной как утаенным от членов семьи куском торта.

 


    
Иногда я так отключалась, что не замечала шагов, а его очертания в полосе смутного света представали как сон, внезапно. Он тянул дверь за собой, она скрипела а потом щелкала, - Ричард сподобился приделать изнутри ручку. Тоже обнажившийся, он лапал и мял меня, как будто для полноценного чувства жизни ему было мало собственной плоти, как будто он хотел убедиться, что плоть существует. Сухой и шершавый Ричард напоминал длинноногое насекомое. Его тоже не устраивали углы, поэтому он не просто брал меня, он подкладывал меня под себя, подминал как подушку, пытался свернуть немыслимым образом. Я подлаживалась, я гибкая. Расслаблялась, чтобы не повредить себе ничего, не растянуть, не сломать. Подставлялась, чтоб Ричарду не приходилось долго искать. Он ценил. Удовлетворенный, он вываливался из шкафа и оставлял дверь открытой. Мне следовало дождаться, пока он уйдет. После у меня было достаточно времени, чтобы проскользнуть в ванную, вымыться, намазаться кремом, восстановиться. Хорошо, что у Сары и Ричарда были отдельные спальни и отдельные ванные. Впрочем, потом мне стало очень уж интересно, что, если Сара увидит меня в своей ванной. Я не думала, что наткнусь на подростка.

 


    
Я стояла голая, спиной к вошедшему, наклонившись. Я приняла эту позу, услышав, как кто-то идет. Любой бы взрослый мужчина обрадовался такой возможности. А этот мальчик опешил. Даже забыл, как дышать.

 


    
Он почти закрыл собой выход, пришлось протиснуться, шоркнув по нему грудью, задев бедром. Я успела ощутить, как у него встало. Он был девственником в свои лет четырнадцать, долговязый и некрасивый мальчик. Ненакрашенная и гладкокожая, я выглядела как его одноклассница.

 


    
Слишком доступная одноклассница. Теплеет, и я засыпаю.

 


    
Во вторник у Тани встреча с психотерапевтом. Она берет меня на сеанс.

 


    
Психотерапевт – полная большеглазая женщина с крупным носом, темно-рыжими, плохо уложенными волосами. Она одета во множество тряпок, которые увеличивают ее объемы. Юбка в складку, узорчатая атласная блузка, жилетка с искуственным мехом и шаль. В этой женщине очень много неправильностей с эстетической точки зрения, и она выставляет их напоказ. Надо думать, она считает их не неправильностями, а особенностями. В том числе и неровные зубы, покоцанные легким кариесом.

 


    
- Здравствуй, Танюша, - приветствует терапиня клиентку с материнской снисходительностью.

 


    
Таня себя держит робко. Хотя я не удивлюсь, если она неоднократно рыдала на этой обширной груди. Нам многое демонстрировали в институте – в том числе и приемчики вызывания так называемого катарсиса: слез и соплей одновременно с ощущением, что вот это родное, то самое. Имелось в виду, что «родным» и «тем самым» окажется кукла. Хозяева должны привязываться к куклам точно так же, как клиенты к психотерапевтам. Для комфортного существования тех, к кому привязываются.

 


    
Таня и терапиня садятся: Таня в кресло, терапиня – на черный кожаный стул. Я встаю в угол.

 


    
Тут терапиня нарушает общепринятые правила.

 


    
- Я вижу, ты купила куклу, - говорит она, сцепив пухлые ручки у нижнего края жилетки. – Ты помнишь, мы говорили об этом как о терапевтическом средстве.

 


    
Таня послушно кивает.

 


    
- И… как? – заговорщицки зажигаются теплые глаза терапини.

 


    
Таня смущена. Ее учили, что о куклах подробно не говорят. Во всяком случае, так считается. Это личное дело каждого – приблизительно, как способ мастурбации.

 


    
- Хорошо, - лепечет Таня.

 


    
Терапиня довольна, она улыбается. Таня ей отвечает неловкой улыбкой.

 


    
- Что ты чувствуешь? – бросает в нее терапиня новый огненный шар.

 


    
- Я? Когда? – Таня явно теряется. Она думает обо мне, потому что я – самое яркое событие последних дней, да и, скорее, всей ее девичьей жизни. Но она еще думает о терапине. За то время, что она со мной, Таня, похоже, сменила объект доверия. Если нет – то она ощущает неловкость из-за меня. Если да – то из-за терапини, которая ей чужая.

 


    
Я надеюсь, что да. Я, стоя за спиной Тани – точнее, за левым плечом, - посылаю ей поток теплого желтого света. В область затылка.
    
- Что ты чувствуешь здесь и сейчас, - уточняет хозяйка.

 


    
- Оо… у меня много чувств.

 


    
- Давай разбираться? – наклоняется к ней терапиня.

 


    
Я думаю, что она похожа на Таниного отца – только с противоположным зарядом. Она тоже стремится манипулировать Таней. Папашка и терапиня – две части одной системы. Папашка устраивает раздрай, терапиня усмиряет душевную бурю. Если бы Таня жила одна, училась бы, нашла мальчика – ей бы больше никто не потребовался: ни отец, ни терапиня, ни… я.

 


    
Но это уже другая система. Нормальная. А в куклах нуждаются системы патологические, - вспоминаю я то ли лекцию (но в институте не было лекций!), то ли гипноурок; а может быть утверждение пришло ко мне прямо сейчас, по сети, и сделало вид, что всплыло из памяти, - чтоб я была уверена в своей готовности ко всему.

 


    
Хотя я была ко всему готова и с Ричардом.

 


    
Или, когда я спала-отключалась, мне по сети устраивали терапию. Манипулировали, с целью заставить меня осознать, что все это нормально.

 


    
Но я и сама убеждена в абсолютной нормальности происходящего!

 


    
Жена приводит в дом девушку, чтобы муж ее трахал, не особо скрываясь от сына.

 


    
Отец дает дочери денег, чтобы та купила сексуальную партнершу для совместного проживания.

 


    
Разработчики гениальны. Они знают все о людских желаниях. И, чтобы эти желания воспринимались нормально – и обществом, и самими людьми, они вводят понятие куклы.

 


    
Они присваивают статус куклы обычным парням и девушкам и обеспечивают техническую и психологическую поддержку.

 


    
Вы хотите такую куклу всего за тысячу долларов, причем без последствий? Нет, это неправильная постановка. Представьте себе идеального человека, которого вы бы хотели; и представьте – что это возможно в течение долгих лет.

 


    
И какая вам тогда разница, настоящий то человек, или же переделанный. Тем более, оба они из плоти и крови.

 


    
 

 


    
11. Переделанные люди

 


    
Мне становится скучно смотреть, как терапиня играет с Таней, и как та в ответ тормозит, вместо того, чтоб достойно отреагировать. В институте с нами работали куда как жестче и круче. Жаль, что немногие люди решаются пойти в куклы.

 


    
Филиал Института исследований возможностей человека – так он называется официально – есть в каждом городе. По документам куклы являются добровольцами для участия в длительном эксперименте. Я тоже подписывала какие-то бумаги, и буду делать это каждые пять лет, но я не особо вникаю в их содержание. В принципе, кукла имеет право жить самостоятельной человеческой жизнью по истечении срока контракта. Но нас так обрабатывают, что никто еще не захотел вернуться. Это наш сознательный выбор. Это как пойти в армию, верить в нее и остаться там навсегда.

 


    
Моя мамаша надеялась, что я закончу школу и поступлю в медицинский университет. О куклах речи не шло: я была умной девочкой. Просто в день, когда мне исполнилось шестнадцать, я встала полседьмого утра, - мамаша еще спала, - вышла из дома, села на первый троллейбус, и через пятнадцать минут поднялась по широким ступеням местного филиала.

 


    
Меня встретили так, будто бы давно ждали. Хотя познакомились со мной только что. Они – деловые люди в белых халатах и шапочках – словно предоставляли мне убежище. С момента, когда тяжелые двери раскрылись, все стало легко. Да, задачи, которые перед нами ставили на обучении, были довольно сложными, но они захватывали меня. Я решала их с удовольствием. Я старалась. Я хотела быть куклой. Я понимала все больше и больше, что быть куклой – родное для меня состояние. По сравнению с неприятной и тяжкой  необходимостью быть человеком, если бы я осталась за пределами института.

 


    
Они делали меня лучше, я это чувствовала. Делали совершеннее.

 


    
Сначала в светлом большом кабинете со мною поговорили. Я должна была подтвердить желание стать куклой. Они задавали вопросы доброжелательным тоном, и я ощущала, что между нами есть понимание, будто мы – заговорщики. Мы совпадали: с первого взгляда было ясно, что я отсюда не уйду, а они меня не отпустят. Они нуждались во мне. Я не могла этого не оценить. Теперь я знаю, что они использовали технику раппорта: установления прочной невидимой связи с каждым пришедшим к ним. Но я горжусь тем, что ради меня они пускали в ход свое мастерство. Немногим позже психологическую составляющую подкрепила техническая: мне имплантировали чип, который сделал меня частью сети. Противники кукол утверждают, что это потеря свободы. Но если свобода – это большие возможности, то я получила имено это. Плюс круглосуточная поддержка. В отличие от людей, я никогда больше не чувствую себя одинокой. В моей жизни всегда есть смысл, цель и мечта. Не говоря о том, что я всегда радуюсь, глядя на себя в зеркало.

 


    
Итак, я подписала контракт – три года обучения, два – практика в семьях, и меня повели на экскурсию. Высокий доктор по-отечески приобнял меня, причем так, что мне хотелось к нему прильнуть, но я удержалась, сделав это лишь мысленно. Наверное, он почувствовал, поскольку улыбнулся. Так улыбаются умудренные опытом люди, у которых возникает возможность любви. Я готова была идти за ним на край света. Но он только подвел меня к огромному окну, за которым раскинулся сад. А в саду я увидела множество прекрасных молодых людей. Внутри меня, повыше живота как будто бы зажглось маленькое пушистое солнце. Доктор сказал, что завтра я смогу быть с ними. Кто-то, заметив, помахал мне рукой, кто-то просто внимательно посмотрел. Они тоже ждали меня.

 


    
Часто мне кажется, что разработчики создали идеальную модель мира. Мира, в котором нет места сомнениям. Мира, который растет, заменяя собой тревожный человеческий мир.

 


    
Первый день прошел в медицинских и психологических тестах, и параллельно во мне нарастало предчувствие чего-то очень хорошего. Когда стало темнеть, меня отвели в небольшую комнату с ванной. Как мне сказали, эту ночь мне следовало провести в одиночестве. С неприязнью я вспомнила о своей мамаше: еще утром ей должны были сообщить, что я подписала контракт. Она не сможет ничего сделать: я уже взрослая. Неважно, что будет с ней. Я не чувствовала ее родной. Отогнав прошлое, я посмотрела в будущее. В нем я выходила в сад. Стояла жара, на мне был один купальник… Я засыпала. Ложась, я полностью разделась и прикрылась простыней. Вдруг я ощутила, что кто-то стягивает с меня простыню. На мгновение я удивилась, что не боюсь, но в другой момент осознала, что он делает это настолько правильно, что мне не то, что не страшно, - мне хочется узнать, что будет дальше. Я притворилась что сплю. Он знал, что я притворяюсь. Это сразу объединило нас. Простыня легла на пол, теплые пальцы осторожно легли мне на бедро. Я немеренно не открывала глаза: мне было интересно, что он станет делать. Я чуть подалась к нему. Он длинно погладил меня – так, что я едва сдержала стон. Теперь я хотела его. Он лег на бок рядом, прижавшись ко мне твердым членом. Я не знала, разрешено ли это в институте, но полностью доверяла происходящему. У меня был какой-то опыт, я знала, как получить удовольствие, но от отношений всегда становилось как-то нехорошо. Парни, с которыми я встречалась, точнее – трахалась, не понимали меня. Этот вел себя так, будто я – любовь его жизни. При этом я понимала, что он не имел возможности полюбить меня, в лучшем случае он видел меня однажды – и за стеклом, но мне было с ним хорошо. Я развернулась, прижалась к его груди. У него, как у меня, была очень гладкая и упругая кожа. Хотелось гладить его, любить. Он направил руку мне между бедер, я поддалась, раскрылась. Он ласкал меня двумя пальцами, четко  угадывая, что нужно сделать. Чуть не мурлыкая, я обхватила и гладила его член. Потом потянула к себе, тут же отпустила, повернулась на спину. Он, почти не отрываясь, последовал за мной. Он был тяжелый ровно той тяжестью, которую мне хотелось принять на себя. Наши губы соприкоснулись, от этого я широко раздвинула ноги, и обхватила его. Он одновременно проник мне в рот языком и вошел, нет – вскользнул в меня. Мы стали двигаться. С каждым движением он погружался все глубже. Я и не думала, что можно так глубоко. Я перестала различать себя и его. Казалось, он во мне своей грудью, накачанным животом. Я видела себя его глазами, я была прекрасна. Наши ноги переплелись так, что уже не разъять. Тут меня осенило: это ведь его мастерство! Я рассмеялась: он мог такое проделать с любой. Но я не любая, нет. Я способна ему ответить. Я вывернулась, не отпуская его, развернулась, потянула за собой, и оказалась на нем. Это было как сложный поворот в танце. У меня кружилась голова. Он застонал. Я продолжала двигаться так, как чувствовала, что нужно ему. Он помогал мне, направляя. Я подумала, что это может быть тоже тест, и гордилась собой, что справляюсь. Я раскачивалась на нем быстрей и быстрей, то сжимая, то расслабляя мышцы. Его руки скользили по моей груди, по бокам, по бедрам. Я наклонилась, задевая его сосками, и нашла рот. Теперь я вошла в него, в то время как он был во мне. Мы смешались. Я хотела быть им, и я была им, и одновременно собой – такой, какой еще себя не знала. Я не помню, как мы разлепились, как он ушел. Мне кажется, мы занимались этим всю ночь, невиданными способами, с невозможной, нечеловеческой гибкостью и согласованностью. Потом как будто включили свет и все успокоилось. Точно я перешла в другую реальность. Я лежала одна и щурилась, потому что солнце рвалось сквозь шторы прямо ко мне на постель, на лицо. Моя рука была между ног, осязая влажность и липкость. Я была абсолютно удовлетворена. Я как будто стала лет на пятнадцать старше, при том что сохранила девичью гибкость и гладкость. Рассмеялась, потянулась и отправилась под душ. Где меня – приятная неожиданность – ожидали чистое белье и новое платье.

 


    
Несколько дней я пыталась понять, кто этот парень. Я не сомневалась, что его тоже готовили в куклы. Но потом его персона перестала иметь значение. У меня было не меньше десяти кандидатов. И с любым из них я была бы счастлива закрутить роман. Среди студентов, так нас называли, считалось нормой смотреть друг на друга как на эротический объект. Вне зависимости от пола. До института у меня не было опыта с девушками, но меня быстро раскрутили. Несмотря на то, что нам не разрешался непосредственный сексуальный контакт вне занятий. Зато фантазии поощрялись. Мы занимались по группам, в каждой из которой были студенты разных годов обучения. Первое время каждое утро до завтрака, еще заспанные мы садились в круг и делились эротическими выдумками за последние сутки. Конечно, я сначала стеснялась, но они с таким интересом меня расспрашивали, и так радовались моим ответам, что я вскоре осмелела и принялась в воображении представлять преподавателя-разработчика. На что он загадочно улыбался, но мне не мешал. Я-то знала, что шестнадцатилетняя симпатичная девушка нравится всем. Но преподаватели, надо отдать им должное, хорошо держались, и, пока дело не доходило до индивидуальной работы (ведь мы должны были научиться удовлетворять людей!), не позволяли себе ничего. Разве что в мыслях, но об их мыслях вряд ли кто знал.

 


    
От разговоров переходили к практике. В том же кругу, но во второй половине дня. Разыгрывали соблазнение, сначала напоказ, потом – работа по парам. В просторной светлой комнате, на ковре, где мы ходили босиком. Все в легкой одежде, под которой угадывались очертания тел. Конечно, мы занимались и спортом, и нам вводили препараты, помогающие совершенствовать внешность. Комплекс, который невинно называется витаминным, я вкалываю себе до сих пор, это часть моей жизни. Хотя если вколоть его человеку, то за последствия не ручаюсь. Но ведь кукла – нечто совсем иное, заботливо выращенное. И, думаю, решающее воздействие оказывала все же не химия. Нас натаскивали на эротику. Как самая младшая, я сначала могла реагировать на других, только когда захочу. Позже желание стало произвольно вызываемым состоянием. Но уже на второй день я позволила публично гладить меня через одежду. Из принципа. Хотя мне понравилось. А на третий разрешила уложить меня на подушки. Красивый смуглый парень с бархатными глазами. Его лицо нависло надо мной и медленно приближалось. Тут я уловила еще один взгляд. Худенькая гибкая девушка жадно смотрела на нас. Я моргнула. Она приняла это за знак согласия, и метнулась к нам, легла рядом. Впервые меня ласкали две пары рук. В эти моменты я и не думала, что через два с половиной года буду сама демонстрировать новичкам безупречное искусство любви и вспоминать, как не догадывалась о необходимости возбудиться не только самой, но и завести всех вокруг. Хотеть всех вокруг. Любить и ласкать каждого из присутствующих, несмотря на то, что нас разделяет несколько метров.

 


    
Помню еще, с каким трепетом я впервые вошла в «пещеру» - темную комнату-лабиринт с мягкими стенами, куда мы заходили обнаженными, по одиночке, и, не видя друг друга, делали друг с другом что хотели и мягко поддавались чужим желаниям. После этого тренинга каждому следовало немного побыть в одиночестве. Потная, липкая и горячая я выбралась из пещеры, добралась до своего закутка, и поняла, что меня трясет. Но это было то, что нужно. Пещера практикуется в кукольных магазинах и клубах; особенно возбуждающе это бывает с теми, кого ни разу не видел, а потом в светски-лукавых лицах выискиваешь, кто же вытворял с тобой такое… И через четверть часа понимаешь, что это неважно. Ведь даже в институте, с самого начала мы не говорили друг другу своих имен. Имена стали нужны нам позже, чтобы отделять себя от людей, придумывающих нам дурацкие прозвища. Точно члены тайного ордена, мы признавались, как нас на самом деле зовут, и это было важнее, чем сопровождающий признание половой акт. Ведь куклам потрахаться все равно, что людям руки пожать.

 


    
Занятия в институте, конечно, имели не только эротическое содержание. Мы обсуждали вопросы человеческой психологии, подробно изучали современный мир и технологию, по которой нас создают. Мы оттачивали свое мастерство на добровольцах-извращенцах и больных-смертниках. Иногда группу студентов-кукол приглашали, чтобы развлечь участников туристической поездки или выездного семинара. Так мы отрабатывали то тепло, которое давал нам институт. Но, в конце концов, все это было жутко интересно! Возвращаясь с очередной практики, мы делились полученным опытом и делали выводы. А после общения с людьми нас ждала либо пещера, либо общий бассейн. Несмотря на человеческие представления о нас как о наложниках или игрушках, отношения с хозяевами – только малая часть жизни кукол. Как люди возвращаются домой после работы, мы всегда возвращаемся друг к другу, но, в отличие от людей, мы этим счастливы. Потому что нас научили делать друг друга счастливыми.

 


    
  
    
12. Братец


    

Еще нас научили игнорировать то, что не имеет отношения к цели. А какова моя цель? Быть безупречной куклой и стать звездой. Масштаба Арсения. У Тани с терапиней как раз разговор о поездке. После воскресного скандала Таня не знает, как подобраться к отцу, чтобы попросить денег.

 


    
- Хочешь знать, что я об этом думаю? – терапиня самоуверенно приосанивается, демонстрируя, будто она целиком разобралась в проблеме.

 


    
Таня кивает. Движение как будто нервное подергивание, неосознанное.

 


    
- Родители не уважают тебя. Они не воспринимают тебя всерьез. Но у них и нет на это оснований! Ты не работаешь, и даже не учишься: неизвестно, вернешься ли ты в институт.

 


    
- Конечно, вернусь! – восклицает Таня.

 


    
- Подожди, не прерывай, - наставительно говорит терапиня. Я задумываюсь, прием ли это – такой тон свысока, или ее особенность, которая позволяет считать, будто она выше клиентов. А терапиня тем временем продолжает: - Пока ты не докажешь им, что ты взрослая, самостоятельная личность, родители будут продолжать так с тобой обращаться. Твое мнение и твои желания не имеют для них большого значения. Максимум, что они могут делать – это исполнить родительский долг. Они купили тебе куклу, потому что должны заботиться о больном ребенке, а вовсе не для того, чтобы доставить тебе радость.

 


    
- Я не хочу с ними жить! – вскрикивает Таня высоким, с истерическими нотками голоском.

 


    
- Пожалуйста. Не живи. Только как ты это осуществишь? – она откидывается назад и сцепляет пухлые ручки на большом животе.

 


    
- А что вы мне посоветуете? – грамотно выворачивается Таня. Но терапиня оказывается умнее.

 


    
- Ты должна сама решить, что тебе подходит. Я только могу помочь тебе выбрать. Но главное – ты должна воплотить свое решение в жизнь. Я думаю, тебе необходимо доказать, что ты достойна уважения. И прежде всего, себе самой. Как думаешь, что для этого нужно сделать?

 


    
- Наверное, совершить какие-то поступки… Но какие?

 


    
- Это будет твоим домашним заданием. Понять, что ты можешь сделать, чтобы достичь самоуважения, - терапиня, не стесняясь, взглядывает на часы. Пластиковые часы на столе. Черный корпус, белый круглый циферблат. Дешевая вещь, хотя выглядит по-деловому.

 


    
- Время? – спрашивает Таня.

 


    
- Время. Встречаемся в следующий вторник?

 


    
- Да-да, конечно, - Таня встает, я подхожу к ней. Я как охранник, на которого не обращают внимания, но все равно он всегда рядом.
    
- До свиданья.

 


    
- До встречи, Танюша! – терапиня вкладывает в это порцию тепла. Наверное, для того, чтобы Тане хотелось придти сюда не только по необходимости. Я не прощаюсь. Мы ведь и не здоровались.

 


    
Вот, думаю, меня держат за вещь не важнее этих часов, а об уважении даже мысли не возникает. Но я получаю то, что мне нужно. Не сейчас, так потом. Во всяком случае, мне не устраивают скандалов. И я знаю, как попасть на концерт. Я даже знаю, как устроить, чтобы Таня жила одна. Но об этом – тссс…

 


    
Вечер дома. Таня не выходит из комнаты: отец еще зол на нее. Или она на него. Или просто хочет побыть со мной. Но она отвернулась, уставилась в книжку.

 


    
Бодрый стук в дверь. Детский голосок:

 


    
- Открывай!

 


    
- Еще чего! – бурчит Таня, и не двигается. Но я вижу, что она напряглась.

 


    
Дверь приоткрывается, - замка на ней нет. В комнату заглядывает наглая детская мордашка.

 


    
- Можно?

 


    
- Нельзя!

 


    
- Я хочу посмотреть куклу.

 


    
- Я сказала нельзя! – Таня вскакивает и нажимает на дверь. Братец жмет с другой стороны.

 


    
- Ты меня прищемишь!

 


    
- Так тебе и надо!

 


    
- Покажи куклу!

 


    
- Вон из моей комнаты, идиот! – решающее движение, и дверь закрыта. Таня налегает на нее, ногой подтягивает к себе стул. Стул тяжелый. Она надеется, это остановит ребенка. Но он кричит внизу:

 


    
- Она не хочет показать мне куклу!

 


    
- Таня, не будь такой жадной! – голос мамаши.

 


    
- Отстаньте вы все от меня, - шепчет Таня, садится на стул у двери и закрывает ладонями уши.

 


    
- Что тут происходит? – из гостиной доносится голос отца. Ребенок сбивчиво объясняет. Слов не разобрать. Потом бубнит мамаша. Потом еще один короткий вопрос отца. Снова братец. Снова отец. Наконец, повелительным тоном:

 


    
- Татьяна!

 


    
- Чего еще? – ладони не помешали ей слышать.

 


    
- Спустись-ка вниз.

 


    
- Я занимаюсь!

 


    
- Ничего, отдохнешь пять минут.

 


    
Таня не отвечает. Он зовет еще раз, а затем – шаги по ступенькам. Таня съеживается. Раздается стук. Потом – толчок в дверь.

 


    
- Что это ты там устроила?

 


    
Он надавливает сильнее, Таня отъезжает вместе со стулом.

 


    
- Прекрати сейчас же!

 


    
Она вскакивает. Глаза и щеки горят. Теперь войти несложно, что ее папашка и делает.

 


    
Да, бледные футболки в этом доме, похоже, семейная униформа.

 


    
- Твой брат хочет посмотреть куклу, - в подтверждение словам, из-за его спины высовывается самодовольная мордочка маленького негодяя. Я не могу не отметить, что у него все шансы вырасти симпатичным, как это часто бывает с избалованными детьми. Но дело в том, что я не люблю детей. Их надо выращивать в специальных зонах, чтобы не провоцировать взрослых на дурные поступки.

 


    
- Ему нельзя. Детям до шестнадцати лет запрещено общаться с куклами, - говорит Таня.

 


    
- Он и не будет с ней общаться. Только посмотрит.

 


    
- У куклы должен быть один хозяин.

 


    
- А причем здесь это? К тому же она куплена на мои деньги. И потом, это твой брат! Неужели кукла тебе важнее?

 


    
Таня опускает глаза: это правда – кукла важнее, но такое признание вслух невозможно.

 


    
- Заходи, сынок, - папаша берет его за плечико и вталкивает в комнату. Следом унылой тенью входит мать. Родители укоризненно смотрят на Таню.
    
- Вы мешаете мне заниматься, - бормочет она.

 


    
Ребенок подходит ко мне. Я стою как мебель. Мои глаза пусты. Я бы напугала его, но нельзя. А вот мое равнодушие должно понравиться Тане. Ребенок с любопытством вглядывается в мое лицо. Я его полностью игнорирую. Он протягивает ручонку и прикасается к моей руке.

 


    
Тут бы на него и рявкнуть! Я чувствую, что Тане больно. Эти трое вторглись в ее пространство, и, по сути, изнасиловали. Причем такое происходит в семье чуть ли не каждый день. И кто у нас теперь наложница, игрушка, позволяющая утверждать свое превосходство?

 


    
- Она мне не улыбается! – капризно заявляет ребенок. – Пусть она улыбнется!

 


    
- Скажи ей, чтоб улыбнулась, - приказывает Тане отец.

 


    
- Она не может, - врет Таня. - Она запрограммирована, чтоб улыбаться только хозяйке.

 


    
Я, сохраняя непроницаемость, подтверждаю ее ложь. Этот мелкий мерзавец сильно тянет меня за руку. Но сдвинуть не удается. Тогда он отпускает руку, и щиплет меня за бедро. Вот сучонок.

 


    
- Ладно, перестань, - морщится отец. – Когда ты вырастешь, мы тоже купим тебе куклу.

 


    
- Я хочу сейчас! – противным голоском пищит этот гад.

 


    
Но папаша неумолим. Вероятно, он почувствовал опасность. Ведь, хотя вид у меня, как у тупого манекена, внутри расползается злая улыбка. Они должны это ощутить. Папаша уводит ребенка, подталкивает в спину мать. Дверь остается открытой.

 


    
Но Таня не двигается. Она стоит, неудобно навалившись на стол, и по ее лицу катятся слезы.

 


    
 

 


    
13. Сон

 


    
- Погаси свет, - спустя какое-то время приказывает она.

 


    
Я двигаюсь очень тихо. Щелчок выключателя. Темнота.

 


    
Это потому что будет дождь. Одиннадцать вечера. Небо низкое и тяжелое. Холодно.
    
- Я хочу тебе рассказать.

 


    
Я вся внимание. Я ничего не говорю, но она должна почувствовать мою готовность ее выслушать. Даже в темноте, когда не видно лица и движений, я способна передавать свое состояние. Люди объясняют такое экстрасенсорикой, но на самом деле это работает сложное излучение датчиков, имплантированных в мое тело. Излучение, вызывающее доверие. У звезд оно намного сильнее, вплоть до того, что звезды источают сияние.

 


    
Таня, наоборот, сейчас как черная дыра. Узкая черная дырка. Не знаю, что бы она могла передать другим людям, кроме своих тревог.
    
- Это такой кошмар – жить в семье, - говорит Таня. – Особенно в этой.

 


    
Она делает тяжелую паузу. Я незаметно повожу плечами, чтобы стряхнуть хотя бы часть тяжести.

 


    
- Мой отец ненавидит весь женский род. Я не знаю, почему он женился. Наверное, потому что так надо. И нас с братом сделал, потому что так надо. Она подавляет мать, и хочет подавить меня. А ведь она могла быть красивой. Но ты сама видишь, во что она превратилась.

 


    
Я вспоминаю замученную фигуру с вялыми волосами, в одежде стиля деревенский сэконд-хэнд. Я воспринимаю ее как декорацию. Мертвый предмет. Хотя где-то в глубине души подрагивает жалость к этому существу, но я отмахиваюсь: она не моя хозяйка.
    
Интересно, как она трахается?

 


    
Впрочем, в последний раз у нее это было, похоже, когда она зачала своего долбанутого сыночка.

 


    
- В общем, я хотела тебе сказать… знаешь, куда они ездят по воскресеньям? В больницу! В психиатрическую клинику. Там моя мать проходит процедуры, а отец с братом гуляют рядом в садике. Говорят, что у нее обычная  для ее возраста депрессия, но я подозреваю… В первый раз ее увезли по скорой, пролежала три недели. Теперь по выходным они ей что-то колют, поэтому она такая дох… слабая.

 


    
В который раз я радуюсь, что я – кукла. От кукольного допинга никто таким тормозным не становится.

 


    
- И со мной будет так же, - злобно выводит Таня.

 


    
Я участливо молчу. Но, поскольку она молчит тоже, я спрашиваю:

 


    
- Можно я тебя обниму?

 


    
- Я сама тебя обниму, - из темноты она делает шаг ко мне. «Я тебя люблю», - думаю я. Нас учили так думать, чтобы хозяева к нам привязывались. Телепатия или нет, а с подобными мыслями тело действует совсем иначе, чем когда прокручиваешь в голове всякую чепуху.

 


    
К остальным мыслям я возвращаюсь, когда Таня, выплакавшаяся и обласканная, спит, уткнувшись носом мне в грудь. Я думаю о ее словах: папашка завел семью, потому что так надо. И мамашка, наверное, за него замуж вышла по той же причине. Он ей рассказывал о своем идеале совместной жизни, а она соглашалась, и считала себя счастливой, - хотя уже тогда не могла слова лишнего вымолвить. Вот, теперь у них собственный дом в виде тесной квартирки, и двое детей, в полном соответствии с убогонькими мечтами. И что? Удовлетворение от того, что все правильно?

 


    
Преставляю себе их воскресный променад. Наверняка до последнего времени и Таню с собой таскали. Солнышко светит, птички поют, мамочку накачивают лекарствами. Хотелось бы знать, от чего она сбрендила. Может, это закономерность: она свою функцию выполнила, родила двух детей, и теперь медленно умирает, как истощенное дерево. Туда и дорога. Одни существуют для радости, другие – для воспроизводства.

 


    
Я потягиваюсь, провожу рукой по своей гладкой коже. Конфетка. Воображаю, как выхожу на сцену в платье, состоящем из серебряных шнурков, которые ничего не скрывают. Зал взрывается криками и восхищенными стонами. Я поправляю прическу, чтобы, благодаря поднятым рукам, продемонстрировать грудь. Пройдет несколько лет, и хозяева станут мне не нужны. Как Арсений, я стану выступать раз в сезон, а в остальное время нежиться на солнышке, на травке. Теплая волна поднимается от колен к животу, а потом раскатывается по всему телу, до макушки и кончиков пальцев на руках и ногах. Я зысыпаю. Огромной кошкой я лежу на зеленой поляне, а вокруг – никого.

 


    
Я улыбаюсь и щурюсь от света. Рука машинально соскальзывает в междуножье. Я так себя люблю, так люблю. С десяток невидимых и горячих ладоней ласкают меня в разных местах. Я распрямляюсь и раскидываюсь в позе звезды: животом вверх, руки в стороны, ноги раздвинуты широко. Некоторые прикосновения настолько хороши, что я начинаю течь.

 


    
- Хик, - совсем рядом раздается неожиданно колючее, неприятное.

 


    
Я мгновенно переворачиваюсь на живот и открываю глаза. Ребенок. Голый пятилетний ребенок стоит и нахально теребит передо мной свою пипку.

 


    
Тьфу!

 


    
Но я беру себя в руки. Сажусь. Это дитя мне знакомо. Какого хрена он влез в мои сны!

 


    
Он хихикает снова. Он выглядит то ли дебилом, то ли маленьким богом, уверенным, что ему дозволено все. Розовый, гладкий. С завивающимися на концах нежными волосенками.

 


    
- Иди-ка сюда, - произношу я тоном, не терпящим возражений. Я могла бы и сама до него дотянуться. Но вдруг убежит? Какой бы дурой я выглядела, голышом гоняясь за ним по этой бесконечной поляне!

 


    
Он мнется. Наглая улыбочка стягивается в недоуменную мину. Я маню его. Опутываю мысленной сетью. Подтаскиваю к себе. Я сильная. Во сне я сильнее всех. Он не может сопротивляться.
    
Пара шажков на толстеньких кривоватых лапках, и я вцепляюсь в мяконькую ручку. Мягче, нежнее, чем я. Определенно, надо производить детей-кукол. Удовольствие еще то.

 


    
Я стискиваю пальцы, и длинный ноготь царапает кожицу малыша. Он вскрикивает. А потом, поскольку я не отпускаю, начинает орать благим матом. Ах ты, гаденыш!

 


    
Я дергаю его к себе, перехватываю левой рукой, высвобождаю правую, и наотмашь бью по щеке. Головенка дергается. Красный след. На несколько секунд ребенок замолкает, глазки блестят от слез, но тут же он принимается реветь с удвоенной силой. Его рожица вся становится красной. Иногда он делает попытки вырваться, но я держу крепко. Сколько бы ты ни орал, дорогуша, никто на помощь не прибежит: ведь это МОЙ сон.

 


    
А нечего было лезть.

 


    
 

 


    
Я весело клацаю над сморщенным в истерике личиком; затем – так удобнее – опрокидываю и придавливаю рукой и коленом к земле. Он извивается и визжит. Ах ты мой поросеночек.  Ты думаешь, это больно? Как бы не так! Я любуюсь им с минуту, а затем наклоняюсь к пухлому плечику, и… вырываю зубами большой кусок плоти. Истошный крик бьет по ушам до того, что я немного глохну, но это очень кстати. Ведь я собираюсь продолжить. Я медленно жую. Жевать несложно: он такой мягкий. Алые капли падают мне на грудь. Кровь на траве. Следующий кусок я вырываю из его бока когтями. Но до того оставляю пять глубоких царапин на щечках и узком лобике. Лишь потому, что мне хочется посмотреть, как оно выглядит. Мясо, жирок и кожа, надо сказать, довольно безвкусные, но мне нравится сам процесс.

 


    
Следующим этапом я, прижав коленкой посильнее и, кажется, что-то сломав зверенышу, дергаю маленькую ножку и отрываю ее целиком. Вдруг становится тихо. Голова жертвы никнет, как у задушенной курицы. Кровь блестит. Трава вокруг бурая, мокрая, и даже образовалась лужица, растущая с каждой секундой. Мой ноготь, точно скальпель хирурга, разрезает животик и грудку. Я берусь обеими руками за края, благо удерживать больше не нужно. Несильный рывок, - и моим глазам предстает запутанный набор внутренностей.

 


    
Теперь надо бы достать и съесть сердце, но я ничего не могу разобрать в этом хаосе. Я плохо знаю, что и как выглядит внутри человека. Ну и ладно. Ребенок мертв, и мне уже неинтересно с ним возиться. Я встаю. Размазываю пальцами кровь по своим животу и бедрам. Смеюсь: это напоминает мне дефлорацию. Пора пойти и помыться. Солнце. Тепло.

 


    
Мне сейчас хорошо, как никогда.

 


    
 

 


    
14. Кукольный дом

 


    
Утром мы просыпаемся поздно. Таня шевелится, собираясь вставать. Я опережаю ее и соскальзываю с кровати. Что-то липкое у меня на пальцах. Скашиваю взгляд. Кровь.

 


    
Я усмехаюсь в угол – чтобы Таня не увидела. Поворачиваюсь с туповато-безразличным лицом пластмассовой куклы. Таня смущена.

 


    
- Так неожиданно началось…

 


    
- Бывает.

 


    
- У тебя тоже?

 


    
- У кукол нет месячных.

 


    
- Везет… Хотя, если месячных нет, ты не можешь родить ребенка?

 


    
На этот раз я усмешку не сдерживаю:

 


    
- А что, это так важно – рожать?

 


    
- Но женщина презназначена, чтобы стать матерью.

 


    
- Ты сама в это веришь? – у меня резковатый тон, с нотами превосходства. Учительский. Будто бы я знаю жизнь намного больше, чем Таня. Но ведь так оно и есть.

 


    
Она пожимает плечами.

 


    
- Это как-то само собой разумеется. Что я выйду замуж и буду рожать детей.

 


    
- Разве ты этого хочешь?

 


    
Теперь Таня смущается еще больше, чем от вида собственной крови на моих пальцах. Она не хочет. Но она не уверена, что следует об этом говорить.

 


    
- У человека не всегда получается жить, как он хочет. Да и правильно ли это – идти на поводу у своих желаний?

 


    
- Почему нет?

 


    
Она растеряна. У нее нет готового аргумента против. А придумать аргумент она не может, потому что думает совсем не так, как говорит. Но о том, что думает, она говорить боится. Тем более при свете дня, когда она передо мной точно перед судьей.

 


    
Таня поворачивается к кровати, оттягивает одеяло, смотрит на испачканную простыню.

 


    
- Надо постирать.

 


    
- Да брось ты! Машина постирает.

 


    
- Неудобно как-то. Вдруг отец заметит.

 


    
Я бы возразила, но с учетом сложившейся ситуации Таня права. Неудобство от стирки вручную не так страшно для нее, как новый скандал. Хотя я бы поразвлекалась, глядючи, как они друг друга едят.

 


    
Пока Таня стирает и моется, я сижу на полу и смотрю на противоположную стенку. На обоях голубенькие цветочки. Я думаю, как бы я обставила свою спальню, если бы была девушкой, а не куклой. Обои были бы белые с золотым. Кровать – посредине, а не боком к стене. Широкая, на троих. Значит, и комната больше – не меньше здешней гостиной. Алое или золотистое шелковое белье, и, конечно, зеркало на потолке. Да, еще я бы жила одна. Королева. Ко мне приходили бы люди с завязанными глазами… впрочем, не надо с завязанными, иначе они не смогут меня оценить в полной мере.

 


    
Если бы я была девушкой…

 


    
Фантазия рассыпается, и передо мной предстает реальность. Если бы я не стала куклой, я бы продолжала сейчас жить с мамашей в однокомнатной квартире с грязными окнами. Даже, если б я убила мать, то вряд ли получила роскошную спальню. В прошлом к двадцати годам такую могли заработать особо  талантливые проститутки, но проституция в наше время почти полностью уничтожена куклами. Куклы послушнее, качественнее, красивее и, главное, лучше чувствуют человека.

 


    
Таня выходит из ванной. Я переключаюсь на Таню.

 


    
Мы завтракаем в нашей комнате. У меня - специальная кукольная еда с гормонами-витаминами-стимуляторами и прочей хренью. Такое продается в супермаркетах: пластиковые пронумерованные контейнеры, с обозначением пола куклы, лежат рядом с едой для домашних животных. В комбинации чисел зашифровано содержание добавок. Кукла подсказывает хозяину, что купить. Когда я жила у Ричарда, мне требовались антидепрессанты. Конечно, я не впадала в депрессию, но ситуация располагала к тому, и я перестраховывалась. Во многом, куклы так хороши, потому что заранее заботятся о себе. Сейчас, рядом с Таней, мне достаточно обычного набора. Но я решила попринимать мужские гормоны. Таня, конечно, не в курсе: как и прочие люди, она считает, что куклы просто нуждаются в допинге – подобно человеку, который после операции годами принимает лекарства.

 


    
- Можно попробовать?

 


    
- Конечно.

 


    
У некоторых людей кукольная еда вызывает аллергию или понос, но Таня должна понимать, что я не могу отказать хозяйке. Я не могу за нее отвечать. Хотя куклы воздействуют на хозяев, официально считается, что хозяин всегда принимает решения сам.

 


    
Потому, когда я ей рассказываю про кукольный дом, я вроде бы ничего не имею в виду – просто передаю информацию. Но Таня не может не заинтересоваться. Она тут же звонит подружке, и выясняет, где это.
    
Кукольный дом – это место, где собираются куклы с хозяевами. Клуб для кукловладельцев. Закрытый клуб. Их несколько в каждом городе, разного уровня. Тане подходит студенческий, с условной платой за абонемент.
    

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.