Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 126 (июль 2020)» Поэзия» На некрасивых девушек смотреть (подборка стихов)

На некрасивых девушек смотреть (подборка стихов)

Михайлов Станислав 

***

                       В. Миллеру

Устаю глядеть на небо серое,

Серые, сырые терема.

Серый сквер на Гоголя, наверное, —

Баня, биржа, мэрия, тюрьма…

 

Скажете, пустые суеверия,

Кафкианство гуще клеветы,

Повернул к вокзалу — снова мэрия

Несказанной серой красоты.

 

Здесь собаки бродят — зимы злющие.

Кашляют прохожие в лицо,

Хорошо хоть девушки цветущие

Покурить выходят на крыльцо.

 

Не шарманщик, так фотограф с птичками,

Жалкий, как заезжий шансонье,

Хвастает столичными привычками,

И знакомством с местным пресс-папье.

 

Все бараки и кусты “зафотаны”,

Оперный театр на всех столбах.

Женщины вразнос торгуют кофтами —

Детством Тёмы в серых двух томах.

 

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Впрочем, при ближайшем рассмотрении,

Несмотря на весь кордебалет,

Н-ск — не серый город, а сиреневый,

Серебристо-синий на просвет.    

 

 

 

***

Мне твои брови не нравятся — узкие, злые.

Пальцы холодные, волосы цвета лисицы.

Будь у меня две легавые или борзые,

Я бы не пил молока и не ел чечевицы.

 

Варваром жил, окружая кострами ночевье,

С варваром дрался и пил мировую по кругу.

Братьями стали б текущие в небо деревья,

Хлебом — танцующий уголь.

 

Платья твои я бы отдал цыганской ораве.

Родинки, кожу гусиную, татуировки

Выменял на чернокосую бабу без правил —

Дети чумазые будут от черноголовки.

 

И обучал бы их не в эпицентре культуры,

В кадровом центре доярок — ленивых отличниц.

Жили бы счастливо дочери — круглые дуры,

Дочери их бы, вестимо, учились на птичниц.

 

Серая, старая, серая степь дождевая.

Туча, ползущая грузно по краешку рая.

 

Черные куры и жизнь простая, как просо.

Черные кудри, чернее столетнего граба.

Только откуда у птички моей чернокосой

Правнучка вылезет, надо же — курочка-ряба?

 

Вот и не верь после этого в бабушку Вия,

Все мы в одной хлебопечке, одной тестомеске.

Брови не нравятся мне твои — узкие, злые,

Куры не нравятся, дактиль в слепом переплеске.

 

 

 

***

На некрасивых девушек смотреть,

На их наряды блестки и безделки.

Легко влюбляясь в собственную смерть.

В цветочек золотой на дне тарелки.

Почти как на красивых скалить рот,

На некрасивых спать разменным оком.

Самцу слепому ставя в огород

Достоинства их вся в окне высоком

На некрасивых жалость проверять

И прочие моральные потуги.

И прятать их, как тайную тетрадь,

Между грудей прекрасныя подруги.

Здесь не стихи, здесь оторопь взошла,

Что некрасивым девушкам отрада? —

Зола, зола…

но честная зола…

А волшебства обманного не надо.

 

 

 

***

Октябрь приближая к ноябрю,

Один коньяк за друга почитаю.

Сгорает кровь, но весь я не сгорю,

В тумане кану, облаком растаю…

 

И вытянутый профиль сквозняка,

Предательский, как лезвие литовки,

Вдруг сделается ласковей щенка

И безмятежней божецкой коровки.

 

А ясный конь и волоокий як

От немоты и выщербленной речи

Влекут меня смятенного далече…

 

Где разошлась в полнеба полынья —

Исток и устье — тихое заречье.

 

 

 

***

Поеду в Томск, о том, что в Томск поеду,

Пойму по небу дымному, пустому,

По еле прорисованному следу

На просеке лесной, по нитяному

 

Биенью букв в письме полузнакомки,

Почти забытой Яблоневой Саши…

Лицо ее сияло на иконке

В селе сибирском, в церковке домашней.

 

Поеду в Томск, где флигель ветхой почты

С причала видел во владеньях сада.

И адрес этот, тайный и неточный,

В предместьях городских искать не надо.

 

 

 

***

спросишь солянки, взамен отпускают борща,

горько становится, стало быть, горькую хлещешь,

друг мой охотник из коршуна суп обещал,

слушаешь байки — смеешься, орешь, рукоплещешь…

 

коршун взлетает и трепетом полнит леса,

так и возьмешь его после трехдневной болтанки,

прикорм какой-то из пшенки, перловки, овса,

рыбы нема, не пора ли каурую в санки

 

или гнедую запрячь, отлетает июнь,

пегая лошадь слоняется возле парома,

баню растопишь — в дыму дровяник и гальюн,

вызвонишь юлю, и брякнешь, люблю тебя, тома,

 

глянешь на небо, полдня голова набекрень,

плюнешь на то, как за этим народ надзирает:

вот завалился в крапиву нетрезвый плетень,

вот не дошедший до дома пастух отдыхает,

 

день отболели болотное и перемышль,

и уезжает из убинки грамотный парень,

спишь до обеда, а ночью на воду свистишь,

утки взлетают, и вправду, титов и гагарин,

 

господи боже, рассольник на стол подают,

пялится печень на “угол медвежий” в стакане,

лает собака, так лает, что нервы сдают,

сердце болит и однажды болеть перестанет.

 

 

 

***

День синиц – все динь-динь да день-день,

На снежок апельсиново-алый

Лег щекой щеголенок Монтень

Нечестивый, счастливый, усталый…

 

Как все просто – живи не во лжи,

Суверенно храни на ладони

Нежно-синюю письменность жил

И гортанную жажду Дордони.

 

Что тому, кто бумагу марал,

Первым быть побиенным, не первым…

Нам уже не читают мораль,

Но поют ее голосом скверным.

 

Пусть однажды не станет имен

В безымянной стране поговорок,

Переждем помраченье времен

На горсти апельсиновых корок.

 

Пусть морщина прорежет и тень

Беспечальную сень небосвода.

День синиц – все динь-динь да день-день,

Без транскрипции, без перевода.

 

 

 

СЕДЬМОЙ

                               Антону и Татьяне Метельковым

 

в троллейбусе едешь, казалось бы, едешь и все...

в кармане ключи, а на дне – шоколадные крошки

я лошадь седая, я ем шоколадный овес

на старую Горскую еду с блатной Молодежки

в моем рюкзаке кроме книжек и свитера – лук ле порей

в моей голове кроме мусора – блики и блестки

семь самых прекрасных, семь самых свирепых зверей

рвут тучное стадо стихов на клочки и полоски

кондуктор, Фирдоуси вылитый, слушает мат

с таким нерушимым терпеньем, что хочется плакать

небесные арфы, да кто вам намерен внимать

когда застревает в ушах постсловарная слякоть

куда бы поехать, в какой мировой огород

где трудятся денно и нощно Титов и Гагарин

где, павшие, вновь поднимаются семь сефирот

где каждому слову наивному мир благодарен

на Горской разлитые лужи как море стыда

троллейбус уходит, гремит как большая телега

душа, отдохни, не боли, не ходи в невода

хотя бы до первого снега

 

 

 

***

как-то мы загостилися здеся

в этих черно-зеленых лесах

и душа, ничего-то не веся

утонула в чужих голосах

 

раньше кланялись в пояс крестьяне

проще были и как-то родней

а теперь никого в Каракане

нет людей – вурдалаки одне

 

одиноко брожу по крапиве

пополам с коноплей и репьем

завтра придет сияющий ливень

словно витязь с алмазным копьем

 

а пока облака кучевые

неподвижные, как острова

чуть живые слова, чуть живые...

бесконечно чужие слова

 

 

 

ШКОЛА

 

стою под забралом, затвором, засором, замором...

за домом последним в поселке на брошенной парте

здесь школа когда-то в году непонятно котором

стояла и нюхала розы в саду бабы Кати

здесь бабочка воздух пыльцой золотистой паяла

и каждая между тобою и мной проволочка

для всех односельцев на небе бесстыдном сияла

и билась о форточку форточка

и каждый был Байроном легший на снег пэтэушник

и мама не сильно ругала сынка пианиста

радистом он стал там, все наши кукуют, на Кушке

там чисто

не хочешь быть вором, простым и порядочным вором

а речка одна, и понятно, что речка – Каяла

отступником будь или нищим веселым, коверным

пойми ты, придурок, здесь школа когда-то стояла

а мы тебя легким кивком уничтожим

мы знаем, кто кролем боролся, кто брассом

наследникам трона, да ну, имбецилам пригожим

ответим шаляпинским басом:

здесь школа когда-то стояла

 

 

 

ЦИРК

 

в цирк прихожу, аквапарк, никого там не вижу

был Карандаш Енгибаров и Юра Никулин

мертвые души в коробочке вместо афиши

калька какая-то, слово какое-то — кулер

еду в Карелию, там меня ждет Калевала

и никакого не будет заморского Трампа

как простывала судьба моя, как простывала

жизнь — не подарок, и все в этой жизни — утрата

может быть, выпадет родине мельница Сампо

и коммунисты отметят победу во ВЦИКе

надо сказать себе, что же ты, малшик, и сам-то…

я на «Урале» поеду по родине, на мотоцикле

что же мы, люди, людями жонглируем в цирке

шарики шарики шарики прыгают в лапах

словно тевтонцы упали на лед Александра

цирк закрывают и нету билета на завтра

правда — она почему-то осталась в неправых

в гоноре нет интереса и правды в нахрапах

клоун веселый, а я ничего не веселый

Бога не вижу и ни одного человечка

Пушкин и Лермонтов — чертова Черная речка

в цирке раздели и вышел на улицу голый

едет троллейбус. Доватора. скоро конечка.

 

 

 

***

Вода, облака, тальники, отлетает душа.

Закатное зарево срезано ниткой суровой,

Еще половина, еще полшажка, не дыша,

Еще до полпервого от половины второго.

 

Вода, облака, тальники далеки-далеки,

И рыбка летит, и сверкает алмазная леска,

Три гаснущих мига: вода, облака, тальники

И тоненький серп на краю нестерпимого блеска.

 

О Боже, ответь, отчего мы так кратко живем?

Ужель потому, что, речениям мудрым не внемля,

С улыбкою детской кандальные песни поем

И числим превыше всего наше право на землю.

 

 

 

МАКОВСКИЙ

                                Евгению Иорданскому

 

маковский ласкает хаос, целует космос,

папиросу прикуривает, попутно поминая хайдеггера.

собачья письменность заглядывается на людскую помесь.

холодно так, что не хватает характера

согреться сколько-то — на огни трактира:

господи прости, и простатит выводит.

маковский смотрит на обломки мира,

опорожнив пузырь, на холода выходит.

маковский смотрит на облака мира —

анатолий владимирович маковский, толя.

рукою правою обнимая мольера,

левою уильяма и лира его короля.

нина садур все про панночку,

а толя про петра степанова.

вот не стало михал михалыча, не поговорили,

мясников с поповым сидят на ступенечке.

всю новосибирскую поэзию уже зарыли,

а что осталось — так то маленечко.

что я могу вспомнить, сытый и постарелый,

о голодном его, ненасытном воображенье.

калевала-калевала, говорят карелы…

а маковский мне о блоковской жене.

люба менделеева де не дева…

нина грехова горбатая королева.

когда мы с ним разговаривали никакие,

он мне математику раскладывал, как карты,

поминутно поминая киев

и спартанцами убитых детей спарты.

жанна владимировна что-то говорит ивану,

и становится близким ее незваное.

надеюсь на молодых, как ни на кого не надеюсь,

это из тацита вытащил я цитату?

над нами небо, а над небом деус.

в тридевятом царстве встретимся, в тридесятом.

 

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.