Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 

Гробы (рассказ)

Корниенко Игорь 

ГРОБЫ

 

Дождь всегда кстати. Под дождем все одинаково. Серо. Нечетко. Сокрыто. Старик принес доски в дождь.

– Чтоб поменьше любопытствующих, – объяснял он жене Валентине, – а то ведь разговоры пойдут. Одна Шура чего стоит…

Дождь и старик как сговорились. Словно одно целое, они действовали сообща. У дождя и старости – у них много общего.

Второй гроб (для жены) старик сколотил, когда за окном поливало.

– Это не небо плачет, – говорил старик громко, – это человеческие слезы, людьми пролитые… Слышь, Валь, а Шурка меня, когда я последние доски заносил, засекла. Вышла на площадку и спросила: на кой, дед, тебе досок столько? Я, говорит, считать устала, сколько ты их в квартиру перетаскал.

– Знаю, она меня уже сто раз про доски спрашивала. – Старушка сидела в кресле рядом с только что сколоченным гробом. Одета во все серое. В комнате «зале» сумрачно. Только гроб – темно-желтое пятно – кажется реальным, одухотворенным, живым.

На старике серая роба. Старики худы и сильно похожи друг на друга, за шестьдесят лет совместной жизни все становится на все похоже, даже окружающие вещи (шкаф, сервант, стол, два кресла, нерабочий телевизор). Одинаковые залысины, схожие морщины вокруг глаз и на подбородке. Зубы вставные. У Валентины не видит правый глаз, дед Егор жалуется на левый. Обоих мучают артрит и соли. Ночами плохо спят и видят одинаковые сны.

В зеркале, большом, во весь шкаф, отражается почти полностью зал. Если пристально вглядеться в левый угол зеркала, видна часть другого гроба. Он стоит в коридоре возле «тещиной», его старик сколотил позавчера, в дождь, для себя.

– Я должен первый уйти, сердцем чую, – бубнил два дня назад старик, – и случится это в дождь, помяни мои слова, мать. Дождь всю жизнь со мной рука об руку. Особенно теперь, перед смертью…

Гробы не помещались в «тещиной» – маленькой комнатенке между залом и кухней, где старики хранили дорогие им вещи прошлого: любимые в молодости пластинки, проигрыватель, книги, журналы, швейную машинку, лыжи.

Гробы старики решили перенести в спальню.

– Так надежней, – пыхтела старушка, поднимая обструганный деревянный ящик за один край. – Шура или еще кто нагрянет, делов будет…

Дед взял другой конец гроба.

– Это мой или твой? – спросил он. – Я чего-то попутал.

Баба Валя выдохнула:

– Да какая разница, понесли давай живей! Чует мое сердце, придет кто к нам сегодня.

– Угу. – Старик встряхнул ящик. – Тяжел гроб.

– Надо будет на неделе обшить их чем… Некрасиво так. И занозы.

Дед соглашался, кивал, пыхтел:

 Скока зато мы с тобой денег сэкономили!

 Тыщ пять, наверно?

 Побольше, Валюш. В ритуалке, когда я глядел там, один такой все пять стоил, бархатом обшит красным, с золотыми лентами.

– Это мы с тобой хорошо придумали, еще не все мозги растеряли.

Старики дружно засмеялись.

– Не уронить бы, дед, а то шуму будет.

– Гром на улице, если что, можно подумать. Дождь вон как льет.

– Ага, – сказала старушка, – дождь. Все время дождь, будто так и надо…

 

Про крышки для гробов дед вспомнил наутро. Проснулся, еще не было шести, и разбудил жену.

– Крышки-то забыли… – Деда Егора трясло. – Напрочь из головы вылетело! Надо же про крышки забыть, совсем, напрочь!

– Чего разнервничался?! – поднялась с кровати баба Валя. – Успеешь крышки сбить. Глянь, как тебя колотит. Так и до инфаркта дотрястись можно, не двадцать лет, все восемьдесят.

Дед подошел к окну, раздвинул занавески.

– Дождя нет, – всхлипнул, – может, еще нагонит?

– И чего тебе дождь сдался, принесешь пару-тройку досок, ничего не станет и без дождя. Шурке все равно я сказала, что для рассады ящики делаем, она не допетрит. Не додумается.

Старик сел рядом с женой. Два открытых гроба стояли между стеной и отодвинутыми, соединенными в одну кроватями.

 Племяша нашего, Павлика, в бельевом шкафу хоронили, – вдруг тихо пробормотала старушка, – в Азербайджане в девяносто девятом. Денег на гроб не было. Русские потому что. Говорила же им, писала, бегите оттуда, а они всё одно заладили – родина. И могилки теперь неизвестно где и как…

– Может, правда от шкафа дверцы снять? Подойдут ведь. Если что, обстругаю.

Переглянулись.

– Павлуша, говорят, в шкафу бельевом не поместился, высокий был. Так ему добивали еще с локоть фанеры. Бедняжечка… весь Афганистан прошел, а тут…

– Пойду, двери шкафные замерю.

– Там и петли готовые, покупать не надо.

– Ты, мать, всю жизнь дело говоришь. – Дед чмокнул жену в подбородок. – Если бы я тебя не слушал, помер бы давно от пьянки в какой канаве.

Валентина обняла деда, уткнулась лицом ему в живот:

– Кожа и кости. Вроде и кормлю тебя, а дохляк.

– Так смерть, поди, всю еду вместо меня ест. Себе в рот кладу, а она, подлая, жует и глотает, жует и глотает… – Хохотнул. – Ты тоже, мать, не плюшка, щеки вон впали.

– Глядишь, так и исчезнем совсем и гробы не понадобятся.

– Гробы всегда будут надобиться. Это ведь второй дом. В земле без гроба лежать нельзя. Не положено. Закон такой Божий, неписаный. Земля-матушка всех, кто без гроба, вытолкнет из себя рано или поздно.

 Ишь, что ты знаешь! Никак Петр-плотник, алкаш проклятущий, так говорил?

– Мать, ну ты вспомнила!

– Он как напьется, знаю его, вечно Бога поминает. Вот и призвал его Бог к себе, к ответу… Договорился.

– Угорел Петро...

– Боженька наказал.

– Петр тоже себе гроб собирался мастерить. Говорил, что и место на кладбище выкупит. Не успел…

Валентина отпустила мужа, поднялась:

– Пора новый день начинать.

– Глянь, заморосило. Дождь. Я же говорю, мы заодно…

 

Двери от шкафа подошли.

Егор закрутил последний болт, проверил, как села петля, открыл и закрыл лакированную дверцу гроба.

– Скрипит как! Мертвого разбудит.

– Надо бы оба гроба опробовать. – Валентина подошла к своему, взялась за ручку-кольцо, потянула, крышка-дверь легко поддалась. – Постелить на дно надо что-нибудь… – Она взяла с кровати одеяло.

– Хочешь лечь?

– И ты свое бери и тоже залезай. Ложись. Привыкать будем.

Старик открыл свой гроб, свернул вдвое одеяло, постелил.

– Подушку возьми.

В гроб деда Егора перекочевала и подушка.

– Ты зачем ногами к дверям ложишься? – захрипела и закашлялась, разволновавшись, Валентина. – Совсем рехнулся, что ли?! Живой ведь пока!

Дед переложил подушку на другую сторону гроба:

– Не верю я во все эти твои приметы.

– Это не мои приметы, дурень, так отродясь было.

Егор промолчал. Залез в свой гроб, сел:

– Дождем как пахнет. Все доски пропитались, пока я их с огорода нес. – Старик лег, шумно втянул носом воздух. – Какой запах… Тихо, спокойно… Чем не жизнь?! Не вылезал бы отсюда вечно! – и закрыл крышку.

Баба Валя легла в гроб, вдохнула:

– Деревом пахнет, досками, слышь, дед?

Из соседнего гроба раздалось непонятное мычание.

– Деревом пахнет, а не дождем, говорю, – повторила она, – я не буду крышку закрывать, так и задохнуться недолго.

Снова мычание.

– Ты там не того, случаем? – Валентина поднялась, в пояснице громко хрустнуло. – Ох, батюшки, чуть не переломилась. Дед! Слышь меня или нет? Вылезай давай, помоги мне!

Ни звука.

– Да что ты будешь делать… Дед? Егор!.. Вылезай! Мне правда в спину вступило, не разогнусь! Егор! Чтоб тебя…

На стене висели часы, подарок дочери, Валентина считала круги секундной стрелки, собиралась с силами. Рывок на тридцатом кругу стрелки – и старушка вывалилась из гроба:

– Егор…

На четвереньках она подползла к гробу мужа. Ухватилась за ручку, дернула. Крышка не поддавалась.

– Да что же это?! Егор! Ети твою мать!..

Еще попытка. Гроб не отпускал своего жильца. Старушка дергала ручку, кричала, стучала, плакала… Гробовое молчание было ей ответом. Вдобавок по подоконнику и в стекла застучал дождь. Сначала тихо, потом сильнее и сильнее.

 

Уснула возле гроба мужа. Обняла теплые доски, ощущая тонкой дряблой кожей каждую занозку, уснула. Без сновидений.

Разбудил стук. Глухой далекий стук.

«Егор. Гроб. Крышка. Загробие…»

Проснулась, позвала:

– Егор?..

Прислушалась. Из гроба не доносилось ни звука.

Стучали. Тарабанили в дверь.

«Шурка?!»

– Иду, – пискнула Валя и оперлась на гроб мужа, поднялась. В позвоночнике стрельнула боль.

– Мать честная…

«Доковылять бы».

В спальне, во всей квартире полумрак. Серость. Мимо зеркала к двери, а в зеркале, кроме нее, кто-то еще. Валентина вскрикнула.

– Мама?! – За дверью была дочь.

– Деда! Ба! – С восьмилетним внуком Даней.

– Валя! Егор! – И (куда без нее) соседка Шура.

 Сей-ч-час… – Она потянулась к замку, в горле ни слюны, в груди разгорается пламя изжоги… или это сердце?! Она им так и не открыла, упала, схватившись за тощую грудь, на лоскутный коврик и выдохнула: – Гроб-ы-ы-ы

 

– … дождь, как всегда, некстати, – сказала дочь Полина. Она разговаривала с кем-то по сотовому телефону, нервно курила, ходила из кухни в коридор к входной двери и таким же маршрутом обратно. – …Она не разговаривает, какие-то ящики сколотили. Я понятия не имею, где батя. Тетя Шура, соседка, говорит, видела его дня два назад, когда он доски с огорода таскал, на рассаду, дескать. Нет никакой рассады, с чего бы?! 

 

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.