Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 126 (июль 2020)» Проза» Последний из леммингов (рассказ)

Последний из леммингов (рассказ)

Вещунов Владимир

 

ПОСЛЕДНИЙ ИЗ ЛЕММИНГОВ

 

Капитан второго ранга Николай Петрович Лемешев за неудачное маневрирование корабля при высадке десанта морской пехоты на набережную в День ВМФ был отправлен в отставку. Затужил, едва не хватил удар. Супруга же его последовала дальше – в мир иной. Боль утраты и тоска отставного существования едва не загрызли кавторанга. Но его позвали на кафедру судовождения в военно-морское училище.

Сын Аркадий после художки отслужил матросом на флагманском корабле, так и не познав суровостей службы. Находился в подчинении у помполита, выпускал боевые листки и оформлял красный уголок.

На кафедре Николай Петрович сблизился с лаборанткой. Несмотря на разницу в возрасте они скоро сошлись. Молоденькая мачеха была добра нравом, однако Аркадий стеснять молодожёнов не стал. Поступив в художественное училище, перебрался в общагу.

Загарцевала жизня развесёлая в цветастом кругу художественных выпивох-гениев. Штудии, пленэры, просмотры… Стипа – наша вам с кисточкой! Сабантуи!.. In vino veritas!

И всякий раз, к неудовольствию братцев-кроликов, жизнеутверждающий девиз-усекновение мрачно дополнял Базылев, по-училищному, Доктор Базаров:

  In vino veritas multum mergitur. Истина в вине на раз тонула.

Да, художественное братство частенько недосчитывалось самых-самых и в творчестве и в выпивке. Но для молодых и талантливых смерти как бы не бывало. Потому на премудрость Доктора кто-нибудь да чеканил:

 

Живы будем – не помрём!

А помрём – так оживём!

А уж коли оживём,

То и водочки нальём!

 

Харизма Доктора Базарова цвела и пахла. Да, любит Базылев поучать; да, косит под тургеневского Базарова. Но какую потрясную, шедевральную живопись выдал! Кистью, мастихином, пастозно, мазками прямо из тюбика, пальцами и, похоже, хрящеватым носом своим исполосовал ярыми красками холст! «Подсолнух». Буйство! Жар-цветок. Огненный цвет. Ярь! Искры, пыльца вихрится. Протуберанцы в глазах. Жаром опаляет. Солнце!.. Корифей и мэтр Ветлугин, маститый мастер живописи, отчаянно-размашистое полотно отметил жирной Ф. В фонд! Превосходный знак отличия для просмотровой работы! Вожделенная мечта любого студика: точно Третьяковка отобрала!.. Не залежалась картина в фонде. Художественный музей попросил, поместил рядом с огнедышащими яблоками Кости Коровина. Не чета вангогина «подсолнуховая» мазня базылевскому Солнцу!

Да, Евгений Васильевич Базылев являлся двойным тёзкой литературному персонажу. Чуть до полного не дотянул. Зато в облике и в манерах был весьма сходен с Базаровым. Высокий, худощавый, в просторной блузе, живописно заляпанной красками. Длинные, висячие русые волосы; карие глаза с зеленцой; тонкие, усмешливые губы. Самоуверенность и ум. И пофигизм:

– Все эти вангоги, гогены, кандинские, малевичи, шагалы гроша ломаного не стоят! Слезли с дерева, два раза черканули палкой по песку – и художники! И жилы рвут призрачные сущности. Да они рисовали как курица лапой. А нынешняя процветающая знать наловчилась срисовывать великосветскую натуру по заказу. Искусство наживать деньги, или нет более геморроя. – На робкие возражения отвечал неохотно и отрывисто: – Навязали вам дешёвые принципы. А я в них давно не верю. Вот – сама природа! – он смачно шлёпал ладонью по ляжкам незаменимой натурщицы Валерьянки: – Этакое богатое тело! Хоть сейчас в анатомический театр!

Кошкина Любовь, по студенческой кличке, Валерьянка, годом ранее отличалась не на подиуме, а передовицей-рекордисткой по надою молока. Но вот киномеханица Азка привезла из европейской Италии картину «Брак по-итальянски» с Софьей-Лорой. Всем селом повалили на это кинодиво. Да-а!.. Фэмына! Груди – горы! Вот это Соня-Лариска! Не зря ей двойное имя дали. Так ведь достойна! Такие бюсты! По праву заслуженная артистка. Лауреатка имени ихнего Оскара!.. Но сельские мужички первенство по этой части заманчивой признали за Любашей. У неё, родимой, возвышенности побогаче Италии!..

После таких лестных отзывов подалась Любовь Кошкина в город. Поглянулась как модель-натурщица худучилищу и стала демонстрировать свои пышные формы. Развивать художественный вкус у мо́лодежи и двигать изоискусство. Следовать традициям Рубенса и Кустодиева, с которыми её сравнивали.

Аркадий Лемешев почитал Базылева за кумира. Однако отношение Доктора Базарова к простой деревенской девушке отдавало пошлостью. Да и категоричность подчас коробила.

Сам Аркадий талантами не блистал; к огорчению своему, училищный фонд ни одной работой не порадовал. На просмотрах выделялись живописцы-декораторы. Аркадий учился на отделении с педагогическим уклоном. Учительство вполне подходило к его имени. Ибо жители древнегреческой Аркадии аркадос были пастухами. Хотя отличались высоким происхождением, даже божественным. Родоначальник Аркад являлся сыном Зевса и Каллисто. Потомки же его предпочли скотоводство и земледелие. Свой труд среди цветущих долин они украшали пением и игрой на музыкальных инструментах. Сам Орфей подарил им лиру, чтобы приручать диких зверей и отпугивать чудовищ. А бог пастушества и плодородия Пан придумал для них свирель.

Пастораль. Идиллия. Пейзане. Патриархальность, простота нравов. Гостеприимный, благочестивый народ. Аркадия – страна мирного счастья. Райская страна поэтических мифов. Сладкие грёзы…

«Надежды юношей питают…» Но большинство эти «питательные» надежды не оправдывают, а то и вовсе предают их. Выпорхнули птенцы гнезда училищного – и всяк по-своему устремил свой полёт. У иных маховые крылья враз поослабли и низко упали, до дешёвого потребляйства. Урвать заказ подороже, расписать порнухой сауну для «жирных котов-импотентов»; слепить надгробный монумент цыганского барона или кримавторитета, Деда Мороза со Снегуркой перед новогодней ёлкой на площади… Башли, тити-мити, мани-мани, бабло, косухи, пятихатки, штуки, баксы. Баксота на халтуре.

Таланты, отмеченные Божьей милостью, природные, корневые, – по обыкновению, тихие, не хваткие, не рвачи. Прославленные в училище, выйдя из его стен, сиротели. Верили, что возлюбившая их слава будет и дальше шествовать с ними под ручку. Но слава – дамочка легкомысленная, неверная. Чистое, благородное искусство: искренние пейзажи, душевные натюрморты – человейнику не были угодны. И прозябали «левитаны» и «коровины» в заводских цехах и на автобазах. Зачисляли их электрослесарями, и писали они плакаты по ТБ, оформляли стенды производственных достижений, доски почёта, трафаретили номера бортовух. Не распустившийся – и опавший художнический цвет. Потерянные истинные таланты. С сердечными ранами и душевным надрывом «электрослесари» смирялись, а то и спивались. Некоторым удавалось пробиться в кинотеатры и уже в звании художника-рекламиста расписывать афиши.

Пробивные троечники ошивались в художественном фонде, вымаливая заказы. Выставлялись на всяких биеннале, очленивались, обзаводились мастерскими. Редкому счастливцу перепадал грант на забугорную стажировку. Повезло акварелисту – водная Венеция наиболее подходяща для водяных красок. Выбился в люди – и не стало человека. Тройка, бабочка, с бывшими однокурсниками цедил через губу. Олимп!

Доктору Базарову прочили Академию художеств. Но он, к потрясению многих, счёл за лучшее остаться в училище преподавать историю искусства. И то… Ведь кроме «Подсолнуха» ничего выдающегося не создал. Художник одной картины. Как Флавицкий, написавший только «Княжну Тараканову». Как Маргарет Митчелл – автор лишь одного романа «Унесённые ветром». Консуэллу озарило только на «Бессаме Муччо». На вечную музыку!..

Аркадий ярмарки тщеславия избежал. Довольствовался малым. Унаследовал от сгинувшего по пьяни «гения» каморку в «фавелах» Миллионки. В Доме народного творчества вёл детский кружок лепки. Пластилиновые маски, зверушки, человечки, танчики, мисочки, чашечки, кувшины формовали из папье-маше и раскрашивали. Куклы, слепленные из «жёваной» бумаги, в Россию занесло из Франции при Петре I. Месить бумажную массу в кружковских условиях было несподручно. Аркадий Николаевич обучал детей простой послойной технике: форма облеплялась клочками газеты, смазанными клейстером. Потому самым ходовым среди кружковцев и родителей было весёлое слово – изгваздались! Да и сами лепщики отличались развесёлым нравом. Налепив крепостей, танчиков, солдатиков, устраивали на полу бои: тарахтели танки, татакали пулемёты, ухали пушки, с воем проносились снаряды, свистели пули. После танковых сражений наступала мирная, творческая жизнь под музыкальную сказку «Волк и семеро козлят».

Слушали «Сказку о рыбаке и рыбке». Уже пятый раз по приказанию старухи идёт бедный старик к синему морю:

 

Смилуйся, государыня рыбка!

Что мне делать с проклятою бабой?

 

Как саблей, рубанул бумерангом воздух Саша, по прозвищу Шериф:

– Вот дурачина, простофиля! Давно бы новую жену у рыбки попросил!

Настоящий шериф! В джинсе, в ковбойской шляпе, с шерифской звездой на курточке. Отец ходил в моря, из Австралии привёз для шестилетнего «шерифа» бумеранг. Запускали его всем кружком на пустыре. Сашу выбрали старостой, и он по-шерифски сурово отчитывал прогульщиков. Досталось и руководителю. Неосмотрительно пропустил с кофе рюмку коньяка.

– Аркадий Николаевич, а от вас вином пахнет!

Растерялся Лемешев; как провинившийся школяр, захлопал глазами:

– Э-э… Да-а… нет, Сашенька, не вином, а пивом.

– Ну, пивом можно! – смилостивился суровый Шериф.

Подружка его Венера уже вовсю готовилась к школе и была вполне взрослой девочкой. Мама гордилась дочкой, её достижениями в скульптуре: она снабдила папьемашевых барышень и матрёшек такой же посудой.

Неразлучная парочка, Шериф и Венера, порадовали кружковцев хомячком. Принесли его в клетке и просили не шуметь и не прыгать, чтобы не испугать Лема. Можно просто любоваться, кормить орешками и яблочком, только без косточек. Гладить нельзя, больно кусается.

Аркадий Николаевич, к стыду своему, мышей боялся и не мог объяснить эту фобию. Досужие россказни о генетической памяти вызывали у него усмешку. Якобы пещерные люди столь настрадались от грызунов, что страх тот на веки вечные застрял в потомках древних мусофобов. Бедно жили в пещерах, а проклятые мыши последние крохи утаскивали. Придёт кормилец с охоты с пустыми руками, а дома и пожрать нечего. Не уберегла хранительница домашнего очага пропитание от прожорливой мышвы. Неудачливый добытчик срывает злость не жёнушке. Она в крик. Проклинает зловредных грызунов. А потрясённые гены её всё запоминают. Вот почему женщины боятся мышей. Но и среди мужиков такие бояки попадаются. Пещерные пращуры их, будучи в нежном возрасте, вместе с папкой и мамкой истерили. И юные гены их заразились мышебоязнью.

Мусофобии, иже с нею сури- и земмифобии, изрядно «подсобили» чума и холера. Спору нет, шныряющая по канализациям и помойкам мышва – разносчица многой заразы. Так ведь и заводятся грызуны в развалюшном жилье и в бардаках цивильных высоток. Там, где порядок и чистота, им нет места.

Мусофобы обычно и ящерок страшатся, лягушек, всякой насекомности и даже таракашек. Шмыгнёт какая-либо мелочь – и сердце в пятки! Неизвестное всегда с опаской воспринимается.

Жуть с мутью потрясла Аркадия до полуобморока. В трюмном очкуре матросня наткнулась на омерзительную дичь – клубок из полусотни сплетённых крыс! Этот чудовищный «шар» не мог двигаться, и его снабжал жратвой прочий крысятник. «Крысиный король» – жуткая загадка для биологов. На побывке Аркадий об этом ужасе поведал отцу. Николай Петрович лишь усмехнулся:

– Капитан на судне знает всё, но крысы знают больше. Учёные пытаются познать мир, но часто ошибаются. Сказку о том, что слоны мышей боятся, внедрил древний грек Плиний Старший. Якобы грызуны в хобот заползают, и бедняге дышать нечем. В цирке, в зоопарке мышва повсюду шныряет, и в ногах слонов. А тем хоть бы хны.

В трущобной дыре Аркадия мыши нагло хозяйничали и воровали пахучие носки для гнезда своего помёта. Их писк ужасал его, точно ледяные торосы корябали спину. Ещё он не выносил, когда скребли ногтем по стеклу. Подобный душераздирающий визг слышал в зоопарке, когда кричали макаки. Ох и противно от этих звуков! Как и от мышиных. Невыносимый для его нутра звуковой спектр, по-учёному. Биологи начали распознавать ультразвуковую вокализацию при общении мышей между собой. И составляют мышиный «словарь». Писк в полста килогерц говорит о прекрасном настроении. Лемешевское сообщество, похоже, постоянно пребывает в праздничном веселье.

Пушистик Лем выглядел симпатюлей. Добродушное похрюкивание, когда им любовались, слышалось уже трелями малиновки. Происходил он из рода экзотических хомяков – леммингов, и отличался от популярных сородичей бойцовским характером. Отважного зверька Венера выпросила у матери для защиты. А то повадились шастать по подъездам всякие жулики и даже бандиты. А Венера, хоть и взрослая, но она же ведь девочка и часто остаётся дома одна. Мама даёт строгий наказ: никому не открывать! Какой-то дядька постучал, просил помочь со строительством бассейна. Солидным голосом Венера пообещала принести ведро воды.

Рассказала маме, а когда та ушла на работу, другие дядьки постучали:

– Мы газовики, газовую плиту и колонку надо проверить, и вытяжку!

Но Венеру не проведёшь! Взрослым, мужским голосом отшила:

– Идите отсюда! Мы углём топим!

Это она у бабушки в посёлке видела, как дом углём отапливается. Но вот с бабой Маней некрасиво поступила. Приехала та в гости, постучала, а Венере её голос подозрительным показался. И учинила внучка бабушке допрос. Как звать маму, кем она работает? Какие цветы на подоконнике? Есть ли у Венерочки самокат, а велосипед, а какое мороженое она любит?.. Спросила про зверька и как Лема звать. Тот, услышав своё имя, выбрался из клетки, встал в бойцовскую стойку и замахал лапами, как боксёр. Засвистел, зарычал страшно. Даже хозяйка испугалась. И бабушка тоже. Охнула, осела обессиленно на пол возле двери, запричитала:

– Да что же такое, внученька, Венерочка? Бабушку свою ро́дную не признала!..

Впустила Венера её, извинилась, про дядек злых рассказала. После чая с бабушкиными маковичками показала ей по телевизору переживательное кино. Мама по телефону позвонила:

– Как дела, доченька? Всё у тебя в порядке?

– Баба Маня приехала. Мы телевизор смотрим. Луис Альберто подал на развод. Бабушка плачет… Мама, мама, чуть не забыла! А Лем-то у нас настоящий защитник! Маленький, да удаленький!..

 

Кошки размножаются раздаванием в хорошие руки. Теперь вот мода на экзотических хомячков – леммингов. Кукольница в свой кружок тоже принесла показать хомячка-лемминга, и тоже Лема. Фантастическая фантазия! Дети к ней не шибко ходили, вот она и выставила своего Лема для привлечения. Художественная жизнь у неё, как и у Лемешева, тоже не задалась. В театральный институт не поступила. Окончила кукольное отделение в училище. Белокурая, личико тоже кукольное, с румянчиками на глянцевых щёчках. Принца на белом коне уже не ждала, но к топоту копыт прислушивалась. Зачастила к лемешевцам, чтобы налепили кукол из папье-маше для «Сказки о старике и рыбке». Топорщился Лемешев: эдак и до обслуги докатится. Однако самолично и выразительно вылепил героев сказки и так их расфасонил, хоть в театре Образцова показывай. А старуха с мочалкой на голове, как у Трампа, – воще отпад! У рыбки – венчик, ибо у неё характер терпеливый, ангельский… Сама же заказчица – сосулька. Ликом алебастровым увиделась с ледяными очами. Аж в глазах забелело. И он ей поперёк врезал:

– Что мы, лепщики, обслуга ваша кукольная?

А сам безнадёжно подумал: «Ужли краля с корявым будет знаться?» Ужли… Такое речение тургеневского пошиба, в пику смертьфонам, ёрничая, пользовал Доктор Базаров: «Я эфтим намерен вам доказать, милостивый государь, что вы не на своём поприще. Ужли не вняли, сударь, благим помыслам?..»

  Судил Доктор строго. Прежде всего себя. Ссылался на мудрость святых отцов. Зело греховен человек, коий не на своём поприще. Увы, большинство людей не на своём месте. Посему нестроения в государстве, беды и скорби многие. Трезвение – здравое рассуждение в совете с Господом…

По здравом рассуждении и признал себя Базылев недостойным звания живописца. К удовольствию натуженной серятины: такая была харизма, такое притяжение – и размагнитился. На их ехидные ухмылки он резал:

– Напряжение – дьявол! Спокойствие – Бог. Зачем удручаться окружением и удручать окружающих?

Достойный поступок Базылева весьма облегчил Аркадию пребывание на кружковском поприще. В художественном музее на выставке детского творчества в весенние каникулы лемешевские лепщики представили свои работы. Евгений Васильевич возглавлял жюри и отметил «милые, наивные скульптурки». А Лемешеву бросил:

– Почитай, сударь, в призёры твои мамье-паше пробьются!

Ох уж этот его стёб! Поморщился Лемешев. А Доктор Базаров по имени его назвал:

– Всё пристойно, Аркадий!

Надо же! С училищных времён помнит какого-то Аркадия. Так ведь Базаров и Аркадий под одной крышей у Тургенева. Хм-м… «Пристойно…» Две  сродственные «пристойные» души, оказавшиеся на своих поприщах. Утешил. Вопросительно глянул на удивлённо-польщённого Аркадия:

– Часом не твоя лепота вон там представлена? – махнул рукой на экспозицию кукольного кружка по «Сказке о рыбаке и рыбке». – По стилю, почитай, твоя.

– Да, там меленько указано, что с участием кружка лепки.

– Скромность, милостивый государь, украшает мужчину. Но настоящий мужик украшений не носит. Как ты с этой мадам Одинцовой уживаешься?

– Сосулька.

– Стало быть, ты утверждаешь, что она холодна. В этом-то самый цимус и есть. И снежная баба растает, ежели её долго гладить. А ты, мамье-маше, робеешь, мало на себя надеешься. Родова-то у тебя, судя по фамилии, корневая. Чти и наследуй!..

– Евгений Васильевич, может, заглянете на чаёк в мою саклю на Миллионке?

– Ну, право, что за церемонность! Евгений я.

Призадумался о своём происхождении Лемешев. Бабка-то, слыхал от папаши, была старого закала, слободская тверчанка. В каком-то колене сродственница знаменитому певцу. Тот в деревне Тверской губернии родился, в крестьянской семье Лемешевых. Труженики земли, пахари. И фамилия «плужная»: лемех – самая «работящая» часть плуга.

Тверская земля щедро одарила Сергея Яковлевича. Сызмальства ангельским голосом всех покорял. Народный артист! «Однозвучно гремит колокольчик, и дорога пылится слегка…» Русская грусть, щемящая, пронзительная порой. За душу хватает проникновенное пение Лемешева. Сколько опер просияли его божественным голосом! Ленский, Альмавива, Берендей, Герцог, Фауст… Грёзы любви обвевали Аркадия, когда слушал арию Надира из оперы Бизе «Искатели жемчуга»: «И она, сняв покрывало, вдруг предстала предо мной…»

Вплыла «грёза» его в лепку, когда малышвы не было. Белокурые волосы, ниспадающие на плечи. Цейлонского цвета кофточка с вырезом, оголяющим мрамор плеч. Алая атласная юбка с чешуйчатыми пайетками. Женщина-праздник! Блеск, торжественность, шик! Шикарная – до темноты в глазах! Размякнет самый чёрствый сухарь. Посмотрела на него не то чтобы свысока, а как старшая сестра на младшего брата. Потеплели глаза её, улыбнулась мило – и потрепала его мальчишеские вихры:

– Стричься пора, Аркадий Николаевич!

Обомлел, рот разинул, глазами хлопает. В кружевной платочек прыснула, как девочка смешливая. Зазаикался, осчастливленный:

– Да-да… по-пора, пожалуй…

Запустил пятерню в свои волосы, и рука его встретилась с её рукой…

Пришла. Из себя аккуратная, домашняя даже. Личико пригожее, притягательное – не оторвёшься!..

Гладила и стригла волосы, что-то ему пела, бездыханному. Касалась волнующей грудью его спины… Отчекрыжила шевелюру, оболванила чуть ли не до тенниса голову. Отсвечивает. Весело-то как! Да будет свет! Светлана! Светка-а!..

Обуздывал себя, обламывал: не чета он ей! Да как устоишь?.. Приходила, к себе не звала. У матери от Альцгеймера память, как решето. Полубезумная. Ванну с туалетом путает. Капризничает, хнычет. Только Лем её успокаивает. Аквариумные рыбки помнят лишь семь дней. А этот шуршик к бабушке всегда тянется. Часами может смотреть на него. А он посвистывает, воркует, разговаривает с ней…

В один прекрасный день отношения меж Аркадием и Светланой как бы по-семейному заиграли. Почти семья! И семья  в достатке, по индексу оливье. Полкило картошки, яйца, морковка, колбаса, маринованные огурчики, горошек, лучок, майонез. Лепота! И Светин тост головокружительный!

 

Чтоб в любви не дать промашку,

Выпьем коньяка рюмашку!

Он огнём пройдёт по жилам,

Возгорится сердце пылом!

 

Вот тебе и кукла, сосулька! Светик! Светлячок!.. Никогда не был он так сытёхонек и довольнёхонек до блаженства!..

А она уже павой выступает; грациозно подбочась, ладошку над ложем вознесла. Очи влажные, блескучие – зовущие!..

Ошалел, стоит вкопанным столбом. Она конфуза его словно не замечает. А он глазами на красу недоступную-доступную лупает. Кипяток к вискам приливает. Обжёг до невыносимости!

К страждущему ложе прохладному приблизились…

 

И она, сняв покрывало, вдруг предстала предо мной.

О, ласковые взоры, восторги без конца!..

 

К окну подошла, по грудь на улицу высунулась, чтобы ветерком обдуло. Супружница!..

 

Слегла у неё мать. С трудом дочь ворочала отяжелевшее тело, опасаясь пролежней. Горем своим с Аркадием не делилась. Но вот вздохнула тяжко:

– Лёжмя мама лежит. Месяц уже немытая. До ванны не дотащить…

Словно не дошла до его музыкального слуха мольба. Судная тишина застыла холодно… Базылев нарушил. Как родному, самому дорогому, обрадовался Аркадий. Светлана, в коктейльном платье, поморщилась: видела этого напыщенного патлача, жюриста.

От него не фиалками пахло. Выставил на стол коньяк. Подсуетились хозяева по индексу оливье. Застолье спроворили.

– Если держать себя в руках, нечем будет ловить удачу! За неё, родимую! – провозгласил гость, поисковик истины.

А до истины язык доведёт.

– Все восхищаются вашим «Подсолнухом», Евгений Васильевич. А что ныне? – с ехидцей вопросила Светлана. – Обнуление художника?

– Вы о ходячей инерции, сударыня? Я – плод дворянской лени, и в подносчики кистей мне западло. Реальней самой реальности – суть художества. А где вы её видели? В изумруди болотной ряски – все пейзажи. В крылышках бабочки-крапивницы – вся живопись мира!

– И я, Евгений Васильевич, признаю только природность! – найдя в Базылеве содушевника, восторжествовал Аркадий. – Особенно чётко разница между высосанностью из пальца и первородностью слышится в музыке. Какофония, тщетное нащупывание мелодии – девять десятых нотного сочинительства. Барокко, Вивальди, Моцарт, Бизе, Чайковский – мелодисты от Бога. Это как бы кленовый лист оторвался и вальсирует над землёй…

– О друг мой, Аркадий! – воскликнул Базылев, Доктор Базаров. – Об одном прошу тебя: не говори красиво!

– Я говорю, как умею. Да и наконец, это деспотизм с вашей стороны.

– Ну что ты, право, Аркадий! – Базылев широко посмотрел на Светлану: – Моя жизнь – мой коктейль. Что намешано, то и буду пить.

Прыснула в кружевной платочек Светлана и дешёвенько так зыркнула на Аркадия, на б/у. Резанул его этакий апофигей, совсем отключил совесть Енюшка. А у неё – побег в глазах. К нему, к этому Базарову низкого пошиба.

Он ушёл. Ушла и она. Дух коктейльный после неё застоялся: сладковатый, приторный, холодный. Припахнулся бушлатом. Зря дозволил Базылеву циферблат свой пофигистский выставить перед Светкой. Совсем размагнитился Доктор Базаров. Уж он-то старуху в ванне выкупает. А чистоплюй Лемешев со своей мышебоязнью и до лемминга не дорос.

 

Дама ушла, а горечь осталась. Глянул на свою берлогу: топчан замызганный, колченогий стол, табуретки расшатанные… Бросовый, никчёмный, отставной человек. На флоте дурака провалял, в училище, скубент прохладной жизни. Беспечность, безалаберность оттого, быть может, что тыл обеспечен. Отец-то с мачехой всегда примут. Она добра, приветлива. Как голубки́ с папашей. На фоно в четыре руки ноктюрны Шопена играют. Слипнутся плечико к плечику и по очереди воспоминания Муромцевой-Буниной читают «Жизнь Бунина. Беседы с памятью». Рядком да ладком. Семейная идиллия. Аркадия. Аркадий же не хочет греться у этого тихого огня.  Огня на двоих.

На занятия в кружок пошёл с опаской: как бы актриса погорелого театра не нарисовалась. Пронесло. Однако после жестокого удара судьба нанесла Лемешеву горячий шлепок.

Венера вылепила для своего Шерифа лошадку. Ничего себе лошадка! Вздыбленный конь Клодта на Аничковом мосту в Питере! Оцепенел руководитель. А скульпторша помяла пальчиками кусок пластилина и протянула Аркадию Николаевичу на ладошке – чёрную пантеру перед прыжком:

– Бросится пантера на лошадку, а Саша защитит. Он же – шериф!

Доконала, добила соплюшка! Вот кто должен руководить кружком! Настоящий скульптор, первородный. Без всякого напряга: чик-чик – и готов шедевр! Ниспосланный небом дар. Редкоземельный.

Во напасти попёрли! Всё одно к одному. Как оплёванный. Да, хуже есть куда!

 

В праздничный день и даже в будний мимо мехового салона и ювелирного никто из дам не пройдёт. А тут ещё на бойком месте – художник. Как не покрасоваться!..

На складном стульчике с планшетом восседал Аркадий. Мягким карандашом на ватмане наловчился в два счёта набрасывать портреты самовлюблённых красавиц. На новом поприще вертлявый конкурент пытался отодвинуть его. Однако дамочка, усевшаяся перед ним, высказала ему своё недовольство:

– Фи, нисколько не похожа! Это не мои губы. Это чья-то мозоль!..

Посрамила выскочку, Аркадий же мигом вырезал из бумаги цвета бронзового загара «екатерининский» профиль-силуэт. Это был его коронный номер: полминуты – и он одаривал какого-нибудь «хара́́ктерного» прохожего профилем. Приметливый глаз выхватывал из толпы силуэты орлиные; милые девичьи, курносые; тонкие, артистичные; волевые, властные, начальственные… На суетных, раздражённых не нарывался. Психологически угадывал натуру отзывчивую, доброжелательную. Благодарили, протягивали деньги, всяк по своему достатку. За профили-силуэты плату не брал.

Дама своим силуэтом императрицы, хоть и брудастым, осталась весьма довольна и уселась позировать для портрета. И с этой работой художник вдохновенно справился. Расплатилась щедро, пятихаткой, польстила:

– Вы прям, как Никас Сафронов!

Да, подсластил малость, утоньшил брежневские брови.

– Не-е!.. – возразил даме собрат Лемешева по художеству – и возвысил его до небес: – Настоящий Брюллов Карл, «Гибель Помпеи»!

Не за искусство вознёс, за шевелюру, которая ещё гривастее стала после стрижки. Староверческого закала старик, с окладистой бородой, соседствовал с «Брюлловым». Он выставил на продажу корнепластику, липовые бочоночки под мёд, берестяные туески. Далее в торговом ряду куковали иные сидельцы: сыч-травник со сборами лекарственных трав, «ракушечник» со шкатулками из ракушек. Его конкурент по морской части дремал над кустистыми друзами кораллов, витыми раковинами, гребешками, каури. Любопытная, щебечущая детва поглаживала эти пёстрые ракушки, похожие на огромных божьих коровок. Словно пыталась их оживить, чтобы полетели.

Замыкали торгующую шеренгу корзинщик с плетёнками из тальника и ягодница в продавщицком фартуке. Смородину расфасовала в разную посуду для разных денежных карманов: в майонезные ведёрки и стеклянные банки. Для мелких, кулёчных покупок главным расфасовщиком служил гранёный стакан, созданный знаменитой скульпторшей Мухиной, автором «Рабочего и колхозницы». И где они теперь, эти классы рабочих и крестьян?

  Сама бывшая колхозница выделялась политической подкованностью. Ну какой базар – без базара? Даже самый ничтожный. И какая политика – без Чубайса? Псина, шваброй лежавший подле ягодницы на плитчатом тротуаре, при упоминании Чубайса всякий раз жалобно скулил. Хозяйка пояснила, что Димон тоскует по своему другу – коту Чубайсу. Тот, рыжий бестия, угодил под машину. Слух пронёсся по селу, что Чубайс попал под КАМАЗ! Радости не было предела. Чуть ли не народные гулянья начались. Велико было огорчение сельчан, когда выяснилось, что в ДТП не прихватизатор ёкнулся, а кот погиб. Котика-то жалко…

– Э-эх, моя Родина – во саду смородина! – с каким-то отчаянием воскликнула ягодница.

– Замордованная! – почти в рифму мрачно бросил корзинщик и с горечью добавил: – Замороженная.

Примолкли «продавцы». Якобы не нищие. При недоле основное питание – пища для размышлений.

– Чинодралы рулят. ОПГ – организованная пенсионная группировка. Докумекала до НДТ – до налога на дачные туалеты. Сатанва! Едросня – едим Россию! – будто в свою завитую раковину, прогудел сосед корзинщика.

– При них всё больше россиян имеют всё меньше денег! – сжал в кулаке бороду корнёвщик.

Травник, ещё глубже насупившись, поведал о дикой прихоти спятившего «олихарка»:

– С жиру они, баре, перила лижут. Один из Якутии мамонта выписал, чтобы из его костей перила во дворце сделать.

– Деньги есть – ума не надо! – рубанул корнёвщик и вздохнул: – А вот в наших пустых карманах только фиги заводятся. И мы так смело с этими фигами заливаем… – и вдруг накинулся на «Брюллова»: – Эй, тундра ты совсем! Что всё молчишь? Видать, с детства тебя держали в тёплой ванне. Подумаешь, одуванчик какой монастырский. Для таких, как ты, в войне главное не победа, а главное – не участвовать. Э-эх ты!..

Загнув такие мудрёные загогулины, как и его корни, он махнул рукой на безнадёжного, аполитичного «Брюллова». И подивился тот, как чешет вся эта «торговая» седая старина про укров, амеров, губеров и прочую лажу. Однако он не слишком прислушивался к бестолковым разговорам в пользу бедных. Июль сиял! Юнчихи, почти пляжные, одна другой краше, дефилировали модельно, точно на конкурсном подиуме. Все – мисс улица Вселенная! С выдающимися показательными проявлениями. Глаз не оторвать! Какое уж тут рисование и силуэты! Да и прискучило колготиться в гуще дней и событий. Тыщи человеческих икринок – аж в глазах рябит… Невежество ближе к истине, чем предвзятость. Прав корнёвщик: Лемешев и впрямь монах. Зомбоящик не смотрит, газет завиральных не читает. Подарил папаня навороченный смартфон – так сынок только Вивальди слушает. Лишь изредка с отцом перезванивются, а то и с мачехой разлюбезной. Самая простая истина – никого не осуждать. «Не суди и не судим будешь», – наставляет Господь. Простая – но недосягаемая. В простоте – вся сложность. Денно и нощно осуждает всякого. Что уж ему, мусофобу, выставляться с мышиной гордостью? Осудил вот Доктора Базарова, а тот ведь и взаправду – учитель. Все – учителя и воспитатели. Все! И друзья и недруги… Но ведь только обрёл достояние, Свету, – и облом! Стало быть, не достоин… Как можно учителей осуждать? Бог – всем судья. И вот лемминги судят и судят! Боги!.. Зачастую – социальная зависть. Пустое. Детский лепет…

На радость вертлявому, убрался восвояси. Портреты с натуры у того не задались. «Вернисаж» раскинул: нахальная стилизация под народный наив, примитив. Пиросмани, ядрёна вошь!.. Ну вот, и этого «народника» осудил. Как и барда-хрипуна. Тот с электричек всего сто целковых набацал и пристроился рядом с ягодницей надрываться под Высоцкого. Димон лаем его поприветствовал и принялся завыванием подпевать. И смех, и грех. Дабы унять зуд осудительный, почёл Лемешев за лучшее переселиться в тенистый Адмиральский сквер, где не будет так скверно. Здесь перекинулся на акварель, на трогательные пейзажики с зеленокудрыми, голенастыми берёзками в белоснежных «колготках».

После галдежа торговой улицы тишина под сенью столетних вязов казалась первозданной. В благоуханной прохладе ощутил, как обожжено лицо уличным солнцем. Морщины хоть утюгом разглаживай. Да, жизнь на лице ставит свои метины.

День-деньской торчал на людной улице – и ни одна знакомая личность не промелькнула. Как в чужом городе. В сквере же милую парочку заприметил. Она – в широкополой шляпе, в коктейльном платье, которым Доктора Базарова пленила. Он – элегантный, как белый рояль. Пострижен – и в клетчатом, вызывающем кепи. В своём амплуа, со стёбом.

Увлечённые беседой, акварелиста в тени вязов не заметили. Сердчишко его при виде фланирующей, счастливой пары даже не ёкнуло. Соединение не только двух сердец, но и кружков до кукольно-скульптурной студии «Буратино». Семейный подряд. «Всё культурненько, всё пристойненько. Удивительная благодать!»

«Скверная» фонтанная голова бога по морской части, к огорчению детворы, не источала воды. Нанятые няньки элитных деток кружили с ними вокруг сухопутного Нептуна. «Берёзовый» художник чуть не критикнул нерадивое начальство за отсутствие воды и запущенность монумента. Доски поналеплены и идолы понаставлены по проспектам и по всяким другим площадям и площадкам. А иных под плёнкой парят и полицией ограждают от птиц мира и несогласных. И без того раздрай в обществе. Не ко времени все эти герои-деятели на монументах и барельефах. Брожение в народе от них, расколу и без того преизбыточно. Расхристанная Русь. Да и начальство, почитай, что нехристи.

Оно же, лёгкое на помин, уже выгуливалось подобострастно со швейцарскими «инвестициями» по производству совместного сыра. От хвоста свиты отделился гаишный майор. Обсмотрел с ног до головы художника, точно экзамен по вождению произвёл. Отвалил за картину косарь, тыщонку рэ, и с чинопочитанием преподнёс главному «швейцару». Вернулся к художнику, опять обсмотрел его – и уже ему преподнёс сюрприз: предложил оформить красный уголок ДПС ГИБДД! Аркадий чуть со стульчика не сверзнулся. Вот оно – сбывание мечт! А то захандрил было. Не шибко сердечные берёзки прельщают заскорузлые сердца. И вот клёвая работёнка подвернулась! Нет худа без добра.

Во дворе дэпээсовского особняка у рифлёного синего забора громоздилась куча из пачек газет. Новостной брехунок ненароком обидел губера и угодил в опалу. Папьемашист сразу же смекнул, как отличиться перед гаишным начальством. Расписал майору каллиграфическим почерком необходимые материалы. На глину в заявке тот в недоумении вскинул бровь.

– Буду лепить барельеф вашего профессионального герба! – отчеканил Лемешев.

– Одна-ако!.. – удивлённо и одобрительно покачал головой майор.

Лепщик начал было раскрывать ему секреты мастерства, да он лишь махнул рукой: доверяю, мол. И впрямь безоговорочно выполнили гаишники все требования. Расстарались так, что из карьера притаранили огромный чан отменной, вязкой глины. Принесли ведро клея ПВА-М «Экстра» – превосходная «сметана» с запахом винилового спирта. То, что надо! Полиэтиленовую плёнку, резиновые перчатки, кисти, акриловые краски, гуашь, лак – всё предоставили. И даже растительное масло.

– А оно-то для чего? – удивились.

– Для смазки формы, чтобы не прилипала бумага.

Благословился на художество Аркадий. На обширном столе для заседаний расстелил плёнку: глина-то отмывается, а клей нет.

Лепка – занятие привычное и даже задушевное. Медитация – успокоение расшатанных нервишек… Лепил прямо с эмблемы. Три дня – и барельеф в глине готов. Теперь особое тщание понадобится – послойная клейка клочьев газет с просушкой. Слой за слоем – со счёту сбился. Толщина – уже два сантиметра. Папье-маше бережно снял с формы. Глиняный барельеф с сожалением, однако и с удовольствием, смял и замесил в чане. Залил глину водой и одёрнул себя: ну и пусть бы засохла, не понадобится.

На испод нанёс ещё несколько слоёв. Просушил. Пробелил акрилом, принялся за красочное священнодейство, смешивая гуашь с ПВА.

Фигурный барочный щит – червлёный. На нём – малая эмблема, лазоревая: авто с лучами проблескового маячка в перекрестье двух серебряных мечей в ножнах. Щит увенчан геральдическим знаком МВД с двуглавым орлом. Под щитом развевающаяся червлёная лента с девизом: «Служим России, служим закону!»

Водрузил эту красоту на сцене, на заднике, задрапированном серебристым атласом. Полюбовался сам, позвал майора и торжественно провозгласил:

– Большая эмблема Главного управления по обеспечению безопасности дорожного движения!

Попятился майор среди кресел в глубь зала, глянул оттуда в кулак. Да так и застыл восхищённо, как с подзорной трубой полководец, одержавший победу.

Не таким уж жлобом оказался гаишный майор, чтобы задаром художественным по́том пользоваться. Отслюнил дюжину косарей. Не стал трудяга ещё молока за вредность требовать, хотя за три недели ухряпался изрядно, вены на ногах взбухли. Уловил начальник мелькнувшую на его лице тень. И вроде как ни к селу ни к городу доложил, что в рыбацком посёлке двоюродная сестра школой заведует. Неплохо бы и ей помочь в оформлении патриотического воспитания. Что ж, начальство попросило, супротив такой просьбы не упрёшься.

– Нет, ну… – вбок уставился, как бы раздумывая.

Однако же буркнул согласие.  И полное пояснение сделал, что к этому мероприятию надобно. Закивал бравый майор. Рад услужить и сестре разлюбезной, и школе, и деятелю по художеству. Снабдит для творчества всем необходимым: краски, кисти, флейцы.

– А бумага зачем, глина, ПВА?

– Наверняка барельеф понадобится. Как у вас, ГИБДД, герб школьный.

Одну работу справил, другая приспела. Офигенно! Апогей! Мечты углубляются. Стартуй, Лемешев! А бумага, глина, тащ майор, очень даже сгодятся! Посёлок при море, без плавсредства никак нельзя. Надо же, глину увлажнил весьма кстати. Как по Фрейду, будто знал, папьемашист…

Заказец знатный. В школе надобно выглядеть пристойно. Деньжатами немного разжился, прибарахлился, прифрантился.

Глину месить – не уток доить. Зарядка отменная! Глянул на себя в зеркало: ладный, статный. Мускулы на плечах и руках под кожей стальными шарами перекатываются. Заработанные, а не дешёвые, дутые, как у стероидного бодибилдера Шварца. Хоть портрет с себя пиши! Лицо тонкое, будто и не простое, а даже чуть благородного, элитного коктейля примешано. Такая личность вполне годится для художественного школьного оформления.

 

                ***

Электричка плавно катила по равнине среди редких тальниковых островков. Рядом бежала дорога в кипени трав на обочинах. Забившись в угол вагона, под гитару тихо напевал тот давешний «Высоцкий»:

 

И уныло по ровному полю

Разливается песнь ямщика…

 

Дали тонули в дымке голубоватой вместе с горизонтом. Сродство земли и неба, тела и души. Неизбывное созерцание сердца – взлётное и со светлой грустью.

 

                Сколько грусти в той песне унылой,

                Сколько чувства в напеве одном…

 

Да, «умом Россию не понять».

– Эй, артист, переживательно исполняешь, – пробасил морячина в тельнике и фуражке с «крабом». – Хватит душу травить! А не можешь посовременнее?

Будто от его баса качнуло вагон, замотало на извилистом перегоне. Вскинулся на призыв бард, рванул струны:

 

А-а!.. Курица – не птица,

И он – не человек!

В люди не годится –

Австрало он питек!

 

Пещерная извилина

Буровит бедный лоб:

Он думает усиленно –

Выходит жалкий трёп.

 

Бедняга властью мается,

Пигмей – атлантом стал.

Всё рушится, взрывается,

А он – на пьедестал!

 

Жалкая комедия,

Когда бы не трагедия –

От таких австралпитеков

Наш народ устал!

 

Галдёж поднялся, пассажиры стали гадать, кого это так круто продёрнул гитарист.

– Ты это про кого это?!.. – прицельно сощурившись, навис над ним с пузатой сумкой детина-газетчик.

– Знам, да не проболтам! – ударил тот по струнам.

– Отвали, агитатор! – боксанул сумку с газетами морячина и протянул клешневатую руку барду: – Дай краба! Полный вперёд! Так держать!

А отгадки всё сыпались:

– Гарант поди?

– Нет, Димон!

– Вован!

– Димон!..

– Оба хороши! Два сапога – пара.

– Все они из одной бочки!

– И вот такие чуды впереди «Бессмертного полка» пялятся.

– Порочат только благое дело!

– В Австралию их! Пусть там кенгурацию проводят!..

– А ты чего, сосед, с постным лицом сидишь, молчишь? – легонько ткнул локтем в бок Лемешева «тельник».

Тот «постно» и ответил:

– Меня там не стояло. Не знаю. Судить не могу.

– В-выхолощенный!

– Оставь его! – бросил бард. – Художник он.

– Закаты, рассветы… Импрессионисты. До фени им, что в стране творится!..

Благо, до конечной поезд докатил, остудив политический накал.

Хоть и сновали между ж/д станцией и рыбацким посёлком маршрутки, Аркадий на своих двоих решил пройтись, просвежиться. Пошёл по-над берегом речки. Каракули ивняка топорщились с ободранной корой. Обтёрханный мужичонка вичкой погонял шершавую козу. Коровёнка, будто обглоданная, жадно щипала траву у съезда к речке. Хозяйчик-хлопотун елозил по машинёшке с мокрой тряпкой, обхаживал.

Вспомнилось Аркадию сокрушение своего тургеневского тёзки: бедный край, преобразования необходимы… но как их исполнить, как приступить?.. И это 1860 год!

– «Родина моя – замороженная», – повторил Аркадий горькие слова корзинщика с торговой улицы и добавил своё, горчайшее: – Оцепенелая от слова «цепи».       

– А ну-ка, пошли вы, собаки поганые! – услышал на околице посёлка и опешил: старуха гнала гусей!

– Бабуля, гуси же!

– Да-да, гуси! Не видишь, что ли?

– А почему они – собаки?!

– А потому, что эти свиньи мне весь огород истоптали!

– Нет, ну-у!.. – выразил своё чувство Аркадий неподражаемым русским.

Перед школой, как солнечный страж, неприкасаемо высился подсолнух. Воспоминание задымилось: училище, шедевр Доктора Базарова… Не-ет, вот совершенство! Решётка подсолнуха – семечки-звёзды в космосе. А ещё толкуют, что Бога нет. Да вот же Его проявление! Его рук дело – Духа Его непостижимого. Вот же Он – Создатель, Творец!

Возвёл глаза к небесной сини, к летучим строкам поэта:

 

                Всё – в будущем, и в радужном начале.

                Вершится жизнь как будто в небесах.

 

Директриса словно поджидала оформителя. Стояла, пуховую ладонь к косяку прислонив. Нетерпение её было объяснимо: необходимо украсить школу к 1 сентября, ко Дню знаний. Повернулась к художнику полным портретом – властным. И начала растолковывать оформление. Чтоб была картина «Оборона Севастополя» художника Дейнеки. Она имеет огромное воспитательное, патриотическое воздействие на учащихся. Величественный подвиг наших бойцов!

– Вы знакомы с этой картиной? – пытливо вперилась в оформителя.

– Впечатляющее полотно! – воодушевился масштабным планом школы Лемешев и козырнул своим знанием: – Четыре метра на два, в Русском музее.

– Нам надо, чтоб во всю стену! Днями утвердим смету расходов на изображение и в приказном порядке вам выделим положенную треть предоплаты. – Директриса вынула из папки репродукцию: – Это символическое изображение столкновения двух непримиримых сил на руинах Севастополя. До боли нам родного, и теперь навеки нашего, свободного от бандеровцев!.. – передохнула от нахлынувшего пафоса: – И прошу обратить внимание: павшие – только фашисты. И немец на переднем плане – погибший. Таков героический пафос победного боя!..

После искусствоведческого ликбеза Лемешев согласно мотнул головой:

– Вы меня убедили!

Обрядился в блузон, из-под берета выбивалась шевелюра. В руке на отлёте держал обширную палитру, соответствующую масштабу настенной росписи. В общем, классический образ художника! Училищная голытьба подхалтуривала порой, оформляя сельские клубы. Выручал эпидиаскоп, названный «Катюшей». По-боевому расправлялись декораторы с любым заданием. Вставляли в проектор репродукцию плаката с призывом к удойности и урожайности и «транслировали» на задник сцены. Аркадию же предстояло живописать. Искусство! Будь под боком «Катюша», он её бы с презрением отверг. Хотел было в смартфоне найти репродукцию «Обороны»: там и краски ярче, и детализировать можно. И «Ленинградская» симфония Шостаковича, созвучная картине, была бы весьма кстати. Но увы!.. Интернет в это захолустье ещё не добрался. Школьная секретарша гремела на допотопной, раздолбанной пишмашинке «Башкирия».

Майор в качестве шефской помощи школе прислал грузовик со всем материалом, востребованным художником, в том числе и скульптурным. Сотню пачек газет, чан с глиной, вёдра ПВА и прочие «атрибуты» выгрузили в ржавый гараж: до «перекройки» школа владела «уазиком».

При дневном свете Лемешев копировал «Оборону» в масштабе стены, поднимаясь к потолку на стремянке. Плакатность этого монументального произведения несколько облегчала копирование: не надо тщательно прописывать тонкие цветовые гаммы. У Дейнеки символизм: белые одежды краснофлотцев – и тёмно-зелёная плесень демонов-фашистов. На фоне кровавого зарева пожарищ. Битва света и тьмы – психологически напряжённая, полна драматизма. В этом «Оборона Севастополя» созвучна «Ленинградской», блокадной, симфонии Шостаковича.

В феврале 1942 года Александр Александрович Дейнека в районе боевых действий под Севастополем сделал множество набросков. Воочию видел богатыря-матроса со связкой гранат. Этот запечатлённый образ стал центральным в картине. Разворот могучих плеч перед сокрушительным броском на врага. Фашисты – не люди; дьявольская, ощетинившаяся штыками «машина». Холст как будто обрезан. Ещё напор – и бесчеловечная «машина» будет «выдавлена» с территории полотна, опрокинута. Но враг сопротивляется. В смертельной рукопашной схватке сошлись краснофлотец в белом и фашист, точно чёрт, вылезший из ада. Символ позорного конца гитлеровщины – белобрысый «червяк», зарывшийся в землю.

Картина «Оборона Севастополя» заняла центральное место на выставке «Великая Отечественная война», открывшейся в сентябре 1942 года. Севастополь уже три месяца находился в оккупации. Эпический реализм полотна Александра Дейнеки укреплял дух народа и предвещал, что нечисть будет сметена.

1943 год. Фашисты ещё оккупируют город, но уже звучит победный гимн «Заветный камень» Бориса Мокроусова и Александра Жарова:

 

                Взошёл на утёс черноморский матрос,

                Кто Родине новую славу принёс.

                И в мирной дали

                Идут корабли

                Под солнцем родимой земли.

 

Севастополь. Себастос – с греческого: священный, величественный, достойный поклонения, город славы.

Город русской славы в день своего освобождения 9 мая 1944 года с несказанным чувством пел «Заветный камень».

16 марта 2014 года. Крымская весна. Русская весна. Новую славу принёс Родине-России черноморский матрос. Крым… «Под солнцем родимой земли». А не под мглой жидо-бандеровщины. Провидческий «Заветный камень»!  С ним и с «Севастопольским вальсом» повторял Аркадий великое полотно «Оборона Севастополя» на школьной стене.

Когда смеркалось, переодевался в малярскую робу и при тусклом свете гаражной лампочки колдовал над своим шедевром из папье-маше.

В местном музее в этнографическом отделе коренных народностей срисовал модели эскимосского каяка, алеутской байдарки и удэгейской оморочки. Удэгейцы и нанайцы на Уссури издревле охотились, ловили рыбу. Плавали на бревенчатых плотах. Затем каменным топором и теслом стали выдалбливать челны-однодеревки – долблёнки. Из мощных колод липы или тополя получались большие лодки – баты.

Аркадий пригляделся к нанайской берестяной оморочке дяи, по изготовлению схожей с послойным папье-маше. В июле ножом снимали бересту, сушили под навесом. Из лиственницы строгали рейки, вымачивали в воде, скрепляли в каркас клеем из пузыря калуги. После просушки обшивали метровыми двуслойными полотнищами бересты. Скрепляли их проклеенными рейками и сбивали деревянными гвоздями. Ставили гнутые шпангоуты из ели, вымоченные в воде.

Шершавое днище обжигали снаружи над костром из еловых стружек. Кора становилась коричневой и блестящей, точно облитой лаком. Борта расцвечивали рисунками рыб и зверей. Краски изготовляли из трав, синего цветка чачака. Смешанные с рыбьим клеем, они не смывались.

Каждый член нанайской семьи имел свою оморочку, подогнанную по росту и весу. Относились к ней бережно, как к живому существу. С ней и рыбу ловили, и охотились; под ней спали в пути, спасались от дождя.

Теперь каркас обтягивают брезентом или стекловолокном. Где не пройдёт катер и застрянет в осоке дощатая плоскодонка, сгодится лёгкая оморочка. У неё, даже загруженной, осадка всего несколько сантиметров. Кончилась вода – бери оморочку на плечо и неси до следующей протоки.

Аркадий каркас сплёл из проволоки, облепил глиной. Чтобы первый слой не прилип к ней, обмазал её олифой. С азартом шлёпал внахлёст на форму проклеенные лопухи газет. Тщательно проглаживал ладонями, чтобы нигде не морщило. Слой на слой… По закрайке борта, по носу и корме папье-маше толщиной с большой палец разрезал сапожным ножом. Расчленил на две части: внешнюю и внутреннюю. Склеил по разрезу поперечными полосками скотча и вновь принялся слоить уже полую форму…

Звёздной ночью под приглядом молодого месяца, когда на песчаном берегу угомонилось пляжество, при лёгком бризе спустил своё изделие на воду, порожнее пока. Хлипкая посудинка, вертёха. Ещё не дошёл до тонких тонкостей, судостроитель.

Из двух горбылей вытесал шпангоуты. На дно для остойчивости положил три кирпича: лодка-неваляшка. И всю эту оснастку скрепил многими слоями. Добавил скрепы и твёрдости – просмолил эпоксидкой. Покрыл белым акрилом. Разрисовал под берёзу и по-нанайски рыбами и зверями. Оставался последний штрих – название. Чай, ладно скроена оморочка, слеплена! Длиной три метра, по полметра ширина и высота. Красавица писаная! Лепота! Вполне гожа для плавания. Для дальнего даже. А он, Аркадий Николаевич Лемешев, – капитан дальнего плавания! КДП! Вот и название – «КДП»! Как корабль назовёшь, так он и поплывёт. Вывел летучие буквы на бортах у носа. Покрыл всё судно лаком. Водрузил на козлы, на просушку.

Конец августа приблизил «Оборону» к завершению. Оставалось нанести несколько мазков на арийской белобрысине «белокурой бестии», вползшей червяком в землю. Но не терпелось испытать своего «Капитана».

Ребятня пляжилась; с верещаньем подлётывала, точно на батуте, на кипящем, бурунном прибое. С оморочкой на плече Аркадий с ходу врезался в прибойную, бурлящую толщу – и пробился сквозь неё. Залез в лодку, почти не набравшую воды. Расшеперился на карачках: растяпа, о сиденье-то не позаботился! Благо, из отсека на корме забыл вытащить бушлат. Вечерами в гараже холодало, бушлат согревал. Вместе с ним достал метровое весло, вытесанное из сосновой доски.

Воцарился на бушлатной скатке, гребанул веслом. Понеслась душа в рай! Вот это «КДП»! Не какая-нибудь лоханка яхтанутого Абрамовича за астрономические баксы! Отныне капитан Лемешев вошёл в славную плеяду мореходов! Бороздит Тихий океан на вёсельной лодке отчаюга Фёдор Конюхов – земляк, и тоже художник. Где-то чапает по волнам чудак-самоделкин на посудине из других посудин – пластиковых бутылок. Позаимствовал опыт Юрия Сенкевича. Будущий «кинопутешественник» на лодке «Ра» в 1969 году вместе с Туром Хейердалом пересекал Атлантику. Ещё ранее, в 1947 году, знаменитый исследователь изучил устройство бальсов–индейских плотов. Построил «Кон-Тики» из девяти бальсовых брёвен – пористых, лёгких, метр в поперечнике. И доказал на нём, что в древности люди совершали кругосветные плавания. В подтверждение этого и отправился на «Ра», пригласив русского врача Юрия Сенкевича. Папирусная лодка сродни папьемашевой. «Картонное» судно грозило развалиться уже на полпути. Находчивый Сенкевич в полузатопленной каюте спал на плаву, привязав себя к порожним пластиковым канистрам.

Лемешев же пошёл дальше индейцев и Тура с их «папирусами». Первая лодка в мире – из папье-маше! Ура! Оморочка – и никаких заморочек!..

Аркадий блаженствовал в своём шедевре, помахивая веслом. Слепящая безбрежность – глаза проглядишь. За золотистой дымкой горизонт не угадывался. Казалось, что небо продолжается морем, что море и небо – одно и то же. И виделось Аркадию, как небо стекает в море и как он парит в середине этого вечного небесно-морского течения…

Глянул на седенькую полоску прибоя. Далековато отплыл. Только что рядом плавали; многие, раскинувшись «звездой», на спине нежились. И ни одной души! Как ветром сдуло. Да его же несёт в открытый океан! Отлив! Они-то, местные, знают время прилива-отлива…

Принялся с усилием грести. Гребок слева! Справа!.. Детская лопаточка для песочницы, пёрышко – а не весло! Тщетно. Каждый гребок – будто назад!.. Барашки мелкие – и прибой скрылся!.. Дошутковался, КДП!..

Бродячие туманы один за другим обступили. Веслецо расщепилось на две досточки. В отчаянии выбросил беспомощные ковырялки в сгустившуюся сыворотку тумана. Начал грести руками. Жалкое зрелище! Куда плыть? Куда несёт его? И несёт ли? В неподвижно застывшем тумане не разберёшь. И только рука в воде ощущала течение. Но и она бесчувственно коченела в холоде моря. И мнилось, что скорлупочная лодчонка вмерзает в туман и вот-вот хрупнет…

Озяб. Промысл Божий! Подкинуло Провидение спасительный бушлат. Ноги от долгого сидения и холода занемели. Неловко, по-старчески начал подниматься, чтобы надеть бушлат. Опёрся руками о борта, встал – хорошая остойчивость у малышки! Но как только переступил с ноги на ногу – неваляшка закачалась. Не удержался, потерял равновесие, упал. Ухватился за борт, навалился на него. Лодка накренилась – и он вывалился из неё.

Во мгле тумана, барахтаясь в воде, пытаясь нащупать лодку, ощутил всю силу течения. Оморочку унесло. Его несёт… Удивился, что не паникует. Какая-то странная уверенность: всё обойдётся, спасётся!.. Везёт дураку, что волн нет. И вода не шибко холодная, как будто потеплела. Верно, глубина поубавилась, вода здесь прогрелась. Отмель? Или берег близко?!.. Везунчик. Держаться, держаться!.. А там уж как Господь сподобит…

Плавал не ахти как, а на воде подолгу держался. Сберегая силёнки, раскинулся «звездой» на спине. Еле пошевеливал руками и ногами, стараясь не хлебнуть солёной водицы: она жажду усиливает.

Словно огромная ладонь коснулась его спины, подхватила – и понесла, понесла!.. Тёплая. Самого Нептуна-Посейдона.  Перед ним и туман стал рассеиваться. Швырнуло во вздыбленный прибойный вал. Закрутил он человека, шаркая им по галечному дну и подбрасывая с пеной, чтобы успел глотнуть воздуха. Тот и успевал. Сделает на гребне глубокий вдох и отдаётся на волю клубящегося «винта»… Перемалывала, перемалывала водяная «мясорубка» и выбросила жалкого человечишку на каменистый берег.

Как рыба на суше, дышал часто, жадно хватая ртом воздух. Ослабевший прибой ноги его лизал; накатываясь, холодил спину. Отполз по-пластунски от воды. Измочаленный, даже приподняться не мог.

Отлежался, отдышался. Опершись на локоть, глянул перед собой: утёс с металлическим отливом. Поднялся, ноги едва держали. Оглянулся вокруг – тоскливо сжалось сердце. Свинцовая вода – и нагромождения скал.

Последний луч солнца вызолотил пик утёса. Это ж сколько его мотало?!.. Сумерки близко, ночь. Прохладно уже. А он в одних шортах. Прибой вместе с ним выбросил на берег кучи водорослей, остро пахнущих йодом. Путаясь в них ногами, побрёл кромкой берега, от которой отступили каменные глыбы. Приглядывался к скалам, выискивая расщелину, чтобы в ней укрыться на ночь.

Упёрся в валун, похожий на гигантского моржа. Стал обходить его водой – и чуть не порезал ногу.  Скорлупа, не раковины, – его оморочки! С рисунком чайки. Начал шарить руками в воде – нащупал борт! Ухватился за него, вытащил лодку. Вся в пробоинах. А в отсек кормы забился – бушлат!

За «моржом» покоилась лагуна. Не камнями, не галькой был усыпан её берег – песком, пляжным. Выжал бушлат, надел: на теле быстро высохнет. Вознёс «КДП» на плечо и прошествовал с ним на благолепное место.

Быстро смеркалось, темнело. Соорудил ночлег. Не в скальной расщелине, где в камне задубел бы. На тихом бережку лагуны; на песке, сохранившем ещё тепло полуденного солнца. Бушлат – одёжка проверенная! Как бушлат наденешь, береги его! Он с морским утёсом цвета одного. Теперь же бушлат бережёт матроса. И «КДП» – крыша над головой. Законопатил ламинарией и анфельцией. Укрылся. Убаюкивающие всплески плавных, колыбельных волн…

 

Божественное мироздание – непостижимое, как и Создатель. Планеты движутся по предначертанным орбитам, сообразно вселенской гармонии. Нерасторжимы в этом замысле Земля и Луна. У каждой своя стезя, но по утрам и вечерам, по земным меркам, пути планетарные сближаются, и соседки пребывают в обоюдном притяжении. В этих порывах друг к другу тела их возбуждаются: водная одежда Земли вздымается. При расхождении орбитальных путей, при отдалении друг от друга небесных тел водный покров Земли ниспадает. Приливы и отливы порождают океанические течения. В этом вечном движении Мировой океан освежается. Иначе бы, в затхлом, стоячем, морские организмы не выжили бы, исчезли.

Отливная волна утягивает рачков и прочую морскую мелочь в глубины океана. И Аркадий оказался в этом «бульоне». Благо, остров прервал его «дрейф».

Проснулся, когда солнце уже начало пригревать. Выбрался из укрытия; воткнул острым носом дыроватую оморочку в песок у «моржа». Нахлобучил на неё бушлат: может, увидит кто, проплывающий мимо, причалит, выручит Робинзона. У того хоть дружок Пятница нашёлся, а тут, похоже, никакая живность не водится, даже чаек не слышно…

За день облазил весь остров. Дикий, безжизненный. Вспомнилось сокрушение писателя Солоухина. Тот представить не мог: земля есть, а травы нет! Страшное, жуткое, безнадёжное зрелище!.. И вдруг человек находит единственный зелёный росточек, пробившийся к солнцу!..

Перевалив два кряжа, которые заканчивались прибрежными обрывами, Аркадий прошёл по невысокой гряде и спустился в низину. Прежде тундровая, болотистая, она напрочь высохла – торчали лишь голые камни. И только окатыш на краю камешника пестрел в ржавых отрепьях лишайника. И чудо! Из-под окатыша пробивалась – травинка! Среди угрюмой серости увиделась она Аркадию пронзительно ярко-изумрудной. До рези в глазах – даже зажмурился. Такая отрада!.. Он наклонился, чтобы дотронуться до росточка. И тут из-под окатыша, из норки выскочил какой-то зверёк и чуть не цапнул за палец. «Мышиный» страх сыпанул ознобом по спине. Но то была не мышь. Лемминг! Точь-в-точь такой же, как Венерин дружок Лем. Встал столбиком, напыжился, оливковая шубка взъерошилась. Засучил лапками, ощерился, два резца грозно выставил. Захрюкал, засвистел, запищал: а ну-ка брысь, это моя травинка!.. Вот-вот вопьются зубки грызуна в босую ногу!..

Попятился Аркадий. Схватил храбрец двумя лапками росточек, перекусил у самого корешка, юркнул с ним в своё жилище. Живая душа…

Это был последний островной лемминг.

Суровый, сложный остров. С Арктики зимние стужи маршируют. Нежит тёплый и влажный «тихоокеанец» в июле. В августе раскаляют «сибиряки». Эти порывистые фёны в долинах и межгорных котловинах высушивают всё, как в Африке.

Но и при таких климатических скачках ещё четверть века назад остров радовался жизни. Весной оживали речушки, кустились ивнячки, на болотцах вострилась осока. Зеленело тундровое разнотравье, украшенное первоцветами. Шмели услаждались их медовитостью, звон комаров стоял в знойном воздухе, бабочки порхали под их музыку.

Гусиные гнездовья в поймах речек оглашали всё окрест. На их клики стремилась многаяпернатость: пуночки, казарки, кулики, чайки, поморники, крачки, во́роны, гагары, утки-шилохвости. Ветрами с Канады заносило вьюрков, журавлей, овсянок.

Морские птицы поселялись колониями на скалистом берегу. На птичьих базарах кайры, бакланы, бургомистры, топорки громогласным ором возвещали о нашествии яростных тайфунов.

Однако жизнь на острове зависела от маленьких зверьков леммингов. В годы, когда они были особо плодовиты, песцы, лисы, горностаи, приплывавшие на льдинах с материка, жировали, лакомились ими. За птицами не охотились, гнёзд не зорили. И птичье население возрастало.

И для леммингов – благодать! Птицы засевали участки острова, удобные для произрастания. «Тундры», с гривками и буграми, покрывались мхами, осокой, разнотравьем, кустарничками ивнячка и берёзового стланца. Места – излюбленные для поселений леммингов.

Четверть века назад предки последнего островного лемминга покинули родную материковую тундру. Сплошной рыже-бурый поток, переплывая реки, перебираясь через горы, преодолел огромное расстояние. Несметные полчища ввергали жителей Севера в мистический ужас: худое предзнаменование! Дабы оно не сбылось, приносились жертвы богам. Умилостивить богов заставляла страшная картина миграции и особенно вид самих «мигрантов». Перед зимой у них когти на пальцах передних лап разрастались и сплющивались до копыт: так удобней бегать по снегу. Но северяне, однако, принимали копытных леммингов за оборотней. В новолуние они превращаются в вепрей и пьют кровь волков. На того, кто услышит жуткий свист оборотней, обрушится беда.

Сказания повествуют, что гибель подстерегала рыбаков, попавших в гущу «морских» пловцов.  Лемминги «брали на абордаж» рыбацкие лодки, забивали их до отказа и топили.

Тысячами тонули они, преодолевая морские мили. Море носило массы утонувших. Приливные волны выбрасывали их на берег, и он на километры покрывался тушками зверьков.

Выжившие после изнурительного и опасного путешествия, лемминги быстро освоились на острове, обустроились. Несметно нарыли одноместных и двухместных нор с извилистыми ходами. Наплели в своих угодьях целую сеть тропок, по ним и под снегом отправлялись добывать корм. А ели эти ненасытные прожоры постоянно: траву, ягоды, лишайник, мох, букашек, жучков, червячков, птичьи яйца и скорлупки; грызли деревья и кустарники. За сутки грызун съедал триста граммов всякого добра – в два раза больше своего веса.

Изредка к острову причаливали на льдинах путешественники-одиночки: песцы, ласки, лисы, горностаи, волки. Жировали до упаду, но в одиночку не выживали. К тому же отважные защитники лемминговых «городков» частенько шугали хищников. Сунется какой-нибудь молоденький, глупый песец поживиться – а перед ним «солдатик» несокрушимый! Пищит, хрюкает, свистит жутко – хоть уши затыкай! Оторопь берёт захватчика, улепётывает восвояси.

Спасения не было от белых сов. Лупатые пугала, всевидящие и всеслышащие, и ночью не давали покоя леммингам. Прислушиваясь к их шуршанию под снегом, ночные разбойницы когтистыми лапами пробивали снежный покров и цепляли лакомых зверьков. Они и волков не шибко боялись, и ласку могли подцепить своими когтищами.

Изрядно поредевшее от хищнического разбоя, население леммингов быстро восстанавливалось. Двухмесячная самочка уже начинала рожать. Шесть раз в год приносила по пять-шесть детёнышей! Новорожденный через две недели отделялся от мамки и папки. Вернее, от мамки. Папашка к этой поре уже холостяковал.

При отменном аппетите и активном пищеварении зимой бодрствовали. Поскольку кормами не запасались, по снеговым ходам искали пожухлую траву, личинок, засохших козявок, мох и лишайник, рыли дёрн в поисках корешков. При таком скудном рационе часто голодали и отправлялись грабить закрома мышей-экономов. Те собирали в своих норах огромные запасы корней, съедобных и для человека: сердечного корня, морковника, черноголовки, прикрыта. Чистюли и аккуратисты, мыши-экономы корешки тщательно очищали, разгрызали на кусочки и укладывали в кучки.

Непрошенные гости с жадностью набрасывались на плоды чужого труда, обрекая соседей на голодную смерть.

Ни жесточайшие стужи, ни пришлые и залётные враги не уменьшали число жителей лемминговых поселений. Плодовитые, живучие, пожирающие даже лишайники, за четверть века грызуны оголили остров.

И вот он – дикий, безжизненный почти. Почти… Остался последний из леммингов. Отпрыск двенадцатого поколения, ибо жизнь их длится долгих два года.

Lemmus dicrostonyx torguatus pallas. Таков «королевский» титул необычного маленького зверька, не ведающего страха. Настоящий, копытный, украшенный ожерельем – знаком воинской доблести, оливковый. Римские центурионы удостаивались за мужество почётного знака – torguatus. Чтя историю, учёные-латиняне почли светлую «ошейниковую» полоску лемминга за подобный знак отличия.

Героический грызун на прокорм приберёг лишайник. Впавший в его историческое прошлое, человек на какое-либо пропитание не надеялся. Он тешил себя надеждой, что вскоре какое-нибудь судно завернёт к острову и подберёт его.

Изнурённый переходами по кряжам, еле добрался до своего стана. Обожжённый солнцем, с наслаждением освежался в ласковой лагуне, хотя сбитые ноги в морской воде пощипывало.

Метрах в двадцати от берега запутался в зарослях водорослей. Выбрался из кустов порфиры, анфельции и змеящихся лент ламинарии. Нарвал охапку, зажал под мышкой и почапал, загребая одной рукой. Разложил на валуне. Сплавал ещё раз за «урожаем». Пусть сушится, может, утеплять «жилище» придётся.

В пищу это добро не годится. В рыбацком посёлке агаровый заводик из анфельции агар-агар производит – гораздо полезнее желатина. «Стратегический» продукт. Рецепт «Птичьего молока» с его участием засекретила конфетная фабрика. А кондитерша, создавшая эти конфеты, даже орден отхватила.

Ламинария – другая песня. Добытая из моря – соленющая. Суп же из этой морской капусты с мясом или рыбой – как из обычной, белокачанной. Салат из неё, с маслицем и лучком, с корицей, перчиком и гвоздикой – пальчики оближешь! Сейчас бы порции две-три навернул!.. В суши-баре ламинарию подают и с рисом, и с лапшой. Рыбные блюда украшают разноцветными водорослями: красной и зелёной тосакой, порфирой-нори. Четверть японской кухни – из водорослей. И питательные они, и для здоровья полезные, целебные. В Древнем Китае за государственный счёт в глубинку доставляли ламинарию.

Не только японцы и китайцы знают толк в водорослях. Ирландцы с нори «дружат». Эта  водоросль у них лейвером зовётся: блестящие, тонкие, как папирусная бумага, зелёные или чёрные полоски. В них заворачивают роллы. Из муки и нори-лейвера пекут лепёшки.

В Южном Уэльсе из нори готовят любимое народное кушанье «завтрак шахтёра»: с сосисками и глазуньей или с обжаренным беконом и томатами. У-уф!.. Губа не дура у валийского шахтёра! Живут же люди!..

Слюнки потекли у Аркадия. Пока они ещё были. Вот-вот кончатся… А вода морская для питья не гожа. Во время службы на корабле матросня в День ВМФ тост провозгласила: «Выпьем стакан океана!» После такой выпивки многие к борту рванули: травануло!

В «огороде» водорослей ни одна рыбёшка не шмыганула, даже мойва. Косяки её позже подойдут, а пока – безрыбье. Вот ведь загадка природы! Солёность моря – аж тридцать процентов! А нутро морской рыбы – пресное! Люди громоздят сложнейшие сооружения по опреснению: дистилляция, сепарация, вымораживание, электродиализ, прямой и обратный осмос. Израильтяне целый завод опреснительный отгрохали: выдаёт три четверти потребляемой воды.

Африканцы хитроумнее оказались. Нехватка питьевой воды вынудила эфиопов плести из бамбука или тростника «корзины» высотой до десяти метров. Четыре эфиопа это сооружение в полцентнера запросто устанавливают. Внутри натягивают сетку из пластика. При ночных перепадах температуры воздуха образуется конденсат. Капли воды оседают на сетке и стекают в резервуар. Такой уловитель воды из воздуха в день выдаёт сто литров!

Маленькая же рыбка превзошла израильтян, эфиопов и прочих изобретателей-опреснителей.  Творение Божие легко избавляется от соли. Господь снабдил её опреснительным «аппаратом» – в жабрах. Клетки тоже очищают кровь от соли и выводят её со слизью.

Рыба – спасительница для погибающих в море от жажды и голода. Но её ещё поймать надо.

Смеркалось. Уютно, в бушлате, угнездился под лодочной крышей, заваленной кучами водорослей, и на подстилке из их сушняка. Голод пока не донимал. Без еды можно и месяц продержаться. А вот без воды и неделю не протянешь. Вспомнилась повесть Айтматова «Пегий пёс, бегущий краем моря». Каяк с нивхами застрял в непроглядном тумане. Это было чудовищно: среди безбрежного океана они погибали от жажды. Спасая Кириска, продолжателя рода, родичи отдавали ему последние капли воды и покидали лодку. Борясь с жаждой, мальчик шептал заклинание из материнского сказания о синей мышке, чтобы она принесла ему воды. И наконец она прибежала…

Мучимый жаждой, Аркадий утро второго дня своего пребывания на острове встречал долго и мучительно. Отвлекаясь от докучливых дум о воде, вообразил восходящее малиновое солнце алым парусом. Вот сейчас, подгоняемый свежим ветерком, подлетит к острову!..

День выдался судоходным. В дымке у горизонта проходили сухогрузы, контейнеровозы, баржи с углём и лесом. Совсем близко проплыла яхта с нудистами, врубившими на весь океанский простор ро́ковую мощь «Квин».

Стараясь привлечь внимание, Аркадий прыгал на валуне с высоко поднятой дырявой оморочкой, орал, вопил до хрипоты. Сорвал голос, выдохся, выбился из сил. Пластом лежал на горячем камне, тупо уставившись в небо. В нём, закатном, вспыхнул розовый цветок. То реактивный самолёт оставлял кружевной конденсационный след. Вскочил Аркадий, лодкой стал лётчику махать: может, этот заметит…

Запустил пятерню во взлохмаченные волосы; потряс головой, как бы сбрасывая лёгкое помешательство…

После того, что море сотворило с Аркадием, вело оно себя как бы виновато, приветливо. Приливало к ногам, баловалось, обдавая клейкими, солёными брызгами. Ластилось, хлюпая, играя неяркими, пастельными цветами. Сколько на море ни смотри, оно всегда разное, новое…

И думалось без всяких тревог. Мнилась истина: забросил Господь его, шалопая и обалдуя, на этот дикий брег, дабы обкатать в камнях, испытать на прочность жаждой и голодом…

  Взметнулось небо Божиим покровом. Упование на Господа!.. Озирает душа и небо, и землю. Полно, широко, до ломоты в груди вдохнул ядрёный, островной воздух. Влажный. Водянистый. Пьющийся!.. Вдыхал его – и пил, пил!..

Окоём океанский окаймлён отжившими, бледными цветами ушедшей с солнцем зари. Ветры печальные. Колыбельные…

Венера ставит в ванне ведро. Открывает кран. Бьёт струя в звенящее дно. Брызги, фонтан окатывает ванную. Тащит Венера ведро, полное воды, для бассейна. Венерочка, сюда неси ведёрко, сюда! Аркадию Николаевичу!.. Лем её ухмыляется. Синяя мышка Кириска рядом. И у него, КДП Лемешева, есть lemmus – настоящий! Хранитель лишайников, которые не дадут погибнуть… Стойкий он, КДП Лемешев! Как дядька Фёдор, мамин двоюродный брат. Фронтовик, обозник. Прижали фашистские стервятники обоз, бомбят, почти со степью сравняли. Очухались обозники, кротовин друг к дружке понарыли. Так-то весельше помирать: на миру, как говорится… Башку нельзя поднять – сразу трассирующие стригают. Сутки так-то, другие… Целая вечность!.. Речка-степнушка – рукой подать, а ровно за тридевять земель. Все, кто к ней в гости ладились водицы испить, – не небесах загостились. Другие за счёт лошадушек держались: кровь у убиенных пили. Кто кровососить не мог – из пузырей мочевых. А этот, чистоплюй из анекдота! Ползёт по Африке, загибается от жажды. Машина тормозит, люди с водой к нему бегут. А он: «А вода кипячёная?» С-суконка!.. Опять Венерка со своим ведром приблазнилась. Сюда, сюда, Венерочка!.. Нет, к Посейдону в Адмиральский сквер потащила. Скверная девчонка!.. Засыхает морской бог. Там руководители кукольно-скульптурной студии прохлаждаются. Светка Доком Базылева навеличивает. Мороженое вкушают… На острове ни росинки по утрам. Может, иней выпадет – всю скалу бы вылизал!.. Скоро, скоро ветры северных румбов засвищут! Пурга закружит – освежающая для русской души. Ураганные вихри со снежной пылью. «Морозной пылью серебрится его бобровый воротник…» Не надышишься, не напьёшься!.. В низинах  сугробы намётаны. Э-эх, нырнуть бы в сугробчик, да после жаркой баньки! Хлестануть на каменку ковшик кваса! Да самому бы – жбанчик кваску!.. «Пить-пить-пить!..» – «Ах, это ты, абориген? Скушал травку? И лишайник тоже?!.. Пить хочешь? Вон же вода! Целое море! Пей не хочу!.. Нет, браток, нельзя! Да ты и сам знаешь. А то бы уже давно вусмерть налакался. Бог в тебя эти спасительные знания вложил, этот строгий запрет и страх. Человеку трудней с соблазном бороться. Иной знает, что нельзя, а лезет и гибнет. А ты молодец, стойкий!» Взял в руки лемминга – то бишь, мыша! Но у него нет голого, розового, омерзительного хвоста-хлыста. Этот – пушок. Симпатичный. Копытки забавные. К зиме сготовился, по снегу бегать. Стало быть, вот-вот холода нагрянут! Худо бедняжке: пить хочет, и голодно. Вот и прибежал к человеку. Вдвоём они на острове. Неужто не ступала ещё здесь нога человека? Не может быть! Такой пляж!.. Оставил лемминга у бивака, пошёл по песчаной косе, бормоча: «Такой пляж! Не может быть!..»

– Такой пляж!.. – повторил вслух Аркадий, внезапно проснувшись.

Брезжило утро. После нагретого лежбища знобко поёжился. Не снимая бушлат, поставил вертикально лодку-маяк, из дыр которой торчали пуки водорослей. Загребая песок ногами, принялся бороздить пляж: а вдруг наткнётся на пластиковую бутылку, тетрапак или полиэтиленовый мешок! Даже этот мусор сгодится для конденсации воды. Хвост за реактивным самолётом тянется –  конденсационный. Водяной пар при сгорании топлива – конденсируется. Вот это – мысль!  Полторашку обрезать до плечиков острой галькой, набрать обрез морской водицы, сунуть его в мешок и завязать. Солнце ещё жаркое, нагреет это опреснительное устройство. Вода начнёт испаряться, пар оседать на стенках мешка, и капелька за капелькой будет стекать вниз.

Кругами колесил, вдоль и поперёк не единожды обшарил песчаную косу. Никакого мусора! Ни бумажки. Дикий пляж. Дикий берег. Дикий остров!.. И сам одичал. Оголодал за три дня. Обезвоженный. Доходяга. Бушлат болтается, как на пугале огородном. Лохмы волос на чучеле. Щетина чешется, раздражает. Шкиперка намечается. Морской волк, якорь в лоб!..

Нахлобучил на лодку бушлат. Одно пугало краше другого! Вот и отпугивает честной народ.

Уселся на валун. Море без берегов; нынче и без горизонта, в сизой дымке. Будто бесконечное ожидание. Да, Аркадий уже болел ожиданием и тяжко переносил его. Время ползло всё медленнее и медленнее… И море с ним было заодно. Разгладить бы его морщины, чтобы по нему, как посуху, пойти… Пробовал у оморочки дыры водорослями заткнуть. Заморочился. Пробоины – голова пролезет. Вплавь ринуться куда глаза глядят?.. Слабость, головокружение. Во рту сушняк, будто саксаул. Вот голгофина! Вода рядом, плещется, плюхается; шипит, как шампанское!.. Так и манит! Охладить бы в ней горячечное воображение, поплескаться, освежиться!.. Нет, не удержаться. Только сунься, хлебнёшь – и весь океан вылакаешь!..

Он, Аркадий Лемешев, – человек-вода. Две трети в нём –H2O. Земля – планета-вода. Три четверти её поверхности – H2O. А для питья годится только три процента. Вот и страдает человек-вода на планете-воде – от жажды! В литре морской воды – сорок граммов соли. В сутки человек может переварить двадцать граммов. Если изрядно хлебнуть морской водицы, почкам придётся работать на износ. Эта вода насыщенна металлами, сульфатами, хлоридами. Сульфат натрия действует как сильнейшее слабительное и ещё больше обезвоживает организм. Растворить все эти вредные вещества может только пресная вода, с ней они и выводятся. Она выкачивается из тканей, её всё меньше и меньше. Клетки засоряются. При обезвоживании происходит их отравление ядами. Человек сходит с ума и умирает в страшных мучениях.

Бр-р!.. Потому мудрые нивхи из «Пегого пса» предпочли утонуть, а не корчиться в муках.

Аркадий уже не мог смотреть на воду. Укрепил сигнальное сооружение. Бушлат набил высохшими водорослями, да так туго, что он, сидя на носу лодки, растопырил рукава. Крутой мариман! Ещё не потерял присутствие духа, Лемешев! Что ж, надежда умирает последней…

С такой же верой один смельчак, схожий по духу с Конюховым, в одиночку пересекал на паруснике Атлантику. Напоролся на рифы, долго возился с лодкой, подшаманил, поднял паруса. А вода и еда закончились. Выживал, ловя рыбу. Она и пища, и питьё. Но жажда мучила. Придумал пресс, выжимал из рыбы влагу. Её, конечно, не хватало. Осторожно, помаленьку начал пить морскую воду. Организм обезвоживался… К концу путешествия за два месяца мореход похудел на двадцать килограммов!..

Стало быть, ежедневные малые порцайки морской воды могут и не убить. Но если есть хоть немного пресной водички. А где её взять?.. Держись, лемех, – плужная крепь! А лемешина?.. Проплешина в лугах. Кругом сочные травы, брызжущие росой. Купайся в них, хватай ртом серебряные брызги; пригоршнями пей прохладную, росную воду!.. Луга кругом – и лемешина, плешь, солончак… Ещё словцо, отдалённо схожее: лемм. Теорема, необходимая только для доказательства другой теоремы. Для какой же теоремы послужит он, Лемешев, – плешина солончаковая в луговине? И послужит ли? Понадобится ли кому? Пока же ничего доброго, достойного не совершил. Обсевок в поле. Исповедь – очная ставка с  совестью… Память о матушке истончилась и к отцу сыновняя тяга. От Светланы пугливо отстранился из-за её параличной матери: медбрат, что ли? Детишек кружковских бросил, слабак! «Оборону Севастополя» не завершил. Последние мазки остались. Может, из-за них Господь даёт силы держать оборону за жизнь здесь, на мёртвом острове? Чтобы вернулся на материк, закончил работу. И продолжил писать картину жизни. Уже более достойно. Господь всё делает во благо. Так и святитель Иоанн Златоуст поучает: «Случилось плохое, благословляй Бога, и плохое прекратится. Случилось хорошее, благословляй Бога, и хорошее останется». Стало быть, всё, что ни есть, – всё к лучшему! И у последнего из леммингов наверняка какое-то предназначение. Двое на острове: Лемешев и лемминг. Тоже сродство в звучании. Ишь, родня, во сне прибежал. Пить захотел. Да-а, браток, близок локоть, как говорится, да не укусишь. Не укусишь… И голод костлявой рукой грозится… Скрылся кулачишко, солнечным туманцем заслоились воспоминания…

В училище из отдела культуры заявка пришла на оформление сельского клуба к Новому году. Сколотили бригаду «Ух!» – квартет. Во главе с матёрым халтурщиком. Тот в своих халтурах использовал допотопный училищный эпидиаскоп. В стародавние времена на уроках истории искусства в него вставляли открытки с репродукциями картин, и он проецировал их на стену. Испытанный в халтурах проектор получил боевое имя «Катюша».  С «Катюшей» летучий отряд за два дня справился с новогодним оформлением клуба. Щедрые селяне вознаградили лихих художников – ведром яиц! Вся общага пропахла глазуньей, сырыми яйцами кокались, скорлупки хрустели под ногами… Э-эх!.. Сейчас бы Аркадий от души пококался!..

В ясном небе тучи появились, начали сгущаться. Померкло солнце, скрылось. В морском ультрамарине побежали белые барашки, ринулась отара, вспенились буруны. Послышались раскаты грома. Плотная, тёплая волна низового воздуха устремилась вверх.

Аркадий запрокинул голову в ожидании первых капель… Рождаясь в высоких слоях атмосферы, капельки испарялись в тёплой воздушной массе.

Гремел гром. Внутри туч змеились молнии, не достигая земли. Не достигал её и дождь. Сухая гроза.

Во чреве чернильной тучи сверкнуло, полыхнуло, и из него вырвался слепящий ветвистый ствол.

Пламя взнялось на месте лодки с бушлатом. Трещал костёр. Но Аркадий лежал ничком на песке в бездыханной тишине. Сил у него, обезвоженного, не осталось. Надежда умирает последней. Но и она умерла. Холодом повеяло. А он – без бушлата, без лодочной крыши над головой. Это конец!..

Свист пронзил тишину Аркадия. Младенчик захныкал, заплакал. Кто-то побежал по спине. В башмачках. Захрюкал. Это леммус топотит в копытцах! Прибежал! На миру, как говорится…

Всё смолкло.

Шаги по песку. Аркадия начали приподнимать.

– Он чуть живой.

– Из последних сил костёр зажёг – сигнал бедствия.

– Воду понемножку вливай. Небольшими глотками.

– Вик, давай свои сосачки. Воду подсластить надо. С глюкозой быстрее оклемается.

– Смотри, смотри, Макс! Хомячок ручной. Какой миленький! Тоже пить хочет!

 

 

 

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.