Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 22 (июль 2005)» Культура-мультура» Бытие феноменов must go on (сборник шнягорассказов)

Бытие феноменов must go on (сборник шнягорассказов)

Кудряшов Иван 

бытие феноменов must go on

сборник шнягорассказов

 

Шнягорассказ №1

ОН, ОНА, ОНИ

или, Как не надо писать прозу.

Вот видишь как я сделал, так делать не надо…

из речи одного не то столяра, не то кретина

 

Очевидность, в которую на самом деле входит всякий опыт … может иметь большую или меньшую степень совершенства

Эдмунд Гуссерль «Картезианские размышления»

Когда он это делает он сопит. Еще в детстве ему сломали нос. И после такой встречи с объективной реальностью он редко когда не издавал этот протяжный шумный звук. Теперь он бухгалтер. И потомственный филателист. У него своя квартира на проспекте Клары Цеткин. И геморрой.

Он всегда сопел делая это. Зимой шел снег. Он шел на работу. Иногда наоборот. Вечерами шли сериалы. Шел високосный год. И шли его годы. Его прабабка говорила. А дед был филателист, как и бабка – конозаводчица. Отец числился украинцем, мать работала в школе. Алгебра, Арифметика, Начала Анализа, Асимптота, Алгоритм, Аппроксимация – неполный перечень его любимых тогда слов. Только марки – жаль, были с космонавтами.

Он сопит и делает. Делает и сопит. Его рабочий орган возбужден и крепок. Он внедряется скользя. Подчиняет материал, заполняет лакуны. Богатый опыт – его помощник. Сам процесс несмотря на всю свою трудоемкость всегда был ему приятен, а уж итог. О, Тот повергал его в ни с чем не сравнимое внутреннее восхищение.

Он продолжал сопеть. Его пальцы привычно бегали по выпуклостям, а глаза хищно извлекали результат. Он работал не щадя себя. Он оперировал сутью мироздания. В такие моменты он – демиург. Утром бывало его тело восставало против содеянного вчера. Но человек облеченный волей и квартальным планом – не раб своей телесности.

И вот он закончил сопеть. Его ум стал будто сникшая плоть. Годовой отчет был готов.

Она пахнет жасмином и сельдью пряного посола, живет одна, познает словесность и свое тело, ведет дневник и иногда себя странно, любит вальсы и легко усваиваемые моральки, ее бытие похоже на крыло стрекозы, ее смерть должно быть одевается в бирюзу.

Она говорит – жизнь циклична, и знает, это плеоназм, но ей и в голову не придет, а тем более в иную часть тела мысль о том, что это давно не ново, не интересно, и не вполне так, ее занимают списки, реестры, любые регулярные записи – они добавляют в ее жизнь порядка, она так решила.

Она пишет в тетради с обложкой лимонного цвета свои маленькие события: первого – тело сообщило о себе расстроенным желудком, второго прошел повтор вчерашнего, а пятого по утру волосы оказались до неприличия сухими, драматизм нарастал, седьмого случился легкий тик, а десятого фатальные страдания достигли своего апофеоза – сломался ноготь на безымянном пальце левой руки, и слезы беззлобной обиды душили ее и содрогали, тринадцатое как всегда подтвердило ее тезис – словно по расписанию к ней прилетел красный дракон, в эти дни она чувствовала себя всегда чуть менее личностью, чем обычно, тем более что неизбежно напрашивались сравнения с рекламными девицами озабоченными пятнами и комфортом, спустя неделю пресловутый орган вновь напомнил о себе, он взывал к вниманию, двадцать четвертого она порадовалась душем, к иным возможностям она почти не прибегала, она отнюдь не верила в почерневшие от подсвечника губы, просто ее душа не лежала к рукоделию, двадцать пятого сон встревожил ее так, что отвердевшая грудь стала помехой к дальнейшему засыпанию, и в последующие пару ночей ночное марево как будто бы устроило приливы в ней, жар медленно двигался с головы все ниже и куда-то вглубь и этот жгучий прибой что-то настойчиво шептал, там где еще пылала плоть и пробегали зябкие мурашки, но ей казалось будто не хватает особой чуткости, чтобы услышать это слово, она не знала, что есть нечто яснее слов, а двадцать восьмого взошла молодая луна.

Они понимали друг друга с полуслова. Она читала по глазам и в уголках губ, он – все больше книги, о том как иногда спешат часы и том, что слышат цветы, о тех, кто трогал небо и тех, кому все это снится. Их история была банальна как роман конца девятнадцатого, лишь ее возраст вносил какую-то свежесть. Но отнюдь не новизну. Он – социопат и мазохист, она впрочем тоже стукнутая. А вокруг не то жизня, не то шизня: Стук в висках, чей-то непростительный Гейм Овер, всеобщая полезность, незнакомый сон, губасто-пьяный тракторист, рассыпная благодать, снова шапка Мономаха, доверчивость коровьих глаз, суровый контур по ночам и дядя с проблесками смысла, а также жажда рвать и черпать, наука робких замечаний, зачем-трагедия опять случилась у соседского парнишки, и самки из резерва, и силикон до блевоты, а диктор слово позабыл и где-то утром выпал снег. Их глаза все это видели, но мимо - они понимали друг друга.

Они ведут себя человечно, но куда неизвестно. Она – угловатая, интенсивная, с надрывом, но без страсти, курит и не пьет, иногда берет, иногда нет, напевает Мэнсона, улыбается полоской стали, должно быть Дева, ну в крайнем случае – просто зануда; родители в Твери, деньги под подушкой, колечко в брови. Он: по работе – сторож, по образованию – агроном, по развитию – физрук, по призванию – гомеопат, в душе – октябренок; по обыкновению зол, пришиблен, тощ и невероятно музыкален, пьет и часто, дает, но не помнит, по ночам лишь очень ярко вспоминает прошлогодние тревоги и чужие языки, само собой он окончил спецшколу. Они отличная пара.

 

 

Шнягорассказ №2

 

На улице кто-то орал, что он-де читал всего Гегеля, народ смущенно обходил забулдыгу, некоторые бросали деньги, но близко все равно не походили – а вдруг укусит?!

Максим сидел у окна и размышлял о своей наследственности – процент сумасшедших повесившихся на собственном генеалогическом древе был не очень велик, но шокирующими странностями мог похвастаться чуть ли не каждый. Взять хотя бы отчима по дедовской линии. А вообще чего его брать, лучше взять его племянницу, взять силой, с матами, с криками «йух-ху!!», в пьяном угаре, разрывая в клочья эти долбанные рюшечки и кружева, клацая зубами от истомы и вонзая… черт, я же не о том. Ну тогда к примеру, вспомним Максову бабку – дьявол, да кто ее, суку старую, щас вспомнит?! Вот мать все помнят – та бывало устраивала благотворительные акции, давала всему подъезду, ну кроме, конечно, тринадцатой (суеверная была как никак, да и по церквям щастать будь здоров). А еще был брат – но тот вообще мудозвон, про него и писать то стрёмно, потому лучше я напишу про друга Макса – Василия, он хотя друг, а не родня, но раз уж зашел разговор про идиотов, то этот экземпляр обойти никак нельзя. Вася он работал кондуктором (а все знают что нет более скорого пути к мизантропии, чем такая работенка), но людей все же любил, да так, что спал на толчке, а всю зарплату раздавал матерям-одиночкам. Такой вот ценный кадр, как говаривал в свое время Тарковский, хотя и не по этому поводу. Ну и нельзя обделить вниманием двоюродного дядю из славного семейства – этот все по феноменам прибивался, однажды дело было: привел домой бабу, ну дабы отсократировать естественно, интенция уже стояла почти вертикально… и тут такой казус она не будь дура, в миг оценила интерьер и посредством чистой эйдетической интуиции осознала, что хозяин квартиры мало того что лузер и философ, так еще и без денег. А он потом рассказывал всем: «Не то что бы я обиделся на то, что она назвала меня сопляком, говнюком и мудаком, удручает другое – она и вправду так думает…».

Максим – не был мастурбатором родовых страданий, подобные мысли пришли к нему не невзначай. Всю прошлую ночь его сначала тиранил школьный учитель математки (не случайная описка, подумалось ему, особенно в свете того, что сейчас будет сказано), а затем во второй серии сна объявилась кузина и стала его насиловать. Все это неспроста – думал он, к тому же его осенило, что у него нет кузины. Вот так твою мать – грязно выругался он, не зная что в этот момент матюгался совсем не он, а его речевой автоматизм, заимствовавший это выражение у соседка по коммуналке из седьмой.

Он продолжал прогибать своей жопой подоконник, но теперь его взор был устремлен внутрь комнаты. На полу было постелено, стало быть Максим все же был не один, но кто с ним был – шизанутый математик или мертвая кузина? Да, нет, скорее он снова дрючил свою соседку из двенадцатой, ну в крайнем случае из шестнадцатой (разница между ними отнюдь не исчислялась разницей от «16 минус 12», разница между ними составляла целых 28 лет). Из кухни послышались шаги – вошла она. Говорят, что Человек – это война, если так, то Маша была первой мировой. Такая же позиционная, затяжная и не понять зачем. Такая же окопная, с применением колючки,  газов и пулеметов Максим. Максим ее любил, но не всю и не всегда. «НЕ всю» ограничивалось одним лишь влажным органом, а «Не всегда» – вечерами, когда у него были деньги на бутыль паленки (покупали как обычно в десятой).

За стеной кто-то беседовал на странный манер: А Бог?! – Бог уехал в Саратов…

Под почти отклеившимися желтовато-полосато-стремными обоями тараканы устроили бега.

Максим вдруг осознал, что весь предыдущий текст, как и его жизнь строились как-то коряво и не так. Он уже продумал план: сейчас негодуя и приговаривая «на хуй блядь, на хуй блядь» он схватит нож, спустится во вторую, зарежет беззубого старика, что вечно смеется, обуется в его штиблеты и пойдет на юго-запад, чтобы быть нормальным человеком, и больше никому и никогда… МАКС! – тут произошел сбой, его выбросило снова в комуналку, фантазия была разрушена вирусом чьего-то вопля. Он с ненавистью посмотрел на исторгнувшую громкие звуки. Погоди, я еще проникну в твой внутренний мир, сука ты эдакая – подумал он хрустя зубами. Но вместо этого Максим пошел на работу. А там был пьяный прожектер, он уронил свой тубус прямо на то, что звалось до того черепной коробкой Макса. Потом это уже никак не называлось из чего ясно, что он умер. Так и не сбылись мечты о штиблетах.

А в газетах потом писали, что в районе Саратова из облаков на небе кто-то волосатой рукой показывал кукиши.

 

Шнягорассказ №3

О малом (или 794 лишних слова).

 

Выходя утром из дома (дом был старый покосившийся, несмотря на то, что кирпичный, а сам кирпич когда-то обжигавший глаз своим революционно-рдяным цветом стал бурым, кое-где зеленым от плесени, кое-где черным – незнамо от чего, в общем теперь он отнюдь не привлекал взгляд своей яркой окраской, напротив облаченный временем в маскхалат ветхости он тихо скрывался среди чахлой флоры своего микрорайона; история строения также занимательна, как и его внешний вид: само здание было спроектировано и предложено к постройке еще до войны, но суть да дело, короче построили его только к 47му, работали сначала военнопленные, в основном японцы, а затем доделывали бригады нахлынувших с периферии молодых активистов, говорят за соблюдением ТБ в те годы не следили, бывало кого кирпичом, кого лопатой зашибет, иных дизентерия покосит, бывали и самоубийства, короче жмуриков будь здоров, а куда их – так вот старожилы, когда напьются или просто сидят кости греют на лавках, иногда рассказывают, что не то в фундаменте, не то в стенах – полно замурованных трупов; ну а ныне у дома бытие строится куда как прозаичнее – уж с десяток лет он не знает ни горячей воды, ни спокойных жильцов, причем контингент в основе – работяги с соседних заводов – маслобойного и асбестотехнического, их даже внешне легко определить: те, что кругломорды, веселы, ругаются матом, частенько пьют и устраивают мордобой – это маслобойники; а те, что с асбеста – серьезны, хмуры, нередко тощи, завсегда кашляют и дымят самосадом, напиваясь, обычно плачутся или вешаются), он (он был «юный пиздюк», по местной классификации работяг, его туда отнесли скорее не из злобы сколько за растрепайство волос и раздолбайство поведенья, сам же себя он считал свободным художником и не беда, что он ничего пока еще не изобразил или создал, он был выше этого всего, ибо его талант над всякой применимостью и в этом ему виделось особое только ему присущее мировидение; в данный момент он по обыкновению не был трезв, да он пил, быть может даже часто, ну и что, Христос тоже пил, но ему ведь никто в упрек этого не ставит, и Бетховен с Мусорским заливали за шиворот будь здоров, так что ничего особенного, тем более, что в отличие от окружавших пролетариев, он не бездумно глушил себя водкой, напротив он вполне сознательно таким образом глушил окружающий мир, дабы остаться наедине с собой, со своим внутренним миром, среди этого шумного колхоза, а еще он любил сидеть по ночам, у прикрытого окна, всматриваться в ночь, потягивать горький чаек, можно бы и сладкий, да где ж денежек на сахарок найти, потому горький чай, звездное небо, подруга луна и мир воображения: мысли, проекты, видения уже готовых картин в темном небе, ну и конечно подруги Мусагета – особенно его любили Евтерпа и Мельпомена – они бывали часто с ним, дарили воздушные поцелуи, вились вокруг, устраивали стриптиз, разоблачались, стыдливо демонстрировали бедра, груди…, затем он просыпался, и как во всякое утро, а это не исключение, был вынужден тащиться на работу, работа же была нудная, унижающая всякое, тем более человеческое достоинство – он убирал кабинеты, а потом часами сидел в подсобке и лишь наблюдал как люди посещают туалет напротив, он бы уже давно свихнулся, но… хотя кто знает, ведь самое страшное-то в том, что сойдешь с ума, а сам-то не заметишь и будешь дальше ходить и думать, что нормален, даже не заметишь что посторонние шарахаются, не услышишь шепотков за спиной «двинулся-двинулся…», жутко черт возьми) на миг остановился и будто бы задумался (ход мыслей по традиции был сумбурен: думалось все больше – на мотив из трех русских тем: Что же делать, как быть и кто виноват? По сути открыты были все пути, но что толку, ведь можно орать в форточку что все – пидорасы, можно даже письки оттуда показывать, но мы же все понимаем, что это истерический происшественнинг, а отнюдь не самореализация собственных потенций, хотя признаемся, даже такое дано не каждому; можно сидеть всю ночь напролет тасовать долбаный солитер - этот карточный такой же паразит, как и его органический тезка, дуть квас, сочинять стишки, пиздя рифмы с радио, опухать по утрам и потом весь день ходить с полуприкрытыми глазами, с полуоткрытым ртом, где-то в прихожей сна, пресмыкаться, осклабясь перед отвернувшимся начальством, можно мечтать о девушке, что гуляет в прозрачном неглиже, готовит ваш любимый гоголь-моголь и умело управляется с флейтой, а также схожими частями вашего тела, но при этом все чаще встречаться лишь со шмарами, что не против после восьмой бутылки, уже не против чего угодно, как вариант есть еще – онаново рукомесло, можно даже рвануть в Бейрут в тренировочный лагерь наемников, обзавестись поясом шахида и расстаться с крайней плотью, бросить пить по примеру Магомета и вскоре окрасить своими ошметками, вперемешку с чужими какой-нибудь торговый центр в Чикаго – но все это до охуенного злобного скрежета мозгов и зубов однообразно, все это банально и повторимо, все это уже было и как бы жутко в итоге не выглядело ничто из этого, либо чего-либо другого никогда не заставит ИХ ВСЕХ понять насколько я все это НЕНАВИЖУ, насколько силен мой ПРОТЕСТ, насколько я, блядь, ебал эту жизнь, потому, что она не то, что я Хочу) и продолжил свой путь в сторону остановки трамвая.

 

Шнягорассказ №4

 Феноменология трупа

MESSAGE

From: TRYP

For: You

Subject: My story

Прощу заранее прощения за то что сей информационный мусор побеспокоил ваш почтовый ящик. Вы вряд ли знали меня, и уж тем более не факт что поймете прочитав нижеизложенные спутанные словеса, вы даже можете заподозрить меня в моральной нечистоплотности – дескать я тут втираясь в доверие впариваю вам втихушку трояна или вирус. Но проблема вся в том, что я уже ничего не хочу.

Далее я просто представил несколько комковатый текст составленный из осколков моих дневниковых записей. Однако вы вольны пренебречь и моей жизнью и моей личностью – мне это не в новинку станет. Где delete думаю помните.

Слово берет Тот, кого уже Нет и он молвит:

Если бы Смертью звалось только последнее закрытие глаз с постепенным превращением в удобрение и за этим бы ничего более не стояло, то я думаю у человека бы она никогда не вызвала столь яркую ответную реакцию – в творчестве, страхе, чувствах. Смерть присутствует везде. Ее лики многобразны. Мертвецы никуда не уходят, они остаются в нашем мире, всякий по-своему. Иногда быть может для этого и не нужны привычные декорации «реанимация - гроб дома на столе - кладбище».

Меня не касается – в этой жизни редко проходит. Меня не обошло также. С какого-то момента я вдруг понял, что умер для всех, умер как человек, если и был им когда-то – теперь я был его прошлым бытием, его органическим наследником – трупом. Это не было открытием с криками «Эврика» или полным первобытного ужаса откровением, но сама реакция близкая к безразличию (обида все же свойственна и мертвецам) похоже еще более говорила в пользу этой версии. Страх и желание жить приходят только к живым, трупам остаются отчаянье и бесконечная тоска по жизни.

...

Началось все с того, что люди стали считать меня странным. Отказ от алкоголя и увлечение непопулярными книжками только усилили эту тенденцию. Быть может я просто не изжил комплекс подростка, пытающегося быть оригинальным собой. Что ж это вполне правдоподобно – у некоторых переходный период затягивался на всю жизнь. Особенно у меня. Ведь я и пожить-то не успел.

Потом меня перестали «считать странным», потому как уже я странным и был. Это стало ясно как дважды два, т.е. всякому тупому недоумку доучившемуся до 3го класса и постигшему азы арифметики.

Я растерял тех, что звались друзьями.

Затем меня бросила девушка.

И новая не появилась.

Я стал никому не нужен. Даже не лузером – лузер это член небольшой непризнанной кучки потерпевших неудачу, я перестал быть человеком, ибо более никто не признавал меня таковым. Трагедии собственно я в этом не вижу: бывало и раньше, что на меня хуй забивали, но в этот раз похоже забили насмерть. Жаль. Впрочем могла бы получиться интересная серия передач на ТВ – «Забитые хуем насмерть».

Сперва была апатичная депрессия, а не паника отнюдь. Затем я начал что-то предпринимать. Если в медицинских терминах есть понятие «пред-агония», то это скорее агония «пост-».

В то время была одна знакомая у меня, еще в начале нашего знакомства она мне строила глазки и что-то такое обещала своими жестами. Но в силу давнего знакомства сказать – мол давай дружить или там let’s fuck я не мог, пока все ограничивалось встречами под масками друзей-знакомцев. «Пока» затянулось: она меня неявно посылала, а я все ходил и ходил, рискуя однажды возвращаясь как всегда поздно домой огрестись проблемами. Потом дорисковался. Еще не будучи окончательно ушедшим из живых я уже познал тленность и бренность и главное болезненность тела мово

Еще я пытался познакомиться на улице – меня посылали, либо практически сразу называли отнюдь не посильную мне цену. Более того посетив так называемые «рыбные места», т.е. места съема, я вдруг понял, что большинство этих якобы не заинтересованно гуляющих группок мужеского и женского полу – такие же полутрупы как и я. Они еще меньше могли дать моей недо-жизни и еще сильнее желали испить ее остатки.

Онанизм – не давал облегчения, напротив лишь разжигал костер страсти – претворявшейся в самоиспепеляющей рефлексии и жуткой тоске по другим, по их глазам, голосам, телам. Вариантов не осталось.

Я не был никогда великим и потому проводил большую часть жизни в одиночестве, став окончательно холостым и странным – я понял вокруг меня уже более не будет никогда людей. Сначала была мысль, потом пришли доказательства из реала.

….

Словно ощущая как из меня протекает душа, как тихо испаряется мое «я», сам я напротив стал все чаще и чаще, с маниакальной настойчивостью и парнойяльной повторяемостью употреблять эту последнюю никчемную букву. Наверное трупы (но полутрупы это точно) – законченные эгоцентрики. По привычке.

Я бесился, смеялся, шутил и плакал, материл небеса, раздражался и срывал зло на беззащитных предметах – я стал неуравновешенным уебком. Это тоже не добавляет счастья. А жизни подавно.

Я судорожно хватался за окоченевающие части себя – то начинал выдраивать свой внешний облик, то тренировал тело, изучал психологию, испрашивал советы, неумело молился всем богам и все в таком духе – ничто не давало результатов, тем более скорых и это вело к тому что я поочередно все это бросал. Спасение прошло мимо. Ошиблось подъездом. Стучалось не в ту дверь. Я же метался в затхлых коридорах кафкианского сознания, последний свет, нехотя просачивавшийся из замочных скважин тихо гас.

Вот я сейчас пишу это, в моем доме, есть комната, где все готово – сцена, реквизит. Я уже давно понял, что люди покупаются лишь на дешевые эффекты и пока я не разыграю это нелепое расставание с тем чего я не имею никто не поверит что я мертвец. Но все-таки должны же быть доводы в пользу моей правоты еще до веревки?

Откуда проистекает история всякого трупа, иначе – каковы его начальные признаки, по коим мы безоговорочно отмечаем начало бытия трупа, т.е. бытия кого-то трупом? В данном вопросе мы отчетливо встречаем спор – что первично физика или метафизика? Медики, делающие упор на физику, явственно констатируют что начало трупа есть остановка сердца и деятельности головного мозга, а потом последующая гадость как-то окоченение, пятна, разложение.

Но метафизика, она не после, она скорее параллельно и над. А стало быть наличествует в мире своего рода изоморфизм миров, и лучшее орудие понимания тогда есть – похожесть. По аналогии что есть для «живого» (точнее самодвижущегося, но уже мертвого) трупа остановка сердца и мозга? – Быть может выключенность из людей, человек увы невозможен без глупой болтовни и желаний, а они невозможны без других. И потому лишившись общения, перестав быть объектом чужих желаний ты считай лишился кислорода. Ну а остальное – почти буквально повторяется.

И все же не оставляет меня вопрос: За что меня убили?

И зачем я сейчас убиваю себя, коли я столь мертв?…

 

Шнягорассказ №5

 

Поездка к шлюхам, ночь, забытый зонтик, два часа, такси

…ах, черт возьми, черт возьми, дружище, едем же скорее, откроем люк своей печурки полной слезных мокрот и вырвемся на волю, туда где темень вспышками шалит и фонари, и сыпью звезды, щелчок и запах супа, да строгий спуск, бетон, дверные ручки манят, пинок в фанеру – улица, свежо, как будто бы рассыпан где-то иней, на небе вновь ноктюрны Дебюсси, внутри меня валькирии полет, я полон жажды пить, испить до дна всех женщин тротуара, и криком выть и изливать, потом быть может дальше пописать, конечно же стихи, я ведь поэт, хотя и дуролом, мне говорили шизик, однако же поэт – ведь книга есть, зовется «письмами любимой собаке», ах что там, когда зеленая весны бумага треплется о чем-то, и в глазик газик бьет мочой своей лампады, как жить прекрасно, когда в кармане гонорар и друг идет насвистывая Грига, он славный малый, подлинный эстет, но тверд как свая, в общем он типичный туземец от кутюр, немного тоже пишет, с головой, хотя и прозу, и очень-очень извращен, of course не авангардист, но клоп, да это так, да что там, когда все десять пальцев, наполнены промискуитетом, вот ветр коснулся губ, пошарился в карманах, момент общенья с ним подобен оживленью, в огне окна пылает черная фигурка, бренчит какой-то мудозвон в тиши кустов, наверно мочит почву, вот вылезает из которой прошпект и дивные знаменья сулит нам яркий глаз неона, вот сиськи промелькнули, из форточки многолошадной колесницы, а друг уж кажет палец, мол вон они, вон там царит сестра Разврат, там продаются ноги, готовые к раздвижке, там рады каждому перверсу, коль не опасен он (мой друг, ты не опасен? Ответь на милость какую штуку ты наметил себе сегодня – быть может это троица толстушек или простейшая прочистка всяких труб и сопел соло?), там житель града этого – сомнамубла отверженный, осоловелый от охочи всегда отыщет временный покой средь шумных дур, там плещутся в утробах генофонды, там шрамы от убийств и жирный слой помады, и вот мы рядом, вот хозяин – усат, плечист и красноух, меня тревожит, нет постой, рукав задергался чужой рукой, а впрочем нет, бывают ляжки посочней, в машину, в номера и поскорей, ах, бля, включите свет, кого же трогаю губами, какое тело всунуто меж рук? ужель обман, подсунули вдруг сук, таких что в лобовой кидают страх, но нет печальный утлый красный камень, пылающий на кончике сигары мне высветил чудесный профиль, прекрасный как кардиограмма занятий сексом перед смертью – умеренно полна, рискована и вздернут нос, под тканью кружевная жесткость и рук обсидиановые глади, рельефная упругая резинка соска меня пленяет, мой друг теперь мурлычет словно кот, она внизу, наверно в рот берет, вот темный двор, древесная коробка, скрип, смех поднятий вверх, проломана ступень, и длань ноги там застревает, она виляет брючной жопой расшитой блестками как будто бы огнями посадочных полос, а нам навстречу идет другой клиент – обременен плебейской внешностью, подмышкой девочка цветастая, сама как мышь под его мышкой, гляжу, вот черт, что за напасть, подобно крысьему хвосту, коварным язычком змеи висит на ее желтой блузке пинковый ремень и это сочетанье мне думать дальше не дает, я потрясен, я каталептик в хлам рассыпанный, и неизбывностью греховной скольжу я в умственную спячку… … … … … … ого ты так умеешь, не зря был богом дан тебе сей органон, pathfinderом заблудшим скитаюсь по низинам, освобожденным от порока красных кружев, но ничего я не забыл, тем более тот плосконогий стол, на коем вспыхнули те первые мерцанья грядущего умопомраченья бесконечной плоти, я помню чудное введенье когда на мой садилась ты, как бесцеремонное виденье, рукой прочевшее мечты, целуй же бедрами своими и языком что знает сотни неб, вотри слюну очарованья в мой рот, прекрасна чернь небес, и слизистые вашей дамы, и скотский выкрик где-то за стеной, и запах падали живой, рассеянный в бардовых шторах, в которые стремлюсь о снова я, но вот пробило два, а скольких там пробил мой друг? да не досуг, спускаюсь вниз, и жадно втягиваю этот дым из свежих трав, машинной гари и сильфов ветреных рождающих желанья, вот вышел друг он сладко разукрашен бороздами любви чрез пахоту лица, мы вновь сползаем на проспект, в кармане гонорара нет, идем облизывая пол подошвами усталых ног, и в нижних этажах небесной ночлежки плеснул воды из окон кто-то наверно тоже из-под ног, мы мокнем и радуемся, сегодня день проливаний, и коли ссат на нас, то почему бы нам не тоже, вот стенка белая, она недолго будет помнить мой уринальный привет, лишь только если лунный свет подарит блески амальгамы этим пятнам, но какой ему резон? и все же тяжелее нет занятья чем высвободить то, что накопилось после драмы многих тел, то жжет, то тянет, то кислотно рвется вдаль, но мне не жаль, наводненный в своей одежде тяжкой я слушаю капель по носу, и перламутрово поющего в кустах дружка, он явно сбился, хотел исполнить лебедя, а получилась катя лель, шагать бы далее, да только вот откуда бы возьмись шепелявым шагом встречает на какой-то паскудный гаврик из Тамбова и хочет денег, словно мы не хочем, и достает нам слово за словом, такие грязные, вонючие, потасканные, словно искал он их на воказле, иль дали вместо сдачи в приемочной бутылок, да что ты хочешь тело с мозгом спекшимся в яблоко, ужель мы не избавимся от парафраза тяжелых губ и подбородка заимствованного у картошки, мой друг ревнив к эстетике лица, не долго думая достанет скоро орудие возмездья, пусть будет то не нож, а пилочка ногтей, но смерть от ней еще позорней для уличного люда, ну что ты внял собака, прокаженная мифом сыпным? а к черту все порывы, я комкаю пальцы и кидаю в лицо, учтиво тот падает, и уползает скрипя и грозя нам какими-то смежными обстоятельствами и гейской судьбиной, да к черту, давай поймаем авто-шахматиста и там будь что будет, коль пельмени прячутся от судеб, то что нам делать если только ах…

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.