Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 

Изобилие (рассказ)

Гундарин Михаил 

ИЗОБИЛИЕ

    Ich sih die liehte heide
In gruner varwe stan
Dar suln wir alle gehen
Die sumerzeit enphaben
______________________

Я вижу лес зеленый,
Весь залитый светом
Туда пойдем мы скоро,
Чтобы встретить лето.

 1.

 Эта газета называлась «ЗАКИЗБ». То есть, «За коммунистическое изобилие». Но так, не говорил, кажется, никто. Подписчики именовали свою районку не иначе как «бумажкой». (Примерно так:: «Слышь, Семеновна, бумажка-то была нынче? – Да нет еще, Петровна… А надо бы, вот сижу, жду…»). Свои  употребляли  аббревиатуру,  ударяя  ее последний слог. Финальная «Б» при этом  пропадала, «З» смягчалась, и получалась то ли некая неграмотная «закись», то ли настоятельное пожелание «закисить» кого-нибудь. Я бы сделал это с большим удовольствием – однако, куда там. Положим, обе дамы, входившие в регулярный состав редакции, мне  подмигивали как-то по особенному  - например, на юбилее у Главного, в саду под роскошными  яблонями, золотыми плодами  Гесперид. Но в  девятнадцать лет  я  всего такого побаивался. Напрасно! Впрочем, всерьез интересоваться мною им было недосуг. Одна, блондинка Лариса Петровна, как раз находилась в отпуске, помогала мужу-бригадиру строить дом (получился, я уверен, огромным, светлым, красивым). Поэтому  если и забегала в редакцию, то, как понимаю теперь, только глянуть на практиканта - меня. Другая, брюнетка  Вероника Матвеевна (понятно, обе сразу предложили называть их просто Лара и Вера), все время моталась по командировкам. Шутка ли, был август, вовсю шла уборочная, намолот зерновых ожидался рекордным. Вообще, такого благодатного лета и старожилы не могли припомнить. Значит, будет чем питаться фуражным коровам, будет что сдавать  в закрома Родины. Тем более в обстановке ускорения и оздоровления общественно-политической жизни. Не сидел на месте и наш Главный -  хмурый человек в черном пиджаке и кирзовых сапогах, при очках в проволочной оправе, двадцать пять лет отработавший учителем истории в  школе райцентра. Он  делал в день по несколько сот  километров  на райкомовском «газике», задние сидения которого, между прочим, были устланы шкурой  снежного барса   - добычей Первого секретаря, вряд ли законной. Раз в неделю Главный все на том же авто, содержащемся в безукоризненном состоянии, увозил приготовленные материалы в соседний райцентр, в типографию.  Наутро возвращался обратно.

Редакционная же машина  - темно-бордовая  (редчайший цвет!) Волга-ГАЗ 21, с настоящими хромированными деталями, попавшая в газету после списания из райкома, тому лет двадцать - была все время  в  ремонте. Пылилась и маслилась на машинном дворе среди сеялок и косилок, имевших невероятные, просто неземные, для меня, горожанина, формы. Стальные богомолы, стрекозы, кузнечики. Огромные, нелепые, крашеный красной «пожарной» краской. Все они необратимо изуродованы  родовой травмой, потому совершать хоть какие-нибудь целенаправленные действия не в состоянии. Потому и спрятаны от глаз людских.

Наш шофер, дядя Коля, украшением которого был полный рот золотых зубов, да вытатуированные на пальцах многочисленные перстни, все рабочее время проводил, сидя на редакционном крыльце и лениво, как бы сомнамбулически, щелкая семечки. Его рубаха, некогда ярко-красная, а ныне выгорешая до неявной розоватости, была расстегнута до пупа, обнажая растущие откуда-то снизу колокольни с куполами. Из-под замасленной кепки  вились жесткие, подобные металлической стружке, кудри какого-то вороного, цыганского отлива. Редкая седина, мелькавшая в них (все-таки дяде Коле было под пятьдесят), придавала водителю несуществующей машины благородный, какой-то флибустьерский вид. Пожалуй, это были стружки очень и очень благородного металла! Какой-то вороненой платины, если бы такая существовала. Видимо, вот за  это, думал я не без зависти, и любят женщины.

Дядя Коля напевал одну и ту же песню, вернее строчку из нее, через раз то ли перевирая, то ли изменяя для забавы слова. Один вариант гласил:

Думал Беня, заибеня…

Другой, извлекающий неведомого Беню из числа имеющих дар речи, пелся так:

Думал: «Беню заибеню»…

Потом все повторялось

В общем, никого в пыльной редакции кроме нас  с дядей Колей не бывало целыми днями. На меня ложился нелегкий груз разговоров с посетителями, ответов на письма трудящихся, а также работа по правке текстов, которые наскоро забрасывали  на машинку Вероника Матвеевна и Главный. Машинистка, худая, коротко стриженная сорокалетняя жена начальника районной милиции, приходила дважды в неделю. Сказать мне о ней просто нечего  - она на меня даже не глядела, молча протягивая руку с красивым кольцом за необходимыми материалами. Отличало ее  именно это массивное  кольцо старинной работы с большим камнем. Настоящий изумруд,  сказала мне Лариса Петровна не без зависти, наследство прабабки-дворянки, долго  не надевала, вот только с перестройкой осмелела.

Приходила еще и корректор,  со странной походкой, ковыляла, вроде бы хромая сразу  на обе ноги, к своему столу… Ну да  о ней разговор особый. Пока обо мне. Я оказался в этом райцентре Т. случайно.  Практикантом  при этом именовался совершенно напрасно, свою журфаковскую практику отработав совсем в другом месте, в Смоленске. Там  и случилась со мной неприятна, загадочная история, которая погнала через всю страну, на родину. И еще дальше, вот сюда, почти наугад.

- Значит, журфак МГУ… Москвич. - сказал Главный, задумчиво поглядев на мой студенческий, потом снова на меня, поверх очков. И улыбнулся.  – Неожиданно, но очень приятно. Я, знаете, после школы тоже мечтал поступить. В этот дом на Ленинских горах, как тогда пели. Да вот не решился – в Барнаульском пединституте отучился. А вас, ваше «хождение в народ», тягу к истокам я очень и очень понимаю. И приветствую.

Я, растроганный таким приемом,  поспешил его заверить, что, хотя действительно учусь на московском журфаке, не имеющем, правда, никакого отношения к дому из песни  -  в ней идет речь о Дворце пионеров, но сам-то родом из столицы края,  города Барнаула, куда и намереваюсь вернуться буквально через два года. То есть, рвать корни и не думал. Неожиданно Главный замкнулся, помрачнел и с тех пор со мной, кроме как по делу, не сказал и пары слов. Только позже я понял – он боялся, что я буду претендовать на его место! Для того, дескать и прибыл, направляемый его врагами. Прежде всего – Первым секретарем райкома, с которым у Главного были свои счеты, и «газик» с барсом тот давал исключительно, чтобы подчеркнуть свое превосходство. Главный злился, но машину брал, для дела жертвуя всем. Увы,  польстится на  пост руководителя «Закиси» я был способен еще меньше, чем  на очень соблазнительные, как припоминаю, прелести Веры и Лары. 

В глубине души я рассчитывал, что смогу блистать в Т., ничего для этого не предпринимая.  Уже благодаря своему столичному статусу. Не тут-то было. Впрочем, сам был виноват – в клуб на танцы не ходил, вечером мимо нескольких домов, где собирались местные девицы на вечорки, не прогуливался. Робел, что ли. Или вернее вот: не чувствовал себя соответствующим положению. Боялся, то есть, уронить честь факультета. Опять не то, какое дело мне до факультета! Я и не любил его никогда.

Да, он занимал ампирное здание, симпатичное, но безобразно перестроенное и даже переименованное изнутри. Вот клуб в Т., отдаленная родня московскому сооружению, был действительно очень красив,  только стоял не на месте  – средь пыльной площади, с побитым тракторами асфальтом, поблизости от убогого гипсового мемориала и статуи Ленина в натуральную величину. Уродливой,  крашеной «серебрянкой». Маленький Ленин был вознесен на столь высокий пьедестал, что казался  каким-то стальным идолом, платиновым Терминатором, грозным крошкой Цахесом, парившим над Т. Что до клуба, то, как говорили, проектировал его в конце 30-х ссыльный столичный архитектор, до революции  творивший особняки великим князьям. Воплощен был проект в жизнь после рекордного урожая 1938 года. Тогдашний Первый секретарь (отец нынешнего, тоже легендарного – я лично не разу его вблизи не видел, только портреты) выпросил у края немалые субсидии, потратил все до копейки на клуб. Не на больницу, не на школу.  И вот мало того, что фронтон клуба украшала изысканная лепнина в стиле сталинского ампира, мало того, что по клубным углам попадались то и дело псевдоантичные статуи разных размеров – даже и ложа имелась здесь, разукрашенная осыпающейся позолотой, отделанная пунцовым бархатом. А то, что у статуй не хватало частей тел, что от позолоты и барахата оставалось еще меньше, чем можно было подумать – только шло клубным прелестям на пользу. Придавало законченный декадентский вид, в разрезе которого я тогдашний – длинный, худой, в румынских кроссовках и  клетчатой рубахе, потертых джинсах тож, смотрелся нелепо.

Итак, в клубе я бывал. Но вовсе не на дискотеках, которые проходили в фойе поверх разбитого, а некогда дубового, паркета. Ходил я в библиотеку, где работала наша корректор – вернее, это у нас корректором работала единственная на весь Т. бибиотекарь. Она и будет героиней этого рассказа.

2.

Но сначала – про Смоленск. Там приключилась такая история, что я  вынужден был бежать, бежать немедленно.  Так быстро и настолько боясь оглянуться, что очутился в Т., даже не остановившись в Барнауле. Пролетев сквозь него, родной свой невеликий город, как самум пролетает по улицам, заставленным огромными пирамидами, что скрывают под шероховатой кожей несметные сокровища. И вот – я здесь, общаюсь со странными людьми, и сам странен, хотя немного в другом роде.

Еще о людях этого лета. Среди посетителей редакции самым интересным, пожалуй, был отставной бухгалтер Павел Петрович. Он ходил, шаркая ногами, обутыми чуть ли не в тапочки, вечно пребывал в каком-то старорежимном парусиновом картузе, носил под мышкой ветхого синего пиджака ободранный кожаный портфель, точь-в-точь как у Жванецкого. Однако время от времени он выуживал из внутреннего кармана пузатые золотые часы на цепочке, открывал крышку с мелодичным звуком, смотрел время. Часы были настоящим Брегетом, антиквариатом чистой воды, вывезенным из Германии, где молодой Павел служил лейтенантом в оккупационных войсках. Да и портфель, как он мне сообщил между делом, был самой настоящей крокодиловой кожи с золотым, быстро сломавшимся, замочком.

Но приходил Павел Петрович совсем не для того, чтобы хвастаться былыми подвигами. Он приносил сатирические стихи, отпечатанные на машинке. Никогда их вслух не читал, давал мне лично в руки, сидя рядом на рассохшемся редакционном стуле. Так тихо, что вечно голосящий стул не издавал ни звука.

  Он сидел, положив портфель на колени, смотрел  немигающим старческим взглядом, в выцветшей синеве которого, казалось мне порой, плескалось черное нефтяное пятнышко безумия. Я должен был быстро прочитать напечатанное на желтой бумаге, немедленно вернуть и высказать свое мнение. Стихи, например, были такие, в некрасовской манере:


Кушай, Саша,  тюрю,
Сервелата нет.
Отвезли де-юре
Его в спецбуфет.

Где он видел в Т. спецбуфеты, было полной загадкой. Видно, начитался «Огонька». За прессой отставной бухгалтер действительно следил, иногда упрекая, кратко и сухо, словно шелестя, за отсутствие в нашей газете идеологически полезных, разоблачающих застой, утверждающих новое материалов. Более того, после выхода какого-нибудь очередного постановления, он неизменно приносил вырезку из «Правды» и также тихо рекомендовал перепечатать. Я, покивав для вида, никогда ничего не предпринимал. Вообще, именно постановления давали ему творческий импульс. После очередного из них, на бухгалтерский взгляд, очень радикального, Павел Петрович принес продолжение стихотворения:


Слопали де-факто
Все секретари.
Саша, больше такта,
Тише говори,

Когда я прочитал  листок, на котором это было напечатано, он протянул мне другой, с продолжением.


Чтоб не присудили
Долгую тюрьму,
Не определили
Да на Колыму…

Жуя сухими губами,  бывший бухгалтер выжидательно смотрел на меня. Я, по обыкновению краснея и путаясь, пробормотал что-то вроде: безусловно актуально, даже смело, мы возьмем для рассмотрения…но сразу не обещаем. Старик сидел, не говоря ни слова, словно вырезанный из куска какой-то особенной, негремучей, морщинистой жести. Мне показалась, что из своего угла на меня насмешливо посмотрела  наш корректор Маргарита – глянула и вновь уткнулась в  тексты о надоях и обмолотах.

Такая розовая волна (стыда, наслаждения, вожделения), пронизанная, словно брильянтами,  блеклыми искрами, поднялась во мне, что я даже не заметил, как бухгалтер был таков, забрав, конечно, свои листы.

3.

Маргариту я повстречал, осматривая достопримечательности клуба. Последней в их ряду должна была стать длинная, но узкая комната, районная библиотека. Проблуждав по клубу почти час, я обрадовался вывеске и решительно открыл двустворчатую дверь со старинной, массивной ручкой. И впервые увидел Маргариту. Она читала  книгу, склонив голову, с длинным, прямым пробором в густых, как смоль волосах, собранных на затылке в небольшую витую корону. На секунду подняла глаза на меня, вошедшего, и снова их опустила. Кроме нас в библиотеке не было ни души. Царил непередаваемый аромат старой бумаги, выцветающей типографской краски, наконец, вечности. Можно сказать, что я провел, дыша этим воздухом, все детство и юность.  Был вырван, жестоко, беспощадно, смоленской историей – и газетой «ЗАКИЗБ». А теперь – вернулся, почувствовал острый приступ счастью, понял, что я дома.

Уже потом, когда я узнал Маргариту поближе, меня поражала в ней способность понять ситуацию, верно определить черты и складки всех ее участников с одного полувзгляда. Вот и тогда она наверняка расписала весь сценарий наших с ней отношений до секунды. А вернее – увидела его по наитию, глубокому инсайту. Я, конечно, не  догадался ни о чем, не понял ни единого намека судьбы.

Подошел к ней (а сердце уже замирало!). Спросил, что она читает, назвал тут же красавицей, кляня себя одновременно за робость и за развязность тона. Маргарита молча протянула мне книгу, вновь скользнув быстрым взглядом черных глаз, и тут же опустив их вниз, на полировку стола.

Там было написано следующее: «Скоро они полетят на ночлег в усыпальницу Великого Царя. Там почивает он сам, в своем роскошном гробу. Он закутан в желтые ткани и набальзамирован благородными травами. Шея у него обвита бледно-зеленой нефритовой цепью, а руки его как осенние листья». Последняя фраза была повторена в скобках по-английски: «Round his neck is a chain of pale green jade and his hands are like withered leaves».  Это была обучающая руско-английская книга. Вот так мы и познакомились.

Даже не знаю, так сильно на меня подействовал физический недостаток Маргариты, или все было предрешено сразу, тем же опознанным воздухом. А недостаток (врожденный) был вот каков. Имея вполне развитую женскую фигуры выше бедра, Маргарита передвигалась словно вприсядку – ее ноги были  ногами восьмилетней девочки. При этом, что удивительно, ходила она хоть и тяжело, хромая на обе ноги, но с какой-то грацией. Я увидел это, когда, просидев до закрытия библиотеки (в ней не появилось больше ни души), предложил Маргарите проводить ее. Она вышла из-за стола, сразу став как будто ниже, и доверчиво оперлась на мою руку. Участь моя на ближайшее время была решена.

В наших встречах с Маргаритой было что-то такое неправильное, что я сам боялся думать о них до и вспоминать после. Боялся -  но делал и то, и другое. Встречаясь в редакции, мы не подавали вида, что знакомы. Причем и в том случае, если (как случалось часто) кроме нас в «Закисе» никого не  было. Но вечером я неизменно спешил в ее маленький, такой аккуратный, будто пряничный, домик на краю села. Там уже ждала меня Маргарита в роскошном махровом халате невообразимых цветов, стопроцентный импорт, распустив длинные волосы. Сидя за круглым столом под репродукцией «Последнего дня Помпеи» - работа какого-то шабашника, расписавшего  на редкость безобразно и потолок Дома культуры -  куря сигарету с длинным черным мундштуком.

Странным образом меня не отпускало даже тогда, когда я, за полночь, возвращался, буквально шатаясь, в свою комнату, к глухой бабке-хозяйке и падал в кровать. Во сне все продолжалось, приобретая порой самые чудовищные формы, но давая тем больший эффект. Тем более, что Маргарита потчевала меня особой настойкой, конопляно-полынной, наливая ее, остро пахнущую, в крохотные граненые рюмки толстого стекла - наследство прабабки. Из кувшина, напоминавшего фаюмскую вазу. После одного глотка бесцветной  жидкости силы мои удваивались, но и похмелье было ужасным. Благо, обычно я его переживал во сне, когда Маргарита вдруг превращалась в черного дракона, норовившего перекусить меня пополам. Тут я просыпался и плелся на работу.

4.

Последнее воскресенье августа было объявлено в Т. Днем Урожая. Уже приходил Павел Петрович, долго сидел, неодобрительно глядя, как я то и дело впадаю в дрему. Потом высказал, сухо шелестя, свое неодобрение по поводу новых, псевдохристианских праздников, вытесняющих настоящие, советские. Я не отозвался. Появлялась и  принаряженная Лариса Петровна, спрашивала, намерен ли я посетить завтрашние гуляния перед клубом. Я только мотал головой, не отвечая. Через неделю мне надо было быть в Москве. Что делать с Маргаритой, я решительно не представлял. Но расстаться, оставить ее здесь, не мог точно.

Этим вечером, сквозь село, готовящееся к завтрашним сатурналиям, я шел к Маргарите на полчаса дольше обычного. Быстрее не мог. Да и выставленный через определенный промежуток времени вон (на этот раз раньше обычного), я не смог далеко уйти. Сделав  всего несколько шагов по  темнеющей улице, я вернулся в Маргаритин палисадник, где ничего не росло, кроме желтых цветов на длинных ножках, и упал в них лицом, сминая. Очнулся, когда совсем стемнело. Очевидно, была полночь. Окно в доме Маргариты светилось – и совершенно машинально я шагнул к нему, к этому свету в ночи. В комнате были Маргарита и наш Главный. Он лежал прямо на полу, даже не сняв сапог и очков, и лицо его, собственно, выражало то же, что и всегда - какое-то скопческое равнодушие. Но, судя по стонам и кликам влажной, горячей на ощупь Маргариты, извивающейся сверху, наворачивающейся на него, скопцом он не был. Вполне резонно лишившись от всего этого чувств, я вновь пал на клумбу. Очнувшись снова, опять шагнул к окну. Лучше бы я этого не делал! Потому что очередным гостем  Маргариты был ни кто иной, как  легендарный Первый секретарь. Он, положивший Маргариту спиной на стол, был облачен в ее распахнутый махровый халат. Тут я тоже на некоторое время потерял сознание, а вернее – сошел с ума. Я смотрел на все происходящее, и никак не мог понять, в машине ли я смоленского генерала КГБ,  и его безумная дочка предлагает мне немедленно, съев горсть таблеток, принять участие в «черной мессе»; в  заколдованном ли я лесу наблюдаю за совокуплением хвостатого, рогатого Фавна и Нимфы накануне Дня Урожая.  В разоренной усыпальнице Великого Царя присутствую при осквернении сокровищницы или подвергаюсь сеансу гипноза  в известной  лечебнице им.Кащенко, куда меня однажды доставили прямо с лекции по мировой экономике (и, верно, я до сих пор там). При этом иной раз мне казалось, что я нахожусь везде одновременно, а среди гостей Маргариты, сменяющих друг друга в самых фантастических оргиях,  Павел Петрович, шофер Коля и даже серебряный Ленин! Так я стоял и смотрел, часы, дни, годы, пока вокруг меня все не изменилось.

Могу только предположить что стало дальше: Первый сделался крупнейшим зернопереработчиком района, дядя Коля ходит в его основных конкурентах.  Главный ушел на пенсию, возится, хмурый, с домашней живностью. Павел Петрович умер, не увидев в печати ни одного своего стихотворения (и не его ли проклятие обрекло меня на все это?). Газета закрылась.  Все прочие, включая Маргариту, перестали существовать.

Все развеяно, как облако пыли. Пространство опустело. Не стало золота, серебра,  драгоценностей, и никогда  больше не упадет на серый пластик и стерильный алюминий  горячее, последнее  лето 80-х годов.


Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.