Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 15 (июль 2004)» Критика и рецензии» Что такое "хорошо-с" (Набоков, Маяковский и нимфетки)

Что такое "хорошо-с" (Набоков, Маяковский и нимфетки)

Десятов Вячеслав 

ЧТО ТАКОЕ “ХОРОШО-С”?
(Набоков, Маяковский и нимфетки)

     Читатели Набокова давно заметили [1], что стихотворение “Хорошо-с, а помните, граждане...” из рассказа “Истребление тиранов” (1938) представляет собой пародию на Владимира Маяковского, автора поэмы “Хорошо!”. Приведем эту пародию полностью:

                             Хорошо-с, - а помните, граждане,           
                             Как хирел наш край без отца?
                             Так без хмеля сильнейшая жажда
                             Не создаст ни пивца, ни певца.

                              Вообразите, ни реп нет,
                             Ни баклажанов, ни брюкв...
                             Так и песня, что днесь у нас крепнет,
                             Задыхалась в луковках букв.

                              Шли мы тропиной исторенной,
                             Горькие ели грибы,
                             Пока ворота истории
                             Не дрогнули от колотьбы!

                             Пока, белизною кительной
                             Сияя верным сынам,
                             С улыбкой своей удивительной
                             Правитель не вышел к нам! [2].

     Набоков воспроизводит характерные приемы поэзии своего тезки (как называет Владимира Владимировича Маяковского Владимир Владимирович Набоков в стихотворении “О правителях”): ораторскую интонацию поэта-гражданина (обращения, вопросы, восклицания), метафорику насилия над историей (ср. дрогнувшие от колотьбы “ворота истории” в пародии с известным призывом из стихотворения Маяковского “Левый марш”: “Клячу истории загоним!”) или такой прием, как употребление неологизмов с приставками из-, ис-: “Шли мы тропиной исторенной..” (ср. у Маяковского: “изъиздеваюсь”, “издерется”, “испешеходили”, “изъязвили”, “исслезенные”, “изругивался”, “иссосанной” – примеры только из “Облака в штанах”).

     Самое первое слово пародии – “Хорошо-с” [3] – тоже цитирует Маяковского не только буквально, но и на уровне приема, на уровне способа дискредитации поэта-предшественника. В поэме “Про это” несимпатичный  персонаж встречает лирического героя Маяковского словами: 

                  - Пожалуйста!
                                          Прошу-с.
                                                          Ничего -
                                                                          я боком.
                  Нечаянная радость-с, как сказано у Блока.

     Название поэтической книги Блока здесь, разумеется, лишено каких-либо высоких мистических смыслов; поэзия Блока подается как часть отвратительного пошлого “быта”. Набоков же в финале “Истребления тиранов” сочувственно ссылается на пушкинско-блоковское понятие “тайная свобода”: рассказчик надеется, что его рукопись “послужит на долгие времена неким тайным средством против будущих тиранов, тигроидов, полоумных мучителей человека” [Т. 4, с. 405]. 

     Если Маяковский отсекает христианскую семантику выражения “Нечаянная радость”, то Набоков, пародируя Маяковского, поступает наоборот. Религиозный подтекст названия поэмы “Хорошо!” (цитирующего начало книги Бытия) он выводит наружу, обнажая смехотворность претензий нового советского культа. “Весь мокрый от слез и смеха” [Т. 4, с. 404], набоковский рассказчик сообщает, что “понял свой грех перед нашим великим, милостивым Господином. Не он ли удобрил наши поля, не его ли заботами обуты нищие, не ему ли мы обязаны каждой секундой нашего гражданского бытия?” [Т. 4, с. 403]. 

     Набоков говорил, что разница между космической и комической стороной вещей зависит от одной свистящей. В рассказе “Истребление тиранов” этот афоризм иллюстрируется: буква “с”, добавленная к “хорошо”, в самом деле обозначает разницу между космической стороной вещей (творение Богом мира) и их комической стороной. От одной-двух букв зависит разница между Господом и Господином, между библейским и плебейским, лакейским стилем.

     Но еще важнее, чем поэзия Маяковского, для автора “Истребления тиранов” биография советского поэта, точнее говоря факт его самоубийства. Подобно Гамлету (“Я вял и толст, как шекспировский Гамлет” [Т. 4, с. 393]), рассказчик вначале лелеет планы уничтожения самозванца-Правителя, а затем решает вопрос, быть или не быть, и для себя: “Убивая себя, я убивал его <...>” [Т. 4, с. 403]. Совсем уже приготовившись покончить с собой, рассказчик видит “народное ликование” официального праздника, слышит стихотворение “нашего лучшего поэта” [Т. 4, с. 404] и в новом состоянии духа отказывается повторить поступок Маяковского. Взаимодействуя с основной линией рассказа, стихотворение “Хорошо-с...” выворачивает наизнанку гамлетовский сюжет: граждане края, который “хирел без отца”, обретают такового в Правителе и становятся его “верными сынами”. Отказавшись от самоубийства, рассказчик-Гамлет также готов стать пасынком Правителя-Клавдия, поскольку внутренне уже истребил его смехом. 

     Рассказ «Истребление тиранов» в сборнике «Весна в Фиальте» идет вслед за рассказом «Лик», написанном в том же 1938 году. Антагонист (и личный тиран) главного героя Александра Лика Олег Колдунов трижды произносит слово «хорошо» и после этого сводит счеты с жизнью, стреляя в себя из револьвера. 

     Несколько раньше Набоковым был написан роман “Приглашение на казнь” (1934), где тоже встречается выражение “Хорошо-с”. Оно звучит в сцене, когда Цинциннат узнает, что м-сье Пьер – его палач и что казнь состоится послезавтра. “А завтра (добавляет м-сье Пьер) - как велит прекрасный обычай, - мы должны вместе с вами отправиться с визитами к отцам города [4], - у вас, кажется списочек, Родриг Иванович. <...> Наконец листок отыскался.

     - Хорошо-с, - сказал м-сье Пьер, - приобщите это к делу, Роман Виссарионович” [Т. 4, с. 102]. 

     Аллюзии на Маяковского у Набокова часто соседствуют со сталинскими аллюзиями. Правитель, воспеваемый в “Истреблении тиранов” “нашим лучшим поэтом” (как назвал Маяковского Сталин), носит китель (ср. сталинский френч). В стихотворении Набокова “О правителях” (1944, сб. “Poems and Problems”) говорится, что будь Маяковский жив,

                         нынче бы рифмы натягивал
                         на “монументален” <...> [5, с. 281].

     В “Приглашении на казнь” слово “хорошо-с” находится в непосредственном соседстве с “Романом Виссарионовичем”, чье отчество говорит само за себя.

     Из уст палача м-сье Пьера звучит “Хорошо-с” и во второй раз – теперь уже во время самой казни: “Хорошо-с. Приступим” [Т. 4, с. 129]. Быть может, название этой поэмы вложено в уста палача и потому, что в ней Маяковский – не без юмора – заметил:

                         Место лобное – 
                         для голов
                                         ужасно неудобное.

     Олицетворение пошлости, м-сье Пьер – герой того же типа, что Борис Иванович Щеголев, “бравурный российский пошляк” из романа “Дар”. Слово “Хорошо-с” он произносит, рассказывая о своем литературном замысле: “Вот представьте себе такую историю: старый пес, - но еще в соку, с огнем, с жаждой счастья, - знакомится с вдовицей, а у нее дочка, совсем еще девочка, - знаете, когда еще ничего не оформилось, а уже ходит так, что с ума сойти. Бледненькая, легонькая, под глазами синева, - и конечно на старого хрыча не смотрит. Что делать? И вот, недолго думая, он, видите ли, на вдовице женится. Хорошо-с. Вот, зажили втроем. Тут можно без конца описывать – соблазн, вечную пыточку, зуд, безумную надежду. И в общем – просчет. Время бежит-летит, он стареет, она расцветает, - и ни черта. Пройдет, бывало, обожжет презрительным взглядом. А? Чувствуете трагедию Достоевского? Это история, видите ли, произошла с одним моим большим приятелем, в некотором царстве, в некотором самоварстве, во времена царя Гороха” [Т. 3, с. 167-168]. 

     Вопрос “Что делать?” в контексте “Дара” (включающего жизнеописание Чернышевского) не оставляет сомнений, что Набоков подразумевает идею “тройственного союза”, восходящую к “рассказам о новых людях” [6]. Именно в соответствии с книгой Чернышевского “Что делать?” в свое время “зажили втроем” Маяковский, Лиля и Осип Брики. Лиля Брик об этой книге сказала: “Жизнь, описанная в ней, перекликалась с нашей” [7, с. 354]. А Маяковский описал свой союз с Бриками, совместное с ними проживание, в поэме “Хорошо!”:

                      Двенадцать
                                        квадратных аршин жилья.
                      Четверо
                                   в помещении -
                      Лиля,
                               Ося,
                                       я
                       и собака
                                      Щеник.

     Неслучайность появления в рассказе Щеголева выражения “Хорошо-с” подтверждается тем, что Гумберт Гумберт в “Лолите” также дважды употребит это выражение. Впервые - убеждая Лолиту не обращаться в полицию: «Малолетняя, позволившая совершеннолетнему познать ее телесно, подвергает свою жертву обвинению в “формальном изнасиловании” или “содомском грехе второй степени”, в зависимости от метода; и максимальная за это кара – десять лет заключения. Итак, я сажусь в тюрьму. Хорошо-с. Сажусь в тюрьму до 1957 года. Но что тогда происходит с тобой, моя сиротка? О, разумеется, твое положение лучше моего. Ты попадаешь под опеку Департамента Общественного Призрения – что, конечно, звучит довольно уныло» [8, с. 186]. И далее Гумберт расписывает ужасы интернатов: десять лет советской власти, воспетые Маяковским в юбилейной поэме “Хорошо!” (1927), становятся в романе десятью годами (1947-1957) лишения свободы – как для Гумберта, так и для Лолиты. 

     Не менее показательна в речи Гумберта конструкция “хорошо – лучше” (“О, разумеется, твое положение лучше моего”). С такой конструкции начинается последняя часть поэмы “Хорошо!”:

                                     Я
                                       земной шар
                                     чуть не весь
                                                         обошел, -
                                     и жизнь
                                                 хороша,
                                     и жить
                                                 хорошо.
                                     А в нашей буче, 
                                                                боевой, кипучей,-
                                     и того лучше.

     Стихотворение Маяковского для детей “Кем быть?” правильней было б озаглавить “Что такое хорошо и что такое лучше”: весь текст его построен на борьбе хорошего с лучшим (магистральном “конфликте” литературы соцреализма). “Хорошее” и “лучшее” соревнуются в стихотворении семь раз: “Столяру хорошо, а инженеру – лучше”, “Инженеру хорошо, а доктору – лучше”, “Докторам хорошо, а рабочим – лучше” и т.д. Выходит, что лучше всех жить на новой Руси – матросу. Образу матроса в советской литературе Набоков посвятил несколько строк в статье “Торжество добродетели”: «Этот матрос, очень любимый советскими писателями, говорит “амба”, добродетельно матюгается и читает “разные книжки”» [9, с. 403]. Немного ниже Набоков ссылается на стихотворение Маяковского “Что такое хорошо и что такое плохо?”: “Еще показывается молодежь – какою она должна быть и какою быть не должна <...>” [9, с. 406]. Здесь Набоков вновь воспроизводит двусоставную риторическую конструкцию Маяковского, давая понять, что нет никакой разницы между откровенно дидактическим стихотворением советского поэта для детей и всеми прочими произведениями советских писателей для юношества.

     Еще раз мы слышим “Хорошо-с” от Гумберта, проверяющего рассказ Лолиты о том, чем она занималась, когда ненадолго отлучилась. Та уверяет его, что была в молочном баре. Гумберта интересует, где именно: “Теперь посмотрим (я раскрыл телефонную книгу, прикрепленную цепью к пюпитру). Хорошо-с. Благородное похоронное бюро. Нет, рано. Ах, вот: Аптеки и молочные бары: один в Горном Переулке, а другой – вот этот, аптечный магазин Ларкина, и еще два. И это все, что Уэйс, или по крайней мере его торговый квартал, может нам предложить в смысле газированных вод и мороженого. Что же, нам придется посетить их все” [8, с. 277]. 

     В этом фрагменте выделяются и сближаются благодаря аллитерации три фразы: “Хорошо-с. Благородное похоронное бюро. Нет, рано”. Сближение осуществляется с помощью нескольких аллитеративных цепочек: 1) Хоро – горо – хоро; 2) оро – юро; 3) ронно – рано. Принципиальное значение имеет, что созвучие связывает слова в некотором смысле “антонимические”: хорошо-с и похороны. Упоминая похоронное бюро, Гумберт то ли жалуется, то ли угрожает Лолите: кому-то из них туда пока еще “рано”. Что касается самого автора, то он, сближая “Хорошо-с” и похороны, вновь напоминает о судьбе Маяковского, которому в момент написания “Хорошо!” думать о похоронах не полагалось, но уже спустя три года, в 1930-ом, оптимизм поэта иссяк окончательно. Темы смерти, самоубийства в поэзии Маяковского встречаются часто. В поэме «Люблю» упоминается похоронное бюро:

                                  Меня вот
                                  любить
                                  учили
                                  в Бутырках.
                                  Что мне тоска о Булонском лесе?!
                                  Что мне вздох от видов на море?!
                                  Я вот 
                                  в “Бюро похоронных процессий”
                                  влюбился
                                  в глазок 103 камеры.

     “Хорошо-с” оба раза Гумберт произносит в ситуации, когда ему скверно, когда увеличивается опасность потерять Лолиту. (“Очень плохо” означает “хорошо-с” и для главных героев “Приглашения на казнь” и “Истребления тиранов”). Худшая минута в жизни Гумберта наступает, когда он узнает, что Лолита от него сбежала: я “отправился в мотельную контору, где был телефон. Все было хорошо. Ясный голос сообщил мне, что: да, все хорошо, моя дочь вчера выписалась из больницы около двух часов дня: ее дядя, мистер Густав, заехал за ней со щенком кокер-спаньелем, и приветом для всех <...>” [8, с. 302]. 

     Вот уж действительно:
                                       Никогда
                                                      не было
                                       так
                                             хорошо!

     Слово “хорошо” то и дело произносит (мысленно или вслух) и заглавный герой второго эскиза к “Лолите” – повести “Волшебник”, написанной по-русски в 1939 году. На первой же странице повести герой думает: “мне хорошо со всякими детьми” [10, с. 386]. Подлинный смысл этого “хорошо” проясняется в эпизоде, когда “волшебник” с падчерицей снимает в гостинице номер: помощник хозяина «сказал, что свободной комнаты с двумя кроватями нет (выставка цветов, много приезжих), но имеется одна с двуспальной, - “Что сводится к тому же, вам с дочкой будет только...” - “Хорошо, хорошо”, - перебил приезжий <...>» [11]. 

     В двух других эпизодах “волшебник” почти дословно цитирует поэму Маяковского “Флейта-позвоночник”. Предложив руку и сердце матери нимфетки, “волшебник” не сразу получает согласие и делает вид, что уходит: “Хорошо, - ответил он <...>. - Хорошо, я удаляюсь, но в случае вашего согласия извольте мне дать знать, а иначе можете не беспокоиться – от моего присутствия я вас избавлю навеки” [10, с. 398]. Ход оказывается эффективным, женщина его не отпускает, предложение принято. С помощью этого же приема “волшебник” позже тщетно старается поправить ситуацию, успокаивая перепуганную нимфетку: «Попыталась выбежать из комнаты, не могла отпереть, а он не мог ухватить, не за что, некого, теряла вес, скользкая, как подкидыш, с лиловым задком, с искаженным младенческим личиком – укатывалась – с порога назад в люльку, из люльки обратным ползком в лоно бурно воскресающей матери. - “Ты у меня успокоишься, - кричал он (толчку, точке, несуществующему). - Хорошо, я уйду, ты у меня...” - справился с дверью, выскочил, оглушительно запер за собой <...>» [10, с. 425]. 

     В финале поэмы “Флейта-позвоночник” лирический герой Маяковского в отчаянии кричит:

                                   Хорошо!
                                   Уйду!
                                   Хорошо!

     “Флейта-позвоночник” – вообще один из основных подтекстов набоковской повести: “волшебник” по профессии – ювелир, впадающий в “тихое помешательство” [10, с. 404], лирический герой Маяковского – “чудотворец” и “уже наполовину сумасшедший ювелир”; возлюбленные того и другого – рыжие и демоничные (в тексте “Волшебника” фигурирует “суккуб” [10, с. 387], а Лиля Брик, чье имя называется в поэме, ассоциируется с Лилит – ср. одноименное стихотворение Набокова). Сопоставимы названия двух произведений: позвоночник Маяковского становится флейтой, а герой Набокова “волшебником” именуется потому, что считает свой фаллос волшебной палочкой, “магическим жезлом” [12]. “Флейта-позвоночник” начинается с мысли о самоубийстве:

                                 Все чаще думаю –
                                 не поставить ли лучше
                                 точку пули в своем конце.

     Набоковский герой готов к самоубийству в финале повести: “самым последним к топографии бывшего обращением было немедленное требование потока, пропасти, рельсов – все равно как, – но тотчас” [10, с. 424].

     Персонажи-педофилы трех текстов “нимфеточного цикла” Набокова уподобляются псам либо волкам. Герой Щеголева в романе “Дар” – “старый пес”, герой повести “Волшебник” – оборотень-“бирюк” [10, с. 410], волхв-волк; рассказчик в “Лолите” – “Гумберт Густопсовый, грустноглазый дог, охвативший сапог, который сейчас отпихнет его” [8, с. 78]. “Собачьи” мотивы у Маяковского хорошо известны. Достаточно вспомнить его стихотворение “Вот так я сделался собакой”, откликающееся (или отКЛЫКающееся?) в “Волшебнике”. 

     Маяковский: 

                                     Тронул губу,
                                     а у меня из-под губы -
                                     клык.

     “Волшебник”: “Он увидел на той же скамье ту же вязальщицу и, чувствуя, что вместо улыбки джентельменского привета осклабился и показал из-под синей губы клык, сел” [10, с. 390]. 

     Но наш исходный вопрос не в том, как “щен” сделался густопсовым Гумбертом. Что такое “Хорошо-с?” – вот в чем вопрос, нас волнующий.

     Мы видели, что “Хорошо-с” (или настойчивое “хорошо”) возникает в произведениях Набокова, которые можно разделить на две группы: “антитиранические” тексты (“Приглашение на казнь”, “Лик”, “Истребление тиранов”) и тексты о нимфетках (рассказ Щеголева в “Даре”, “Волшебник”, “Лолита”) [13]. Почему название программной поэмы Маяковского, певца новой советской действительности, цитируется в первой группе произведений, вполне понятно. Но какое отношение имеет Маяковский к нимфеткам? Почему поэма “Хорошо!” поминается в каждом “нимфеточном” тексте?

     Если прочесть поэму глазами, положим, Гумберта (не говоря уж о глазах его ехидного автора), то хорошее отношение к нимфеткам станет в ней совершенно очевидным. И “нимфеткой” окажется тут не кто иная, как вся новая Россия, достигшая в момент написания поэмы десятилетнего возраста. Маяковский так успокаивает павших товарищей:

                            Тише, товарищи, спите...
                            Ваша
                                     подросток-страна
                            с каждой
                                           весной
                                                       ослепительней,
                           крепнет,
                                         сильна и стройна.

Образом страны-подростка и увенчивается поэма:

                            Другим
                                         странам
                                                       по сто.
                            История –
                                              пастью гроба.
                            А моя
                                      страна –
                                                    подросток, – 
                            твори,
                                        выдумывай, 
                                                             пробуй! 
                            <...>
                            Славьте,
                                           молот
                                                      и стих,
                           землю молодости.

     В отличие от “других стран” мы и в сто лет останемся молодыми и бодрыми – убеждает себя Маяковский, боявшийся старости:

                            Лет до ста 
                                               расти
                            нам
                                    без старости. 
                            Год от года
                                                расти
                            нашей бодрости.

     Наиболее прозрачна пародия на “Хорошо!” в “Даре”, где любви “расцветающей” нимфетки (ср. “С каждой весной ослепительней”) добивается “старый пес, - но еще в соку, с огнем, с жаждой счастья” – явно автобиографический герой Бориса Ивановича Щеголева, которого Набоков именует также “Борисом Бодрым”.

     Набоков подсказал своим читателям, что первая строфа его стихотворения о романе “Лолита” “Какое сделал я дурное дело...” (сб. “Poems and Problems”) “подражает началу стихотворения Бориса Пастернака” [5, с. 551] “Нобелевская премия” – стихотворения о романе “Доктор Живаго”.

     Пастернак:

                     Что же сделал я за пакость,
                     Я убийца и злодей?
                     Я весь мир заставил плакать
                    Над красой земли моей [14, с. 128]. 

     Набоков: 

                     Какое сделал я дурное дело,
                     и я ли развратитель и злодей,
                     я, заставляющий мечтать мир целый
                             о бедной девочке моей [5 , с. 287].

     В пародии Набокова на Маяковского нимфетка замещает “страну-подростка” так же, как в пародии Набокова на Пастернака Лолита замещает Россию (“красу земли моей”). А биографический прообраз всех набоковских нимфеток – “русалка” [Т. 4, с. 255] Поленька в “Других берегах” олицетворяет для мемуариста “и rus и Русь” [Т. 4, с. 254]. (Здесь в образе Поленьки объединяются пушкинские Татьяна, “русская душою”, и русалка из одноименной неоконченной пьесы, финал которой был написан Набоковым).

     “Страна-подросток” Маяковского оказывается у Набокова нимфеткой-русалкой еще и потому, что послереволюционная, утопическая Россия представлялась Набокову утонувшей Атлантидой. Скажем, действие антиутопического романа Набокова “Bend Sinister” развивается в “подводном” мире. Главного героя романа соблазняет юная “нимфа” Мариэтта (агент органов внутренних дел). В рассказе “Путеводитель по Берлину” о советской пятиконечной звезде, похожей на пурпурную звезду морскую, говорится: “Вот, значит, откуда взялась пресловутая эмблема: с самого дна океана – из темноты потопленных Атлантид, давным-давно переживших всякие смуты, - опыты глуповатых утопий, - и все то, что тревожит нас” [Т. 1, с. 339].

     Чаще других советских авторов сравнивал революцию с потопом Маяковский (см. хотя бы “Мистерию-буфф”). Сама фамилия – “Маяковский” – казалась, подталкивала поэта к морским образам. Ленина Маяковский изображал великим кормчим:

                          И снова
                                        становится
                                                            Ленин штурман,
                          огни по бортам,
                                                     впереди и сзади
                                               (“Владимир Ильич Ленин”)

     В стихотворении “Хорошо-с, – а помните, граждане...” из “Истребления тиранов” Правитель облачен в белый (очевидно, морской) китель. А в “Приглашении на казнь” упомянут “мавзолей капитана Сонного” [Т. 4, с. 41]. 

     Мотив революционного потопа присутствует и в поэме “Хорошо!” В седьмой ее главе Маяковский описывает свою встречу с Блоком (и здесь же впервые в тексте поэмы появляется ее заглавное слово):

                          Блок посмотрел –
                                                        костры горят –
                          “Очень хорошо”.
                          Кругом 
                                        тонула
                                                    Россия Блока...
                          Незнакомки,
                                               дымки севера
                          шли на дно,
                                              как идут
                                                             обломки 
                          и жестянки
                                             консервов.

     Одобряя погружение суши в воду, Блок Маяковского оспаривает Творца: “И сказал Бог: да соберется вода, которая под небом, в одно место, и да явится суша. И стало так. <...> И увидел Бог, что это хорошо” (Быт., 1, 9-10). Но Маяковский, не удовлетворившись поведением Блока, отнимает у него и Христа из “Двенадцати”:

                          Уставился Блок –
                                                       и Блокова тень
                          глазеет,
                                       на стенке привстав...
                          Как будто
                                           оба
                                                 ждут по воде
                          шагающего Христа.
                          Но Блоку
                                          Христос
                                                         являться не стал.

     Христос не хочет ходить по поверхности революционного моря, образовавшегося в результате акта анти-Творения, и “страна-подросток”, порождение пучины морской – действительно в таком случае нимфетка, “маленький смертоносный демон”, губительница набоковских нимфолептов.

     Ассоциативная связь набоковских нимфеток со страной-подростком Маяковского объясняет и “королевский” статус влюбленных в них мужчин. Шут гороховый “Борис Бодрый” воспринимается как “царь Горох”, которого сам Щеголев называет. Королевские претензии “волшебника” (сравнивающего себя с королем Лиром [10, с. 414]) становятся еще заметнее, если учесть слова принца из вымышленной страны в неоконченном романе Набокова “Solus Rex”, писавшемся одновременно с “Волшебником” в 1939-1940-х годах. Принц говорит: “корень власти всегда воспринимался у нас как начало магическое <...>. Другими словами, король был либо колдун либо сам околдован <...>” [15, с. 164]. Скипетр монарха есть одновременно магический жезл. Тот и другой “корень власти” символизируются фаллосом, который Гумберт величает “скипетром моей страсти” [8, с. 24]. Престолонаследник Бориса Бодрого, европеец “Гумберт Грозный” [8, с. 337] покинут Лолитой в День независимости США. (Россию и Америку нередко сравнивали как два молодых государства). Набоковские короли “одиноки” – как правило, это эмигранты, лишенные родины. Новая родина, новое королевство, о котором они мечтают – самодержавная власть над нимфеткой в “некотором княжестве у моря (почти как у По)” [8, с. 17]. “Так они будут жить <...> и море поблизости будет дышать под луной <...>” [10, с. 414], - строит планы “волшебник”. Чтобы сразу же приступить к их реализации: “Покатим с тобой к морю! - почти выкрикнул он по направлению девочки <...>” [10, с. 415].

     Море, таким образом, - обязательный фон для счастливой жизни вдвоем с нимфеткой. “Водное” происхождение самого понятия “нимфетка” обусловлено, конечно, множеством факторов: ранними впечатлениями Набокова, значением его псевдонима (“Сирин” от “сирена”), творчеством Шекспира, По, Мериме, Карамзина, Пушкина... Нам хотелось остановиться лишь на одном из этих факторов, до сих пор не принимавшемся в расчет, – на утопическом опыте советской России и его отражении в поэзии Маяковского.  

ПРИМЕЧАНИЯ

     1. См., например: Левинтон Г.А. The Importance of Being Russian или Les allusions perdues // Владимир Набоков: Pro et Contra. СПб., 1997. С. 338.

     2. Набоков В. Собр. соч.: В 4-х томах. Т. 4. М., 1990. С. 404. Далее тексты Набокова за исключением особо оговоренных случаев цитируются по этому изданию с указанием в скобках после цитаты тома и страницы.

     3. Как пародия на Маяковского это выражение бытовало и до Набокова. В стихотворных мемуарах В. Саянова рассказывается о восприятии поэмы Маяковского студентами: «В Политехническом // Слали записки они, // Улюлюкая: // “Прочитайте, // Пожалуйста, // Ваши стишки // “Хорошо-с”» (Саянов В. Маяковский // Браун Н., Прокофьев А., Саянов В. Маяковскому. Л., 1931. С. 31). Юрий Тынянов написал на Маяковского эпиграмму:

                               Оставил Пушкин оду “Вольность”,
                               А Гоголь натянул нам “Нос”,
                               Тургенев написал “Довольно”,
                               А Маяковский “Хорошо-с”.

(Новиков Вл. Тынянов-эпиграмматист // Вопросы литературы. 1994. Вып. III. С. 359). 

     4. “Отцы города” в данном контексте – отсылка к пьесе Маяковского “Клоп”. Подробнее об этом см.: Десятов В. Паразит в парадизе (“Клоп” В. Маяковского под лупой В. Набокова) // Культура и текст – 99. Пушкинский сборник. Санкт-Петербург; Самара; Барнаул, 2000. С. 213-221). 

     5. Набоков В. Стихотворения и поэмы. М., 1991.

     6. Об идее “троебрачия” у Чернышевского см.: Паперно И. Семиотика поведения. Николай Чернышевский – человек эпохи реализма. М., 1996. С. 101-108, 117-121. О соотношении любовных треугольников в “Даре” и в биографии Чернышевского: Букс Н. Эшафот в хрустальном дворце. М., 1998. С. 164-165.

     7. Маяковский в воспоминаниях современников. М., 1963.

     8. Набоков В. Собр. соч. американского периода: В 5-ти т. Т. 2: Лолита. Смех в темноте. СПб., 1997.

     9. Набоков В. Лекции по русской литературе. М., 1998.

     10. Набоков В. Лолита. Москва; Харьков, 1999.

     11. Там же. С. 418. Слово “лучше” в повести также указывает на фигуру советского поэта. Если Щеголев в “Даре” о женитьбе “старого пса” рассказывал: “Хорошо-с. Вот, зажили втроем”, - то “волшебник” о болезненно-любовном союзе трех говорит: “тройственный союз – это лучше” (Там же. С. 410). То есть понятие “тройственный союз” в “Волшебнике” выходит уже на поверхность текста, по прежнему ассоциируясь с Маяковским.  

     12. Набоков В. Лолита. С. 424. Подробнее о “магическом жезле” см. очерк “Умножение на кол...”. “Чудотворцы” и “фокусники” Маяковского вызывали особый интерес Набокова. По наблюдению И.П. Смирнова, в романе “Отчаяние” цитируется стихотворение Маяковского “Из улицы в улицу”: “Отправляясь на “казнь”, Герман воспринимает мир (“Вдруг мне показалось, что я еду с бешеной скоростью, что машина прямо пожирает дорогу, как фокусник, поглощающий длинную ленту...” [Т. 3, с. 431]) как уже увиденный однажды Маяковским: 

               Фокусник // рельсы // тянет из пасти трамвая...” 

(Смирнов И.П. Art a Lion // http: www.diss.sencse.uni-konstanz.de./etcetera 1. htm).

     13. Ни в ту, ни в другую группу не входит рассказ 1935 года “Случай из жизни”, где “Хорошо-с” говорит герой, кое в чем похожий на Маяковского – бритоголовый и брошенный женщиной, которую он страстно любит. Читатель вправе ожидать от него самоубийства, но он стреляет не в себя, а в свою жену.

     14. Пастернак Б. Собр. соч.: В 5-ти томах. Т. 2. М., 1989.

     15. Набоков В. Романы. Рассказы. Эссе. СПб., 1993.

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи:  6
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.