Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 

Анна Карнегина (роман)

Гундарин Михаил 

АННА КАРНЕГИНА

ОТ АВТОРА

В 1992 году я написал и тогда же, по любезному предложению В.В.Корнева, опубликовал в «Ликбезе» свою первую повесть «Физика Сизифа». Через год, в несколько иной редакции, и со странным названием «Демократиада», повесть вышла в журнале «Алтай» (исключительно благодаря Е.Г.Гущину). Она имела определенный резонанс - в частности, вызвала небольшую полемику в печати.
Прошло более 10 лет, я перечитал «Физику» и понял не без удивления: кое-что в ней угадано верно. С другой стороны, многие черты того времени (1992-1993 гг), определившего нашу жизнь на годы вперед, становятся видны только сейчас. И, наконец, мне показалось, что пора подводить некоторые итоги, может быть, самого главного десятилетия в новейшей истории страны.
Так родилась идея литературного проекта, который должен стать хроникой 90-х годов (коренных 90-х - с 1992 про 1999) в отдельно взятом провинциальном городе. «Физика Сизифа», в которой действие происходит в 1992 году, становится, таким образом, его первой частью, ну а «Анна Карнегина», рассказывающая о делах 1993 года - второй. Если даст Бог, появятся и другие части. Каждая из них, будучи объединена одной общей задачей и одними героями (но прежде всего - главным, от лица которого и идет рассказ), вместе с тем могут и должны восприниматься как вполне самостоятельные произведения.

 

Часть первая. Индийский гость

1.

Ну а потом соломинка все же попала мне в нос, и я проснулся. Проснувшись, первым делом вспомнил, как я с этой соломой всю ночь боролся - отгребал в бессознательном состоянии от лица. Я боялся быть похороненным заживо. Даже в этом стогу на этом сеновале. Особенно здесь и теперь.
Все, слава Богу, миновало. Я кое-как сполз вниз, как следует потянулся - взглянув обратно, увидел пару больших голых пяток. Ага, Вишневый, сообразил я, просыпаясь окончательно. Вишневый спит. А ведь утро, и нас ждут - именно сегодня - разные великие дела.
Зевая и почесываясь, отряхиваясь отчасти (под рубаху проклятое сено-солома все же набилось), я вышел во двор. Был конец июля 1993 года, и этот день - повторю, именно этот день, именно 30 число - мне предстояло запомнить надолго. Но обо всем по порядку.
Я вышел за ограду, сунул голову под колонку. Не было ни души. Крестьяне, знать, на сенокосе. Иль уборке зерновых-бобовых. Да и вчера мы никого не нашли, пришлось пить вдвоем. И даже самогона не нашли, пили водку из сельпо. Ужасно паленая. Да хорошую где и в городе найдешь? Времена-то какие. Вишневый утверждает, что и в Москве палят все, даже виски в супермаркетах. Туда заезжают люди на «ягуарах» цвета брызг шампанского, «ягуары» настоящие, а виски, которые покупают их владельцы, поддельные. Милиция куплена на корню, и только бывший КГБ, как бы он ни назывался, стоит на страже. Сомневаюсь. Вишневому-то говорить так положено по чину. У меня чинов нет - и слава Богу. Совершенно не лукавлю. Я вольный художник на жаловании Бюро по статистике. Ушел в отпуск, поехал с другом в деревню Лукьяновку. А на самом деле... Но об этом пока молчок.
Наша хозяйка, отдаленная родственница Вишневого (скорее всего, именно родственница, на агента не тянет) была глуха как бочка. Или притворялась. Смотрела косо, кормила картошкой, молоком, хлебом. Впрочем, и нема тоже. Я попал в деревню чуть ли не первый раз за 20 лет. Ничего особо не изменилось.
Вишневый все спал. Не отравился ли водкой? Вчера в сельпо нас встретило, в глухом, сыром помещении, настоящее водочное разнообразие. «Круто!» - воскликнул Вишневый. Я объяснил ему, что все разливается из одной бочки, куда дядя Вася (он высунулся из подсобки и тут же спрятался, пропал) наливает технический спирт, пару ведер воды и мешает все получившееся граблями. Или вилами. Потом разливает, используя медную воронку, доставшуюся от немецких оккупантов. «Здесь не было оккупантов, - поправил меня Вишневый, - здесь Сибирь. Здесь был Колчак». Умный, однако, москвич.
В любом случае, выбирать стоило только по дизайну этикеток. Я хотел взять зеленую «Московскую Особую», Вишневый настаивал на «Пшеничной» якобы нашего, П-ского разлива. То есть, я хотел сделать приятное ему, гостю, он мне - хозяину. С другой стороны, он ведь и сам родился в этих местах, а что родители увезли в бессознательном возрасте - можно в расчет не брать. Отец его был полковником КГБ, сын, кажется, успешно продолжил династию. 
В итоге мы купили и ту, и другую. И третью, совсем без этикетки. В расчете на местных девушек. Вишневый хотел познакомиться с доярками или телятницами, я мечтал о нежной библиотекарше или учительнице русского, первый год работающей в этой глуши, и вспоминающей с ностальгией о городских развлечениях, порою невинных, порою не очень.
Девушек мы, стало быть, не нашли, а водку, конечно, выпили. Вот и результат - голова болит, во рту тоже ничего хорошего. А день ответственный. Утром, скажу, забегая вперед, я и не подозревал, до какой степени.

2.

Началось все в апреле нынешнего года. Зиму 92-93 я пережил ничего себе, только голодно. Хотя я голода и не замечал - много думал. И, как вспомнишь, все больше о разной ерунде. Ну, например, о простых людях, которых я так всегда не любил. Им пришлось сейчас еще хуже, чем мне. Ведь они тоже хотели есть, но думать не умели. Отвлечься было нечем. Только «Полем чудес». Я больше не мог ненавидеть этих людей.
А сложные люди, думал я далее, и вовсе оказались полным говном. Настолько, что о них и думать было противно. И те, кто завел себе всяческие развлечения и забавы, вроде денег, яхт и самолетов, и те, кто точил на них острый нож, были мне одинаково отвратительны. Но как-то без пафоса отвратительны, совершенно спокойно. Я больше им не завидовал, вот что. Абсолютно. И это было плохо.
Я жалел, конечно, кое о чем. Жалел свой ваучер, вложенный в контору «Нефть-Алмаз-Инвест». Плюс кровные десять рублей, заплаченные туда же за оформление. Причем я начал жалеть ваучер только когда вложил. До этого - стремился поскорее избавиться от этой отвратительной бумажки. Как и все сограждане, чувствующие здесь явный подвох. Но, как и они, ошибочно хотел не просто избавиться, а с дивидендами. Отдал (между прочим, располагался пункт приема в П-ском выставочном зале, под картинами из деревенской жизни кисти местных мастеров) - и сразу понял, что ни дивидендов, ни этой бумажки, красивой все-таки на вид, мне больше не видать. Сразу бросилась мне в глаза и аббревиатура «Нефть-Алмаз-Инвест» - НАИ. Ставим три точки, и получаем то, что они с нами сделали. Все они со всеми нами. Вот так: НАИ…Может быть, и правильно сделали. А что еще с нами можно было сделать? Накормить, напоить и отпустить? Как бы не так. Над столом НАИ висела совсем особенная картина, изображавшая огромный каравай и бублики, рассыпанные вокруг. Казалось, что один сейчас отвалится от полотна и ударит по голове девушку-регистратора. Бублик был размером со средний спасательный круг. Девушка ничего не знала. Была нанята за скромный рубль-другой.
Мне некуда было даже пойти. Я был один на окраине города П. Район Красных Зорь. Конечно, я мог поехать к сестре. И я ездил к ней, смотрел на младенца (племянника), на сестриного мужа, высокого и мрачного неудачника-демократа, чем-то похожего на Корнея Чуковского. Но и к нему я никаких чувств уже испытывать не мог. И звали его при этом не как-нибудь, а Эдуард! Им всем было не до меня, не испытывали ничего ко мне и они. И это, наверное, было даже хорошо.
Моя невеста, Лариса, всю зиму была где-то в других местах. В конце марта я даже стал о ней скучать. А до этого хотел бросить. Не жениться ли, подумалось вдруг мне. Ее папа еще осенью, по Ларисиным рассказам, бросил биржу, открыл Первый коммерчески-благотворительный банк. ПКББ. Построил, по ларисиным же словам, коттедж за городом в три этажа. Причем на месте своей старой служебной - еще обкомовской - дачи. Такая вот ностальгия. Это она меня, наверное, заманивала. А мы бы у него ничего не брали. Мы бы романтически нищенствовали. Увы, у меня так не получалось. Неромантически как-то все выходило у нас с ней. Выходило и вышло - в конце марта Лариса все же объявилась.
Я лежал на диване, завернутый в дырявый плед. Все еще не мог согреться, хотя топить стали куда лучше. Просто потому лучше, что морозы кончились. Парадокс, однако. Читал газету годичной давности с благоприятными прогнозами насчет инфляции и возрождения духовности. Люблю читать старые газеты - и дело не только в злорадстве (конечно, идиоты-журналисты ошибаются всегда и везде). Я люблю представлять себе, что все, предсказанное ими, сбылось, и наш мир здорово изменился. Выглянешь в окно - а там все иначе. Красоты коммунизма. Рейсовые ракеты на Марс. Министерство любви. Ядерная зима.
Лариса открыла дверь свои ключом, прошла, не разуваясь, в мою единственную комнату, села на шатающийся стул. Смотрела она, как обычно, в сторону. Смущалась. На ней была новая красивая дубленка, какая-то зеленоватая.
- Вошла ты, резкая, как «нате», муча перчаток замш, сказала - «знаете, а я, блин, выхожу замуж» - процитировал я безо всякой задней мысли и вполне даже дружелюбно. Даже планируя вот сейчас сбросить плед, обнять ее, увлечь на диван.
Однако Лариса прореагировала на все это как-то неадекватно. Она покраснела, и отвернулась еще больше - чуть ли не на 180 градусов шею вывернула.
- Ты знаешь. - сказала она хрипло и с неопределенной интонацией. 
- Что? - спросил я, опять-таки испытывая чисто технический интерес - разобраться, как должно было это звучать, утвердительно или вопросительно. Совсем, совсем ведь разучился владеть своим голосом и своими словами. И вообще, кстати, о чем это она?
- Все. Ну ладно, даже лучше. Да, я выхожу замуж.
- Что ж, выходите - сказал я машинально. Завершая цитату. 
- Да нет, погоди. - я довольно-таки резко вскочил со своего одра. - И за кого это, интересно.
- За Залкина. - сказала она еще боле хрипло. - А ты что, не знал?
Пауза. Еще одна.
- Абрам? Ему же пятьдесят лет, он лысый, толстый... Он еврей, он...
- Не надо. - сказала она. - Не завидуй. Он несчастный, он меня любит. 
- И я его. - добавила она после очередной паузы. - Мы уезжаем в Европу. Может быть, навсегда.
-Ну и катись. - сказал я. - Прямо сейчас. Дура. Б...
Она и ушла. Но, конечно, не сразу.
Она хотела меня утешить. Как в романсе, последний раз. Худые коленки, нежные, хрупкие бедра. Я и утешился. То есть нет, как раз не утешился, а еще больше разозлился на себя и на всех остальных – на них, конечно, не в пример больше. Потом она меня кормила и умывала. Потом (прошли сутки, не меньше) она все-таки ушла. Мне было стыдно. До такой степени, что я, как Печорин, лежащий в пыли ничком, порадовался, что вот, еще могу стыдиться. А потом порадовался этой радости. Нет, все-таки мне было стыдно. Она ведь, наверное, хотела, чтобы я уговорил ее остаться. И она бы осталась. И мы бы все-таки поженились, и…. Так не бывает, вот и все.

3.

Не вставая все с того же продавленного дивана, я начал нашаривать кое-что на полу. Известно что – четок водки. В эту зиму, когда Лариса со своим женихом-бизнесменом, с которым было у нас в прошлом году одно дело - сначала я ему жизнь спас, а потом меня его охранники-чеченцы до полусмерти избили - наверное, на Канары ездила, я ставил эксперимент. Для начала взял в своем бюро по статистике очередной отпуск за свой счет. Потом определил программу изысканий. Я опытным путем пытался узнать, что будет, если пить, не переставая, каждый день. Закусывать вареной картошкой, помидорами. Всем, что добыл у сестры. Потом, когда провизия кончилась, – запивать водой из-под крана. Слушая «Радио России». Бесноватого Ельцина и его свиту. Свору? Также песни Ирины Аллегровой и Аркадия Укупника. «Пригласите, пригласите, пригласите, пригласите даму танцевать». «Товарищ Штирлиц, истинный ариец, с красивой фройлен в лесу гулял. Дас нихт капитулирен он ей сказал».
Именно эти две как-то по-особенному запали в душу. И думал я, что все закончится под их звуки, записанные в голове на перематывающуюся туда-обратно магнитную ленту. Да, но скоро ли закончится?
Получалось же вот что. Первые четыре дня все прошло, как по маслу. Утром, просыпаясь, с головной болью и всеми положенными признаками, я шел в магазин и покупал две бутылки водки. Это я положил себе за правило, чтобы не закисать, чувствовать себя не интеллигентом в депрессии, но доктором Паганелем-экспериментатором.
Поэтому-то никогда не покупалось больше двух бутылок, суточной нормы. Поэтому-то утренняя прогулка была мне поневоле гарантирована.
Шел я в большой гастроном, от которого, впрочем, сейчас осталось два пищевых закутка. В прочих продавались какие-то нитки, китайские шлепанцы, детские игрушки из ядовитой даже внешне пластмассы. Или в маленький частный киоск под названием «Мечта», переделанный из ларька «Союзпечати». Смотря по настроению.
Около «Мечты» постоянно отирался старый алкаш Савельич (так я решил его назвать), с которым мы быстро познакомились и как-то даже сошлись. И если бы не еще один строгий принцип – никого не звать домой, он бы мог составить мне хорошую компанию. Савельич постоянно держал под мышкой толстую, обтрепанную книгу, открыть которую соглашался только за глоток дешевого, страшного вина местного разлива. Книга эта составляла ни много ни мало, как полное собрание сочинений небезызвестного Дейла Карнеги.
Хлебнув глоток, Савельич молча протягивал книгу, глядя как-то доверчиво и беззащитно. Мол, не обидь, почитай и верни. Все попытки разговорить его кончались ничем. А было бы забавно, конечно, услышать его комментарии к этому новому Откровению.
Однако Савельич быстро деградировал, и через некоторое время он уже не реагировал даже на протянутую бутылку. Приходилось тормошить его, указывая одновременно на книгу. Открывал он ее тоже неохотно, и к дальнейшей судьбе своего сокровища был уже безразличен. Мол, хочешь, забирай ее всю, чего уж тут, коль жизнь пропала. Я, конечно, всегда возвращал. Да и еще – если сначала он был одет относительно неплохо, как в принципе, все старики сегодня, то потом вместо пальто на нем образовалась телогрейка, а вместо кроличьей шапки – вязаный лыжный «гребешок» времен моего детства. 
И только на книгу, видно, никто не позарился.
Потом Савельич исчез и вовсе. Или я перестал его замечать.
Так вот, первые дни, похмелившись, я чувствовал большую бодрость и даже душевный подъем. Гораздо больший чем, бывало, когда хочешь перемаяться, придти в норму без утренних 100 грамм. Как раз об этом, похмельных терзаниях, заботиться было не нужно. Хотелось не протрезвляться никогда.
Потом стало похуже. Ежеутренний поход в магазин начал превращаться в серьезную проблему. Причем никакого рационального решения она не имела. Мне было так плохо, что я понимал – если не глоток водки, я тут же умру. С другой стороны, плохо было настолько, что идти за водкой я просто не мог. Решалось все волевым путем. Я заставлял себя переползти через порог квартиры, там вставал, цепляясь за перила, и отравлялся в путь. Лифт, конечно, не работал. «Дас нихт капитулирен он ей сказал» – повторил я, бодрясь.
Потом кончилось и это. Я просто лежал на полу, вертя ленту с упомянутыми хитами в разные стороны. Удивительное чувство – окончание времени. Равно и пространство было готово послушно растянуться в любую сторону. Да что там пространство, сам грязный пол моей квартиры был вполне послушен. Он мог прогнуться под моей тяжести до первого этажа. Или мягко подбросить до крыши девятого и еще выше. В зимнее небо.
Потом пришла Лариса и все благополучно обошлось. Я ведь обрадовался, ее увидев. Я ведь подумал, что это знак: заканчивай, твой эксперимент закончен. Ты победил!
А теперь вот она ушла, и мне вновь захотелось встретить Савельича. Почему-то мне представилось, что он ждет меня с Карнеги в руках у «Мечты». Хотя в то же время я знал, что нет, не ждет. Или замерз, или сдан в больницу. Да и сама «Мечта» успела погореть (в прямом смысле) от рук рэкетиров. Или от рук погоревшего (в переносном) хозяина, желающего стереть следы растрат. И на этом месте теперь воздвигнуто сооружение, окованное листами нержавейки. Под названием «Ландыш Плюс». Первенец торговой сети господина Залкина в нашем отдаленном районе.
И я знал, что под диваном у меня спрятан заветный бутылек. И знал также, что в этот раз никто за мной не вернется. Злорадно предвкушал скорую развязку. Я посмотрел на размещенный Ларисой напротив моего лежбища стенной календарь. Там красовался логотип все того же «Ландыша» – и ни какой-нибудь, а в виде семисвечника. «Дас нихт капитулирен», одним словом. Посмотрел, чтобы обозначить дату очередного разворота своей жизни. Было 26 марта.
Но вместо четка под пыльным, словно бархатным, диванным полом, мне попалось под руку нечто иное. Это был порядком растрепанный журнал. Тонкий, с картинками. Типа «Огонька», сдохшего вместе с перестройкой. «Огонька», который в свои лучшие месяцы мог быть назван по-другому. Например, просто «Геноцид». Все, аллес. Нет его больше. А это – последыш, но более красивый, конечно.
Лариса забыла. Подавив внезапно поднявшееся вот уж точно de profundis чувство раскаяния и умиления, я швырнул журнал на диван, рассчитывая продолжить поиски своей бутылочки. Однако журнал раскрылся на таком интересном месте, да еще и обведенном синим фломастером, что я взглянул на него внимательнее. (Лариса, Лариса заботилась, хотела показать, лапочка моя! Конечно, просто чтобы заинтересовать хоть чем-то, вытащить из моей ледяной пустыни).

4.

А был там изображен ни кто иной, как мой старый знакомец, П-ской литератор Семибородов. Маститый по местным меркам мэтр. Отряся прах родины, он отправился в столицу. Но не к валютным магазинам ближе, а к центру духовной оппозиции.
И вот – добрался. На глянцевом развороте был виден он, на митинге, в растрепавшемся у горла пальто, с мегафоном в руках. Яростно орущим что-то. Кому – на фото не видно, но благодаря монтажной верстке, понятно. Ельцину и Гайдару, изображенным в противоположном углу разворота. Даже и цветом поиграли. Подписи к изображениям Ельцина-Гайдара красовались на приличном желтоватом фоне, в то время как под Семибородовым текст был набран белым по черному. Черные силы, таким образом, собирались заняться своим извечным делом. Вид в данном ракурсе у Семибородова и впрямь был безумным.
Статья была посвящена «противостоянию красно-коричневых с силами прогресса». Таков был заголовок – вернее, подзаголовок. Заголовок же гласил нечто более изящное: «Один против трех». Речь шла о символических цветах. Таким образом, красный Семибородов чуть ли не в одиночку противостоял всему российскому триколору. Не его оставшимся цветам - синенькому да беленькому - а исторически неизбежной совокупности.
Я почесал небритый подбородок и повернулся лицом к стенке. Журнал прихватив с собой. Хотел рассмотреть картинки поближе, прижав их к обоям, чтобы никуда не делись. Не убежали, не растворились. Журнал во время этой неуклюжей операции снова перелистнулся, и первое, что я увидел в нем на этот раз, была статья под поэтическим названием: «Везут тебя, краса, за темные леса». Я ее и начал читать. И даже добрался до конца. Статья, неизвестно почему, меня поразила.
Говорилось между тем в ней об очень простых и очень известных, кажется, вещах. (Что-то такое слышал даже я). Неизвестный мне автор сетовал, что в последнее время за границу утекают не только лучшие мозги. Но и тела. В смысле, массовый характер принял незаконный экспорт русских красавиц. Бедных доверчивых провинциалок, польстившихся на какие-то жалкие триста-четыреста баксов в месяц…. 
Тут я задумался: муженек моей сестры, работавший в некоей коммерческой фирме, получал ежемесячно 50 «зеленых», и ему еще все завидовали. Другое дело, что зарплату ему задерживали, но тут уж сам виноват. Надо взять гранату и прийти к начальнику. Нет, для эффектности две гранаты. Вежливо подойти к нему, этому толстому лысому гаду (так он мне представился, похожим на Залкина), в мятом однобортном пиджаке и засаленном галстуке. Ласково приобнять – и сунуть одну «лимонку» ему в обвисший карман мышиного цвета. А вторую показать, поболтав за колечко, прицепленное к согнутому указательному пальцу. Выходит, триста-четыреста гринов это совсем даже и не мало. Стоило рискнуть.
Так вот, далее сообщалось, что нашим девам не платили и этого. А вместо достойных работ, обещанных ранее, типа подтирания испражнений паралитиков, продавали в кабаки, где в окружении красивых мужчин и в ослепительном свете рампы рашен герлз обнажали свои красивые тела. Или с огоньком обслуживали тех же мужчин за свободно конвертируемую валюту.
Кроме того, женщин из России обманывали по другому. Заманивали брачными объявлениями. Увозили якобы в предсвадебный тур… Далее по тому же злодейскому плану. За это новые работорговцы получали много СКВ. А их прикрытием были так называемые службы знакомств, которые находились в каждом городе. «Залкин!» – мелькнуло у меня в голове. Вот кто вполне бы подходил на роль международного сутенера! И Лариса, Лариса нужна именно для этого! Сначала – быть прикрытием, мол, достойный коммерсант. Потом – продать ее в турецкий бордель, а самому слинять окончательно. Или, продав в бордель, запросить выкуп у ее отца (что-то, Лариса рассказывала, они с Залкиным между собой не поделили. Ворон, впрочем, с вороном известно как обходится). А деньги поделить с турками.
Тут мне стало как-то даже весело. А все потому, что у меня появился шанс помочь Ларисе. Стать ей, да хоть кому-то, полезным. Заодно распутать громкое дело. Стать героем. Начать можно было либо со звонка Залкину, либо с визита в агентство. Я был уверен, что такие есть и в нашем П. И не ошибся – в моем единственном источнике информации, вырезке из газеты «П-ская молодежь» (также пожелтевшей в последний год - во всех смыслах) с телепрограммой, был телефон и адрес Службы знакомств. Располагалась в центре города, на первом этаже красивого сталинского дома. Там раньше жили начальники, там мечтал когда-то жить и я. А еще – служба знакомств называлась «Ландыш», как и многое в этом городе. То есть, визит к Залкину и в гнездо сутенерства можно было совместить. И вообще, у меня, похоже, наступал очередной период активности. Нужно было выходить, выговорить, выжечь из себя все, что накопила эта смертельная зима.
Правда, денег у меня нашлось в аккурат на проезд в одну сторону. Мой бюджет был даже не нулевым. В сплошной минус шли деньги, которые раньше давала Лариса, потом – сестра. Отрывая от своего младенца. Я в детстве тоже ее поил лимонадом вместо покупки диска Дип Перпл у спекулянтов. Выяснилось, что был исторически прав. 
Впрочем, что деньги - я ведь и не собирался возвращаться. С этими соображениями я натянул свое тяжелое пальто, прямо на трико и порванную немного белую футболку (свитер и джинсы куда-то делись; возможно, они были там, далеко под диваном, куда я теперь уже боялся заглядывать. Чтобы не соблазниться и не остаться). Не было сноса и моим ботинкам армейского (советской армии) типа. Ну а про кепку эпохи «Москошвея», и вправду купленную в столицах еще во времена моего бездарного там студенчества, и говорить было нечего. Крепка она. Крепка, как смерть. Любовь. Апрель был в начале (ну, или март в конце), на улице должно было быть сыро и холодно.
Ан нет. Я подозреваю, что со временем что-то случилось, как случается часто. Когда я вышел из подъезда, снега не было и в помине. Пели, кажется. птицы. Видимо, я так долго собирался, что весна меня обогнала. Почти все лужи в нашем районе стали проходимыми. На горизонте, полном силуэтов навсегда недостроенных домов, виднелась даже какая-то техника. Асфальтоукладочная, никак. Вот как все шло к лучшему. Значит, уже май.
Однако изменилось и еще кое-что. Цены на проезд. Моей мелочи просто не хватало ни на что. Ну да остановить человека, собравшегося совершать благое дело, невозможно. Просто огладевшись по сторонам, я уже нашел несколько пустых бутылок, живописно раскиданных там и сям, под молодыми, еще не зацветшими кустами, на том месте, где вскоре будет травка. Приложив немного усилий, я отыскал и недостающие до нужной суммы. Затем и приемный пункт (с торца все той же бывшей «Мечты», «Ландыша Плюс»). Еще одно доказательство существования провидения: набранных медяков хватило как раз на билет. И это не говоря уже о том, что меня почему-то никто не опередил. Ван вей тикет.

5.

Дом, ровесник, эпохи, умирал вместе с ней. Потемнели розовые стены. Осыпалась лепнина, изображавшая пионерок с фаллическими горнами и их товарищей, преломивших свои небольшие волшебные жезлы над переносными круглыми жертвенниками. Якобы барабаня. Помню, пять лет назад, году в восемьдесят восьмом, мы шли с моим другом, Петей Ильиным, мимо одного из огромных плакатов, выполненных в той же стилистике. Он располагался как раз около П-ского университета, который Петя так и не закончил. По поводу очередного восстановления на философском отделении Ильин сие скорбное место и посещал, а я, на каникулах, потащился с ним за компанию. Плакат был посвящен студенчеству. Поэтому на нем изображались трехметровые юноша и девушка, слегка согнувшиеся (в смысле, устремленные) вперед. Она – в простеньком платье. Он – в немудреном пиджаке без галстука, в белой рубашке с отложным воротником. В руках парочка держала огромную книгу.
Я, по тогдашнему обыкновению, стал насмешничать. Вспомнил Булатова, Кабакова, Кибирова. И, в частности, заметил, что в книгу, с таким трудом, очевидно, удерживаемую на весу, юноша с девушкой даже и смотрят. Может быть, она и вовсе вверх ногами. Или на неведомом для местного студенчества иностранном языке. Так что, заглянув, все равно увидят фигу.
Петя же в ответ, очень серьезно возразил:
-Те, кто держат в руках эту книгу судеб, могут в нее и не заглядывать. Они ее сами писали, помнят каждую строчку.
Я, оценив, впрочем, остроумие ответа, только плечами пожал. Бедный Петя! Как я имел уже случай заметить, он эпохи не пережил, хотя и относился к ее в лучшем случае внукам. Да нет, праправнукам. Как-то все в нем аукнулось. Да и во мне тоже, о чем и речь. А книга-то на поверку оказалась Карнегищей, заячьим тулупчиком в руках С.
Но все-таки насчет книги замечено хорошо. Известный эпиграф «Мне отмщение и Аз воздам» из этой же серии. Никакого субъекта говорения тут нет, а всем понятно, кто говорит. Кто, единственный, имеет право так говорить.
Сам дом был в ужасном состоянии, но вот Служба международных знакомств «Ландыш-heart» явно процветала. Штукатурка вокруг трех больших окон на первом этаже была восстановлена. Да и новомодные пластмассовые рамы смотрелись совсем по иному, чем облупившиеся, убитые рамы прочих квартир. Конечно, куда Залкину было понять, насколько гнусно выглядела такая заплата. Что ж, мне только лучше. Задора больше.
Я толкнулся в огромные стеклянные двери Службы знакомств. Они не открывались. Я приналег еще, слегка поелозив своим пальтовым плечом по зеркальному стеклу, отчего то издало малоприятный скрип. Ноль эмоций. Я отступил на шаг назад, подыскивая аргумент повесомее. Осколок кирпича, например. Идти напролом – так с самого начала. И тут двери открылись, прямо на меня. Вот как, я просто-напросто не угадал направление. Однако не только его, ибо шагнув в перед, я уперся грудью в резиновую дубинку, подвинувшую меня обратно.
На том конце был плюгавый юноша, пролетарской наружности, одетый в отвратительной кожи куртку. Китай самый распоследний, грубый. Однако на голове у юноши красовалась новенькая кепка, пошитая из камуфляжной ткани с круглой кокардой. На кокарде было выбито «служба безопасности «Ландыш».
-Куда прешься, пьянь? – презрительно спросило это существо меня.
-А что такое, молодой человек? – поинтересовался я максимально любезно. Даже очки поправил. Для большей солидности, которую – вот пропусти он меня внутрь – они еще, козлы, оценят, мало не покажется. –-Желаю воспользоваться услугами этой замечательной конторы.
-Пошел на…, придурок. – молвил на это юноша.
-Давай подеремся, - немедленно предложил я ему, начав скидывать пальто. Силы были примерно равны. Я, конечно, не Брюс Ли, но и он тоже. Однако я выступаю за правое дело, борюсь с несправедливость. А восставший народ по любому сильнее карательных отрядов. Что там дубинка! История учит, что и пулеметы не помогают. Юноша заколебался. Перспективы нашего поединка были ясны и ему.
Неизвестно, чем бы кончилось дело, но тут взгляд мерзкого юноши, направленный поверх моей головы, просветлел. Он достал откуда-то из кармана свисток и немедленно в него дунул. Очень неприятный звук.
Я еще успел ему посоветовать, как воспользоваться свистком более эффективно. Но более не успел ничего – меня схватили сзади четыре опытных руки. Я был положен лицом в апрельскую (или все же майскую?) землю, прижат к ней милицейскими дубинками, и потому никак не отреагировал на несколько чувствительных пинков под ребра. Явно и охранник приложился. Гад прыщавый.
Грязный и униженный, я был брошен в патрульную машину, которая, на мое несчастье проезжала мимо во время нашей дискуссии у врат. Наверняка ведь Залкин ментов прикармливает, иначе с какого перепоя они бы так резво меня повязали. Сквозь крохотное окошко «бобона», зарешеченное, правда, не слишком густо – в режиме нотного стана, поставленного на попа, я наблюдал беседу охранника с патрулем. Возбужденный юноша все показывал в мою сторону, видно, рекомендовал засадить по полной. Менты кивали. Дело было плохо.
«Бобон» с некоторой натугой взял с места, и только сейчас я увидел, что в передвижной камере не один. Кроме меня здесь было еще двое – непонятный субъект вроде бы кавказской наружности в дорогом кашемировом пальто, а также парень из простых в дешевой дутой лже-адидасовской куртке. С этим все понятно, мелкая шпана. А другой?
- Да, в натуре, индиец он. Не, правда, бля буду, настоящий индиец. Эй, раджа, очнись, але, черный.
Индиец только головой мотнул в полном отчаянии.
- Ты приколись, менты думали, это азер, вот и забрали у базарчика. Там этот цветы покупал. Говорит, невесте. Здешняя. Звать вроде Манька, есть фотка, с собой таскает. Ничего бикса, только плоскодонка. Он спецом из Бомбея приехал, а тут такой беспредел. Это он мне все сам рассказал, сначала разговорчивый был, он по-русски чуть-чуть волокет, а сейчас сдулся, нафиг. Прикинь, третий час нас, суки, возят, никак до комплекта не доберут. Сейчас в участок, а там уж по полной… Его забрали, что на чужую территорию влез, ну, как если бы он азер. И денег платить ментам не хотел, не понимал же ничего, а те думали - беспредельничает. А меня, говоришь, за что? (Хотя я не спрашивал). О, это история ваще…
И вправду последовал натурально блатной «рОман», где фигурировали настоящие пацаны, менты-обманщики, чуть ли не мать старушка. В общем, Васе (так звали подрастающего бандюгана), реально угрожало кое-что посерьезнее, чем нам. Хотя, кто знает… И тут у меня возникла идея.
- Слышь, Вася, на волю хочешь? Понятно, я тоже. И этот хочет, хоть и индиец. Давай обсудим…

6.

План неожиданно удался. Менты просто не ожидали сопротивления. Сами виноваты. Когда мы подъехали к участку («железнодорожный райотдел, самый беспредельный» – шепнул мне Вася, блестя глазами, как маленький хищный зверек), и сержант открыл дверь, даже не глядя на нас, беседуя с кем-то в отдалении, все и началось.
С диким криком «Ай, суки, грабят-убивают!» Вася толкнул сержанта головой в грудь. Тот от неожиданности сел на землю. В это время я, таща за собой индийца, изо всех сил ломанулся в другую сторону. Невысокий забор, какая-то колючая, но облезшая порядком проволока, канавы с нечистотами, опять заборы, грядки, собаки на цепях, пустырь, кусты, опять кусты, железная дорога. Тут мы упали на землю. Вернее, к подножию насыпи. Я искренне надеялся, что Вася нас не догонит. Конечно, жаль, если его взяли, но с другой стороны, ему же на пользу. Лучше отсидеть по мелочи, чем попадаться на крупняке.
Мы, тяжело дыша, залегли спинами на скользком и холодном гравии, поднимающемся куда-то вверх. Там была местная линия. Узкоколейка, по которой можно и до вокзала добраться. Пешком по шпалам. Вот только зачем?
Я посмотрел на Раджу. Лицо его, оливкового цвета, сейчас было еще и бледно. Он держался за сердце (то есть, за черную рубашку и белый узенький галстук). Пальто же, благородного кофейного цвета, представляло собой жалкое зрелище. Он забыл о нем, улегся, как на подстилку. Или плащ-палатку.
-Ты по русски-то волокешь? Говоришь, то есть?
-Да, очень-очень мало. Говорить мало, да, бежать. Я вас благодарить, да, очень-очень. Это не полис, это – как сказать – банда, гангстерс…
Я уверил его в этом. Черт его знает, может, он законопослушный, теперь расстроится, что мы ментов кинули. Гангстеры – так гангстеры.
-Ты, индийский гость, какого черта тут вообще делаешь? Давай, колись.
Разговор получился не сразу. Вдобавок ко всему, Раджа не очень охотно о своих обстоятельствах и рассказывал. Его можно было понять, так опозориться.
Выяснилось все же следующее. (Хотя часть я явно домыслил). Через тамошнюю, индийскую, службу знакомств, он списался со здешней. Ему выслали несколько фотографий. Он выбрал три, вступил с оригиналами в переписку. В итоге в финал вышла одна девочка. Фотография ее у него и сейчас с собой. Показать? Спасибо, потом. О кей.
Созвонился с ней. Все через Службу знакомств, все путем комиссионных. Приехал в наш родной П. Остановился в гостинице «Центральной». Хотел Сентрал. Ага, хотел. Вот и получил. Должен был ехать к девушке в гости, вышел купить цветов. Посоветовали – на близлежащий рынок. Долго ходил, выбирал, все не то.
- Не Индия поди, Сибирь. – вставил я покровительственно.
Разумеется. Тут приехали эти и его похитили.
-Ты зря столько по рынку шарился. – сказал я ему. – Все подумали, что ты или ревизор, или конкурент. Вот и сдали.
Что же было делать дальше? Наши документы остались в ментовке, вот что было досадно. Ладно, я-то могу отсидеться у себя на Зорях. Если что – соврать, что сперли паспорт. Пусть доказывают. Нигде я не расписывался, все шито-крыто. А что делать Радже? Его ж из страны не выпустят. И нужен он будет этой самой Маше или Кате…
Я задумался. Острой неприязни я к индийцу не испытывал. Вспомнился, впрочем, Киплинг и его история о том, как бенгальца посадили управлять северным округом. Тот опозорился и сбежал. Да и вообще, индийцы – это те же евреи по своей сути. И цыгане, по происхождению. А этот явно бенгалец и явно богатенький. Словно угадав мысли, Раджа с заискивающей улыбкой достал бумажник, порылся в нем и сунул мне банкноту. Ого, это было 100 долларов!
Я впервые видел такую бумажку. Но разглядывать было совсем некстати. Хорошие деньги. Благодарность за спасение. Я, не долго думая, взял бумажку и припрятал ее в потайной карман джинсов. Ладно, не обеднеет. Хоть и косвенно, но ведь и он соучастник. А вдруг охладеет к этой девчонке, да и продаст ее куда-нибудь в бордель? Нищета у них не хуже нашей.
Раджа, снова чутко угадав мое сомнение, разразился большим монологом. На хинди, видать. Потом стал еле-еле сам себя переводить.
Получалось, что парень он, действительно, не бедный. А сюда приехал не только невесту искать, но строить завод. Совместное предприятие. С распространением продукции в России и Индии. А также странах – как это, Содружества? Я не сразу понял, что он имеет в виду ублюдочный СНГ.
-Какое предприятие-то? Чего производить собираетесь?
-О! - индиец хитро улыбнулся мне и сунул руку в карман. Достал он оттуда ни что иное, как презерватив в бумажном пакетике. На пакетике была сфотографирована полуголая девица в русском стиле. Такая грудастая, с длинными блондинистыми кудрями. Разве что не в кокошнике. Опытный образец. Опытный, это уж точно.
Итак, они собирались делать гондоны. И – мгновенно закравшееся подозрение немедленно оправдалось – и вместе с небезызвестным Залкиным!
Да, ну я и попал. А он – нет. У Залкина вся милиция куплена, отмажут в два счета. Расходиться надо было. Немедленно. Ему направо, мне – налево. Радикально налево. 
И тут мы, скрытые кустами от всего остального мира, услышали шум и треск. Кто-то ломился сквозь заросший пустырь явно в нашем направлении. Мы (я, по крайней мере) сжались. Ожидая чего угодно.
Кусты разошлись в сторону, и перед нами появилась исцарапанная, но жутко довольная рожа нашего Васи.
- А вот, бля, и я, мужики! Куртку, козлы порвали, на прошлой неделе купил!
Мысленно я схватился за голову. Ну и компания! Нужно было немедленно расходиться в разные стороны.

7.

- Куда там, нахрен, расходиться! – горячился Вася. Целый час он развлекал нас подробным рассказом, как убегал от ментов, как отсиживался в каком-то деревянном сортире и отлеживался в полузамерзшей еще выгребной канаве.
А ведь и правда, была весна. Сейчас я почувствовал ее по настоящему. Зима кончилась. Пахло сырой землей и сырым гравием насыпи. Сверху, временами, доносился и запах сырых шпал. Пахло, образно, выражаясь, предчувствием перемен, как всегда бывает в апреле. Особенно для тех, кто провел март в четырех стенах. Да и все предыдущее время тоже.
-Я сам слышал, когда в канаве лежал, что ОМОН вызвали, сейчас все оцепят, и будут прочесывать. Говорят, опасных рецидивистов упустили! И даже террориста – это, слышь, про него. Может, и спецназ пригонят. Не, расходиться не получиться.
-А что делать-то? – не выдержал я. Мне действительно захотелось от них отделаться и побродить просто так. Или зайти в магазин, купить книжек, поменяв 100 баксов. Таких денег, видимо, у меня уже никогда не будет. И мало ли вообще что будет дальше. Так хоть напоследок оторваться.
Вася ухмыльнулся.
-Да а чо думать? Через линию надо двигать. В Сипуху. А чо, я ж сам оттуда.
- Кто б сомневался, - проворчал я.
Сипухой называлось именно то гиблое место, гетто, которое от остального города отделяла железная дорога, проходящая над нашими головами. И кстати – ни одного, даже самого захудалого локомотива, за это время по ней не прошло. Даже дохлой дрезины. Кризис в стране. Голод и разруха. А скоро, может быть, гражданская война.
-Васек, ты как к Ельцину относишься? – вдруг спросил я.
- Чо? К Елкину-то? – удивился Васек. – Да нормально… Пацаны говорили, что толковый мужик, и прикольный.
-О, Элтсин, демократия, – оживился индиец.
- А вот то, что всю страну развалил, что жрать нечего, что нищие по помойкам бродят, это ничего?
-Да ладно ты, чо за коммунякская пропаганда. – ответил Вася, как-то даже обижаясь за Ельцина. – Ты сам-то чо выделываешься? Типа, красно-коричневый да?
-Да. – сказал я хладнокровно. – Красно-коричневый.
- А что всем этим чурка Хасбулатов командует, тебе ничего? Не западло? Их, знаешь, чеченцев, пацаны в армии насмотрелись, рассказывали. Только силу они, в натуре, понимают. Так и ладно, чо у нас, силы нет? Танками, танками надо, и Ельцин бы давно все сделал, если бы не эти нацмены Хасбулатов и Руцкой.
Тут я задумался. Похоже, Вася получался куда большим патриотом, чем я. Парадокс, однако.
-Ну да понятно, Вася, вашему брату при Ельцине жить стало вольготно, чего и говорить.
-Ну а как еще? Смотри, кругом чо творится. Ваши же, коммуняки, первыми все порастащили. А нам, простым пацанам, уж что осталось, то и берем. Ну не отказываемся, ясен пень. А кто бы и отказался-то?
-Элтсин, - важно молвил индиец, - дал Россия новый путь. Вместе весь мир, да.
-Елда! – не сдержался я. – На хрен нам такой путь, когда от страны ничего скоро не останется. Был СССР – и нет, также и Россия развалится. Не сегодня завтра татары отделятся, те же чеченцы, вплоть до Тувы. Ах да, теперь не Тува надо говорить, а Ты-ы-ва… Россия, Вася, это понятие мистическое. А в мистике, если тебе это, конечно понятно, законы арифметики не работают. И отдели поэтому от России хоть какую-то малую часть, хоть Татарстан, хоть Чечню – как она теперь, Ичкерия – и все! И уже что-то не то! С арифметической точки зрения убыль малая, ерундовая, а вот качественно все изменилось!
-Ну и чо, напугал, тоже. – у Васи заблестели глаза. Спор о политике ему нравился. Надо же, классический случай! Трое русских, включая индийца, грязные, в бегах, толкуют о геополитике. Нет, даже не так: один интеллигент, другой мелкий уголовник, а третий вообще бенгалец.
– Ты не пугай, говорю. Вот я сам не был пока на зоне (точно что «пока», мысленно заметил я), а пацаны говорят. Много чего говорят, и то, что нас, русских, там уже скоро за людей держать не будут. А кто мазу держит? Те же чурки, татары да вот азеры. Хоть и отделились, слава Богу, а все туда же. А все ваши подсевают, этот Хасбулат, кинжалом ему в задницу, да тараканище усатое, Руцкой. Еврей, конечно. Козлы, суки ментовские!
Собирался я было объяснить, что дело прямо наоборот обстоит. Что суть, в общем, не в крови, а в почве, и неважно, какой национальности Руцкой, если он за Великую Россию… Но вдруг призадумался. Говоря откровенно, мне Верховный Совет нравился ничуть не больше, чем вся президентская рать. Ну, конечно, Бурбулис и Гайдар - эти уж совсем выродки, но и Полозков с Руцким хороши. Да та же компания, черт бы их всех побрал, чума на все их дома! А уж с чеченцами у меня свои счеты. Но из принципа я все-таки продолжил:
-Да ты, Вася, поди и на референдум ходил, за Ельцина голосовал? «Да», «да», «нет», «да» и все такое. А, Вася?
Вася почесал коротко стриженную макушку и вздохнул:
-Не, на референдум не ходил. Нам по нашему блатному закону это дело запрещено. Ну, может, не так, как раньше, строго-настрого, но не рекомендуется.
–А то бы пошел?
-Да не, не пошел бы. Чо ходить, все давно наверху куплено-продано. Да это, чо мы все за политику базарим, мужики, ноги делать надо, пока менты патруль по рельсам не пустили. А на Сипуху они не сунутся. Отлежимся, у меня хата хорошая есть, а ночью, или утром, располземся.
-А почему в Сипуху не сунутся? Вас боятся?
-Нет, - ответил Вася с явной неохотой. – Серьезные там люди у нас есть. Все договорено. Слышь, мужики, нам тоже вписаться придется.
-В смысле, денег дать?
-Ну. Сдюжим?
-Разберемся на месте, поехали.
Короткими перебежками, не дать не взять партизаны на тропе рельсовой войны, мы преодолели насыпь. Пошли по железной дороге, ища лучшего перехода через границу Сипухи. Начинало смеркаться.


8.

 

Весна, все-таки весна была! Я шел вслед за Васей и Раджой и бормотал, видно, путая слова:

Весна! Я с улицы, где тополь удивлен
Где клен волнуется
Где…
Кто, собственно? Забыл. Вообразил продолжение в студенческом духе:

Где х.. упасть боится.

В общем, остроумно, но эмоция не та. Скорее ирои-комическая, чем лирическая. А вот следующее:

Где воздух чист, как узелок с бельем
У выписанного из больницы – подходила на все сто (если не иметь в виду такую больницу, которая бы подходила к неприличной переделке предыдущей строчки).
Вася коротко махнул рукой, и мы стали спускаться по узкой тропинке, упирающейся, казалось, прямо в ограду огорода. Но наш Вергилий, знать, был осведомлен о тайном пути. Вообще, он сразу же переменился, почувствовав себя в родной стихии. Чингачгук из любимых когда-то мной книжек, попавший в родные могиканские леса. Огород, правда, по виду был точно такой же, как по ту сторону насыпи. Однако это был сипухинский огород, большая разница.
Раньше здесь жили цыгане. Они-то и сделали этому району такую дурную славу. Я, по крайней мере, цыган боялся. Думал, увезут именно сюда и зарежут. Хотя чего их было бояться? Анекдот из того времени: что говорит собака – «ав!»; кошка – «мяу!»; лошадь – «бу-у-ути-и-льк!». Цыгане ездили на лошадаях, запряженных в квадратные повозки с дощатыми бортами на резиновых колесах по дворам наших девятиэтажек. Собирали бутылки. Меняли на деньги (реже), чаще на всякий шурум-бурум. Например, цветные самодельные мячики на тонких резинках, или свистульки. Золотые времена. И Чингачгук еще не прочитан, и сын его, Ункас, последний из могикан, поэтому жив. Живы, впрочем, и мои родители.
Через лет пять им предстоит бросить меня и сестру на произвол судьбы, предпочтя колеса какого-то грузовика. Даже и машина была не их, дохлая «копейка» соседа по только что купленному саду. Отставного военного, кажется. Лысого, в тренировочных штанах и майке. Сосед, кстати, остался невредим, отделался ушибом да испугом. Сад был куплен на наследство, оставленное бабушкой. Три тысячи, как сейчас помню, рублей. То есть, даже и бабушки у нас не осталось.
Череда отдаленных тетушек. Мои побеги, моя зависть к многим из народа моего. Ну и все такое.
Во время перестройки цыгане устроили в Сипухе натуральные земляничные поляны. Некоторые кварталы специализировались на траве, некоторые (чуть позже) – уж и на героине. Милиция была куплена на корню. Доходило до того, что патрули из военизированных наскоро добровольцев из числа родителей окрестных тинейджеров ходили вокруг Сипухи, никого не подпуская к ней и не выпуская наружу. После первого курса я приехал на каникулы с одним приятелем, москвичом - впрочем, в первом поколении. Родом же он был отсюда. Причем прибыли мы не любоваться сомнительными красотами П-ского региона, и не прильнуть к корням, но следить за ходом перестройки в глубинке. Мой приятель мечтал написать цикл очерков и пробиться в какой-нибудь толстый журнал, а лучше – сам «Огонек». Я-то любую журналистику презирал, указывая ему, что ни на каком-нибудь журфаке мы учимся, а в почтенном Литературном институте (гиблое, болотистое, омерзительное место на самом деле). Ну так вот, не найдя никакой перестройки снизу, приятель Леня пристрастился к мместным развлечениям – а именно, питью пригородной самогонки. Больше, правда, вприглядку. Наблюдал нравы вернее, чем напивался. Я оставил его в покое, занявшись более насущными делами (личной, как это водится, жизнью). Так вот, однажды толпа Лениных собутыльников, решив догнаться, отправила его, как почти неупотребляющего и малоподозрительного поэтому, к сипухинским цыганам. Адрес был известен, тропа натоптана. Увы, в этот раз на ней таился патруль. Один милиционер, два дружинника, простых рабочих парня (теперь, когда заводы мрут, они, поди, все в рэкете). Слава Богу, что его поймали по пути туда. Был Леня избит, унижен. Досталось и за то, что москвич. Потерял веру в перестройку. Вернувшись в столицу, со мной не здоровался. Ушел из института, открыл какой-то кооператив. Охранное, кстати, предприятие. Теперь, по слухам, ездит на «мерсе». Стал крутым. Компенсировался.
Года три назад, то есть уже в начале нынешнего червонца, говоря сипухинским языком, цыгане были отсюда вытеснены новой силой. То, что наши демократы, называют эпохой первоначального накопления капитала, предстало здесь в полный рост. Сипуха сделалась районом складов ворованных ли, купленных ли в Китае, максимум Турции, на вес вещей. Никуда не делись и наркотики, только Сипуха теперь занималась оптовым их распространением. По одиночке никто бы сюда за дозой и не пошел безо всяких патрулей. Свои, по слухам, царили здесь законы, свои законники. Власти, похоже, закрывали на это глаза. Да и кто знал, не превратятся ли завтра сипухинские молодцы в народных избранников? Кроме того, не прообраз ли это будущей власти вообще? Не предотвратят ли все эти криминальные авторитеты дальнейший развал всего и вся? Уж ладно, превратили страну в бардак, так может, хоть пожара в бардаке не допустят?
В общем, здесь можно было отсидеться. Милиция не сунется. Но вот выйти по своей воле – едва ли. Я подумал, что чисто денежная вписка тут, наверное, невозможна. Требовалось показать что-нибудь этакое, чтобы убедить аборигенов в своей пригодности. Станцевать, что ли. Историю из жизни тиснуть. О прочем думать не хотелось.
Тем временем мы миновали первый сипухинский огород. Зайдя во двор дома с заднего хода Вася опять подал нам знак: тихо, мол. Заходим по одному! И правда, он первым нырнул в неизвестно откуда появившуюся низенькую дверь. То ли в баню, то ли в сарай. Ага, во флигель с темными окнами. Раджа стоял, озираясь. На него было жалко смотреть. Ну да, попади я в трущобы Бомбея, было б еще хуже. Здесь все как-то просто. Нет восточных хитростей. Нет и СПИДа. Зарежут – так уж зарежут. Хотя последнее, рассудил я, опять из романтической оперы про разбойников. Чего бы им нас резать, морду, может, набьют.
В маленьком окошке зажегся свет, и появившийся в нем Вася позвал нас вовнутрь – столь же энергичным жестом, что и ранее.

9.

Мы зашли. Все-таки это была баня. Предбанник с широкими лавками, вениками под потолком, парой шаек там же. Прошли его, не останавливаясь. За дверью, обитой старым, брусничного цвета дерматином - собственно банное место. Довольно большое, метров 10. С печкой, полком, приступкой под ним, всеми делами. Расчерченным крестом маленьким окошком.
Чтобы попасть сюда, мы с Васей пригнулись. Раджа стукнулся головой о верхний косяк, что-то пробормотал ругательно. Знать, на санскрите. Еще раз чуть не стукнулся о тусклую лампочку, свисавшую с невысокого потолка на кривом шнурке. Уклонился в последний момент.
- Вы это, - пробормотал Вася, - вы посидите, я щас приду.
- Один? - поинтересовался я.
-Чего?
- Того. Один придешь, или нам к большим базарам готовиться?
Вася, пробурчав в ответ, удалился. Ох, как мне это не понравилось! И даже дверь снаружи не прикрыл, показывает, что куда мы нахрен денемся.
- Готовься, Раджа, - сказал я индийскому гостю, - щас нам прилетит.
- Это бандиты, да? - взволнованно спросил он.
- Ага. Гангстеры типа. Только попроще.
- Надо звонить в милицию! - столь же взволнованно заявил он. - Нас простят, когда мы о них скажем!
- Как же, простят… - проворчал я, но больше из желания сохранить роль старшего брата. Знатока здешних нравов и обычаев. Хотя Раджа был в общем-то прав. Ну не простят, ну, отметелят дубинками, но ведь тут-то еще круче…
Вася появился с двумя субъектами вполне отчетливой с одной стороны, но в целом все-таки не слишком определенной наружности. То ли алкоголики, то ли скромные боссы местной мелкой мафии. На уик-энде вдобавок, то есть, уже совсем по-простому. Один - тощий и лысый в классической тельняшке под замызганным пиджаком на двух пуговичках. Ниже начиналось трико - фальшивый «Адидас». Заканчивалось все галошами на босу ногу. Другой - плотный и стриженный наголо в френче защитного цвета, а-ля Джавахарлал Неру. Радже это должно было понравится! Но только не треники с лампасами, заправленные в резиновые сапоги.
- Ну здорово, землячки. - сказал тощий мафиози. - Че, отдыхаем?
- Ага. - в тон ему сказал я. - Вот притомились тут.
- А ты точно не азер? - спросил у Раджи тот же тип. Второй отмалчивался, будучи то ли начальником, которому говорить западло, то ли «шестеркой», которой разговоры и не положены.
Стоп - вдруг сообразил я. Если Раджа спросил про бандитов и противопоставил им милицию, то он, по крайней мере, понял, кто есть кто. Однако что это значит, я додумать не успел.
- Не, он не азер. - внезапно сказал человек во френче и сделал легкое вроде бы движение руки, однако его хватило, чтобы Раджа отлетел в самый угол бани и рухнул там. Буквально пополам сложился.
-Видел я азеров. - пояснил бандит нам. - Этот не такой.
- Весело. - сказал бандит в тельняшке. - Значит, чечен нам попался. Давно хотел с ними, суками, потолковать. Ну, значит, потолкуем.
- Нет, мужики. - поспешил я выступить вперед. - Это вообще другой. Это индиец, блин! Из Индии, то есть.
- Во как! - сказал бандит в тельняшке. - Индиец! Раджив Ганди!
- А может, и правда. - рассудил бандит во фречне. - Их сейчас до хрена понаехало, все кусок урвать хотят. У нас ведь, падлы, урвать. У русских.
И этот тоже был патриотом! Пора было поворачивать их мысли в нужную сторону.
- Так вы и рассудите, за него ж баксов можно накосить!
- Точно! - обрадовался скромно стоящий все это время за их спинами и как бы несколько смущающийся таким оборотом дела Вася. - Пацаны, это ж чемодан «зеленых»! Я ж знал, кого сюда веду!
- Знал он! - передразнил его моряк. - Слышь (иронически обратился он к Джавахарлару) - знал он.
- Исчезни. - коротко посоветовал тот Васе. Вася поспешно был таков, аккуратно затворив за собой дверь.
- Ну а если он интурист, то какой с него нам будет навар? - спросил меня моряк.
- Ну, штук пять…или шесть. - бодро ответил я. Это была громадная сумма - для меня, но явно не для них.
- Не, не пойдет. Из-за ерунды мараться… Оставим вас тут и все, нам же работы меньше.
«Оставим», похоже, надо было читать как «оставим навсегда».
- А сколько вы хотите?
- Обсудить надо.
- С кем обсудить?
- С кем надо.
- Так а что с ними обсуждать, давайте здесь обсудим. Если что - все вам, и никому больше.
- Гнилой разговор. - оценил происходящее Неру. Однако уходить он не собирался, наоборот, после моих слов присел на приступку и достал папиросу. Все прочие остались стоять, даже Раджа, слегка всхлипывая поднялся в своем углу и прижался к сырой стене. Вжался в нее, словно хотел исчезнуть. Но сделать это было явно непросто, хотя на него внимания никто демонстративно не обращал.
- Ну и что он стоит? - спросил у меня моряк.
- Ваша цена? - любезно поинтересовался я.
- Сто тонн зеленых для начала - ответил он. Услышавший это Раджа издал непроизвольный стон. Приехал жениться в Россию, называется!
- Большие деньги, ребята, подумать надо.
- Ну подумай. Пять минут хватит?
- Спасибо! - искренне сказал я, направляясь к Радже.
- Стоять! - Неру преградил мне дорогу вытянутой ногой. - Куда прешь?
- Надо соглашаться! - сказал я тогда Радже, думая просто выиграть время.. - Давай!
Словно послушавшись моей команды, он прыгнул обоими ногами вперед. Его каблук пришелся как раз на уровень подбородка моряка. Тот рухнул навзничь. Я вцепился в злополучный френч, и очень вовремя, поскольку его обладатель очень ловко ударил Раджу куда-то под ребра. Благодаря мне удар вышел не из лучших, но Радже хватило. Он вновь перегнулся пополам и уже из этого положения выбросил кулак в сторону Неру. Легко отклонившись (несмотря на меня, пытавшегося хотя бы помешать ему), человек во в френче припечатал лицо Раджи коленом. Следующая очередь была бы за мной - оттолкнувшись пяткой от пола, я повалил Неру на полок. Перспективы были, прямо скажем, туманны, но тут в действие вступила третья сила. А именно - появившийся с диким криком и короткой оглоблей (или длинной дубиной) Вася. Он немедленно обрушил свое неожиданно умелое оружие, во-первых, на еле-еле очухавшегося моряка, во-вторых, на стоявшего на коленях, держась двумя руками за переносицу Раджу, в третьих - наверное, все-таки на меня, но получилось - по лбу Неру. Ибо я, совершив свой предыдущий подвиг, отпрыгнул в тот же угол, где стоял Раджа и теперь смотрел на Васю в упор.
- Руки вверх, - сказал он мне и нервно ухмыльнулся.

10.

Все было понятно - не удовольствовавшись отведенной ему ролью, Вася решил приступить к захвату жизненного пространства. Причем не мешкая. Тем более, что велись разговоры о таких больших деньгах. А сколько возможностей таили они в себе! Сколько женщин, и не местных, сипухинских, а вполне настоящих. Сколько красивых автомобилей с вытянутым, но и округлым при этом силуэтом. Автомобилей, прижимающихся к земле, чтобы в секундном прыжке преодолеть сотни метров. Или, наоборот, больших и грозных как танки, украшенных фаллическими надстройками с разных сторон. Васе, поди, милее именно они.
А дом в пригороде П., из красного кирпича под оцинкованной крышей, с множеством балкончиков, зимним садом и бассейном! И это не говоря уже о красивых кожаных, норковых, крокодиловых вещах, чудесных, серебристого или черного (что моднее) оттенка аппаратах. По ним можно будет увидеть новое небо, новую землю, услышать тож.
Вообще же, подумалось мне, ведь и вся эта гнусность, перестройка, была рассчитана на таких, как Вася. На людей, вынужденных довольствоваться ролью аутсайдера, не знающих, куда применить свою врожденную силу. Ну что давала советская власть такому Васе? Дешевую водку, да домино на лавке во дворе. Потом - смерть от цирроза на грязной больничной койке, впроголодь, под осыпающимся потолком, в окружении помойного цвета стен. В лучшем случае - старость на шести сотках под насмешливые упреки подросших внуков, претендующих на ржавую «копейку» старого хера.
Даже в каком-нибудь Афгане или Египте погибнуть было для таких людей за большую честь! Брали-то не всех, а «лучших». Такие, как Вася, лучшими не были. И его несомненно предстощий тюремный эпизод здесь детали, в целом ничего не меняющие. Ну попал в такую кампанию, попал бы в другую - ограничился дворовым портвейном.
Перестроечная песня права: «Мы бывшие спортсмены, а ныне рэкетмены, когда б не перемены, мы б в грузчики пошли».
Да, перемены грянули. И такие времена настали, что Афганистан в каждом дворе, что можно и нужно брать свое там, где его увидишь. И уж сколько таких, как Вася теперь ходят в лучших людях страны! Ну, пусть не в самых лучших, но рядом с ними, то есть, над многими из нас. В семнадцатом году то же сделали большевики, дав всем - нет, не права, но возможности. Думал Горбачев и прочие придурки, что для лучших стараются, для той же интеллигенции. А интеллигенции и так неплохо жилось, и в образовавшийся проход в стене она кинуться отнюдь не поспешила. Поспешили - причем не сразу, оглядевшись, вопросительно посмотрев на бывших кумиров - Вася и компания.
Вот и теперь все происходит в полном соответствии с тенденциями, то есть, очень верно. Вася воспрял. Старых бандюганов - побоку, очкастого лоха (меня) тоже, а иностранца забрать, утащить в свою берлогу и продать его. Все равно ведь не человек даже, а товар, к тому же «черножопый». Так что сделка вообще плевая, какое-то дерьмо за хорошие бабки загнать. Плюс развлечение, риск, адреналин и прочее.
А мне-то лучше было жить при коммунистах. Поэтому я так их люблю до сих пор. Мне не жал мой персональный венец. Был чувствительным, больно колол, стягивал голову до постоянной мигрени, но это было так, как нужно. «Тяжела ты, шапка Мономаха, без тебя, однако, тяжелей» - как писал один сумасшедший поэт. Вот я и без нее. А скоро останусь без того, на что ее надевают. 
- Что, Вася? - поинтересовался я как бы между прочим. - Бабок решил на халяву зашибить? А ведь поди ты отсюда, с Сипухи, и не уйдешь теперь. Или уйдешь недалеко, догонят. Не эти вон, так другие.
- Молчи, - сказал Вася, глаза которого блестели поистине творческим, креативным огнем. - Я щас тебя, чтоб не мешался… И не брыкайся, я быстро.
Сколько, однако, мощи, какая стать появилась в этом мелком уголовнике!
- Да я ж тебе не мешаю, бери, если хочешь, этого, и сваливай.
- Мешаешь, - коротко молвил Вася, беря курс в мой угол. До него оставалось ровно четыре шага. Как в песне.
И тут, конечно же, опять случилось чудо. Неистребимый Раджа вновь ожил, причем очень результативно. Его каблук на этот раз пришелся в аккурат на низ Васиного живота, под джинсовую куртку, застегнутую на все пуговицы. Мигом вскочивший на ноги, Раджа несколькими косметическими, как мне показалось (мелкими, но точными) добил Васю. Все-таки, думается, не до смерти.
- Слушай, ну ты прямо боец бомбейского спецназа! - сказал я восхищенно. Радже это почему-то не очень понравилось. Он сумрачно взглянул на меня, как бы решая, что делать со мною. А ведь и в самом деле, на его лице не было никаких следов жестокой схватки. Решение таинственный индиец, к счастью, принял положительное.
- Возьми у них, - он кивнул на бесчувственных Неру и моряка. - Быстро, да.
- Что взять-то?
- Возьми все, что надо. Что есть, - поправился он, ловко обыскивая Васю.
В карманах моряка не было ровным счетом ничего, зато из френча Неру я достал бумажник, в котором оказалось, помимо мятой мелочи, с десяток приватизационных чеков, сложенных вчетверо, да еще и перетянутых резинкой! Оказавшийся там же складной ножик средних размеров я бросил в угол.
- Во, видал, ваучеры, - как-то даже растерянно показал я находку Радже.
Он, коротко глянув, также коротко кивнул, одновременно сбрасывая на пол свое дорогое (в прошлом, конечно) длинное пальто. Неудобный для битв и побегов наряд мирно окутал лежащего Васю, да и на долю моряка кое-что досталось.
Мы выскочили из бани. Ночь была темна и сыра. Месяц не освещал ничего, дома на Сипухе окон зажигать не спешили.
-Телефон надо. - сказал Раджа. - Где телефон?
С телефоном были здесь явные проблемы. В домах не было ни у кого, на телефоны-автоматы надежды за последние 10 лет не осталось совершенно. Я развел руками, Раджа опять кивнул, и мы, перескочив невысокий (а говоря откровенно - просто поваленный) забор, как тени заскользили по одной из сипухинских улиц. Вдоль спящих домов. По грязи и неглубоким лужам. Повернув за первый же угол, мы увидели впереди свет. Ага, недавнее нововведение, ночной магазин. Там-то телефон мог быть точно. Я показал Радже в ту сторону, и мы двинулись к «комку» уже бегом.
Магазин располагался в бывшем кинотеатре «Ударник», от которого остался один фасад, да вот оккупированная ныне дешевыми товарами комната- касса, с трех сторон забранная какими-то металлическими щитами и лишь с фасада сохранявшая свою исконную краснокирпичность.
- Телефон есть? - спросил я быстро.
Сидевшая за мутным зарешеченным стеклом тетка средних лет (конечно, ее никто не трогал здесь, где все было под надежным контролем, даже охрана была излишеством) меланхолично сплюнула на пол киоска очередную порцию кожуры, и поинтересовалась:
- И чо?
А кому мы, собственно, собирались звонить? Ведь явно не в милицию. Ох, не прост, совсем не прост оказался индийский гость! Ладно, пока нам было с ним по пути.
- А вот чо! - сказал я, протягивая ей всю пачку ваучеров. - Дай позвонить!
Надо заметить, тетка соображала быстро. Ловко пряча одной рукой мои бумаги куда-то под стол (или прямо под юбку), другой она уже выставляла в окошко красный аппарат, в нескольких местах заклеенный изолентой. Раджа, выступивший из-за моей спины, тоже ее нисколько не удивил. Как и то, что по набранному на память номеру он начал говорить по-английски. Лично я разобрал я только одно - адрес нашего нынешнего пребывания, вычитанный Раджой на табличке, прибитой к бывшему «Ударнику» - «Вишневая, 13». А вернее, так - Vishnevaia. 

11.

Сразу же после того, как Раджа закончил разговор, магазинная тетка захлопнула окошко и лязгнула шпингалетом. А следом – и свет потушила. То ли притаилась ваучеры перечитывать и пересчитывать, то ли отправилась доложить кому надо про подозрительных пришельцев. Второе вернее. Хотя вроде все было тихо по ту сторону ударниковской стены.. Я тревожно взглянул на индийца, но тот, судя по всему, пришел в такой боевой задор, что о новых сипухинских головорезах только мечтал. Раджа стоял, гордо расправив плечи, не обращая внимания на ночной холод. Смотрел куда-то вдаль, в темноту. Наверное, в сторону священного Ганга. Странные люди, эти иностранцы.
Ну, конечно, все я преувеличиваю. Все драматизирую. Все оправдываю себя. Потому что начал уже бояться этого типа. Не сумел сохранить свое превосходство над ним, как обычно, потерял власть. Проиграл, то есть. И все так называемые демократы, все эти Гайдары и Чубайсы проиграют тоже. Странно – вот и до их оправдания дошел. А начал денек образцовым красно-коричневым. Что же будет к утру?
Но кому все-таки звонил Раджа?
Не обращая больше на него внимания, я отошел вбок и присел на мокрую, должно быть, кучу кирпичей, некогда составлявших с «Ударником» единое целое. И выбитых из стены, между прочим, просто для забавы, даже не для каких-то хозяйственных надобностей. Местные жители всегда правы. Аборигены – это такие же, как вы, только другие. Да здравствует мультикультурализм и политкорректность. Действительно, холодно было. Мое пальто меня спасло и на этот раз, укутало, как гоголевская шинель. Я не Раджа, боевым духом не обойдусь.
А все потому я так рассуждал, что понял, кому он звонил, кого вызывал. И почувствовал себя настолько обманутым, обиженным, что в следующую секунду намертво забыл о своем открытии. Автоматически заставил сделать себя себе же приятную вещь. Говорят, китайцы знают где-то ниже коленок такие точки удовольствия, что нажмешь – и балдеешь без ничего. И не удовольствия даже точки, а прямо-таки счастья. Как я хотел бы довольствоваться самим собой!
Но это все, конечно, были только отговорки. Горько мне все-таки было. И когда они спеться успели?
И ведь как я догадался о собеседнике этого поддельного Раджи? Да очень просто. По наитию. По напряжению, пульсации точки, в которой как обычно все сходилось. Точка эта на месте не стояла тоже, она перемещалась в пространстве, как огонек сигареты в темноте. И чтобы в ней сошлись, замкнулись некие силовые линии, им надо было ее еще поймать. Взять в прицел, в оборот. Так вот поймали же! Так вот ведь снова по тому же месту! В молодости, подумал я, горяч или холоден, а потом прохладным делаешься. Хотя температуру такого рода фиг промеряешь. Непонятно, куда градусник вставлять. А и промеряешь, все равно не поверишь себе. И никому не поверишь. Тут другое, более объективное сравнение годится. В молодости тверд и вертикален, как милицейская дубинка. Хомо сапиенс эректус, с позволения сказать. После - обвисаешь. И в этом главная беда. Хочется к чему-то прислониться, кого-то охватить подобно плющу и отдохнуть вместе. Пусть и в смысле идейном. Да и не только идейном, не только!
И девчонки эти несчастные, которыми торгуют, словно рельсами или строевой древесиной, как их не понять! Где их возможность, такая даже, как у Васи? Возможность офигачить кого-нибудь оглоблей. Разорвать дубиной зыбкие пределы окружающего мира. Хрусть – и напополам. Нет у них даже этого. Им остается не разорвать, но разорваться. Они ведь, когда соглашаются поехать с разными мерзавцами, все понимают. И заранее на разрыв согласны. Так называемое «секс-рабство» не более, чем нарушение конвенции. Ты хотела, чтобы тебя имел один и иногда. С этим не спорила. А вот когда много и постоянно, это уже непорядок. Уже безобразие. Уже ущерб организму – ну и действительно ущерб, однако речь не об этом. То есть, работа в баре – одно, а в борделе – другое.
Как их спасти? Только чисто механически. Запретить им самим определять свою судьбу. Оградить их от иностранных подлецов и отечественных подонков. Загнать в резервацию, где каждая пьяная скотина будет ее бить все равно, да и насиловать тоже. Разве что в одиночку. Количество тут, конечно, может быть отрегулировано. И, наверное, должно быть отрегулировано.
Остальные рассуждения, типа того, что нельзя из страны ее достояние вывозить, смешны и преступны. Достояние-то достояние, только здесь никому оно не нужно. Значит, и достоянием никаким считаться не может.
Раджа прохаживался взад вперед, иногда заслоняя вид на безнадежно пустую площадь. Действительно, это была самая что ни наесть сипухинская площадь - к «Ударнику» раньше сходились все здешние улицы. Одна – Вишневая, другая – Летчика Гастелло, третья –Героев Революции. Все названия, как на подбор, одна Вишневая подкачала. Темны они были и грязны в этот час. Где-то там был вокзал, обиталище несчастных переселенцев, бомжей и шлюх, мечтающих, чтобы и их продали куда-нибудь подороже. Мелькали смутные огни, иногда раздавался страшный железнодорожный голос, неразборчиво читавший по складам – знать, ту же книгу, о которой мы когда-то рассуждали с Петей Ильиным.
И тут вдалеке, на улице Летчика Гастелло, блеснули фары, потом пропали за поворотом. В нашу сторону, больше тут некуда. Я неохотно приподнялся со своих кирпичей. Потрогал ладонью - и правда, сырые. Подошел к Радже.
- Что, едут?
- Едут, да! – он радостно схватил меня за рукав. Восточный все-таки человек, дикарь. – Быстро!
- А если не те? Не боишься?
- Нет! Те, те! Хороший человек, увидишь! 
Видел я разных хороших людей, и если это тот, о ком я подумал, то видел, блин, и его. И довелось увидеть снова.

12.

На площадь вылетели две машины. Резко по тормозам, кучи грязи из-под колес в нашу сторону. Но недолет. Одна машина, словно из Васиной мечты, сочиненной – а скорее все-таки угаданной мною. Огромная, черная, квадратная. Да ведь и стекла, небось, затемнены. Чтобы уж совсем ночь, всюду. Вторая – попроще. Вроде бы, не очень новый «мерс». Чтобы не привлекать внимание прохожих. Знать, для охраны. Раджа бросился к авто, я нехотя поплелся тоже.
Из джипа, пыхтя, вывалился ни кто иной, как П-ской полумагнат, владелец многочисленных «Ландышей», Абрам Залкин. Ларисин жених. Толстый, лысый, в таком же почти, как у Раджи, пальто. Он со сдавленным стоном раскрыл объятья и Раджа – нет, не упал в них, но раскрыл в ответ свои. В Залкинском стоне было все: и извинения, и сдержанный восторг встречи, и обещание дальнейшей братской помощи. Раджа и Залкин соприкоснулись объятиями подобно роботам-трансформерам. Ожидал я лязга и искр, но тщетно. 
Для Залкина и Раджи, как видно, и это общение было непростым. Они-то нашли свои точки счастья по отдельности, и до других существ дела им не было. Что ж, и в этом случае иногда приходилось идти на компромисс. Обниматься с себе подобными проще.
Из другой машины вышли двое короткостриженных охранника в черных кожанках и встали по разные стороны парочки. Помнится, раньше у Залкина в охране служили одни чеченцы. Теперь, надо полагать, они отбыли в свою Ичкерию и стали бригадными генералами у этого, как там…Дудаева. Сидит ворон на дубу и играет в ичкерийскую дуду. Наши, простые П-ские парни, заняли их места. Чем не вариант секс-рабства, торговли людьми, которой Залкин и занимался? И, конечно, Раджа был ни кто иной, как Залкинский соратник по бизнесу, бордельный курьер, прибывший сюда за очередной порцией живого товара. Случайно он попал в милицейские лапы, и вот извлечен мною обратно. Бандит рангом куда выше, чем поверженные им несчастные сипухинцы. Куда тем против настоящей мафии. А кем в этом раскладе, интересно, числился я?
Слегка пошатываясь от разных мыслей, я стоял поодаль, под пристальными взглядами охранников. Потом Раджа, конечно, указал на меня, и Залкин знаком руки позволил мне подойти. Я послушно, мягчея с каждой секундой (куда уж больше), приплелся поближе.
- Ну вот, снова вы. – радушно заметил Залкин, не подавая, однако, руки. Хотелось думать, потому, что боялся не получить моей в ответ, а не из глубокого презрения. - Удивительный вы все-таки человек, всегда оказываетесь...
Он затруднился, щелкнул пальцами в брильянтовых, должно быть, перстнях.
- На вашем пути, Абрам Фомич? – подсказал я.
- Да что вы! В интересных местах. И в интересные времена. Ну, залезайте в машину, поехали. Вы на переднее сидение, мы с Джоном назад, поговорить нам надо.
Я взобрался в джип. Такими вот представлялись мне в детстве машины «Белаз», виденные по телевизору. Движущиеся горы с лесенками. Чтобы лезть по ним вверх, а добравшись, смотреть на остальных свысока. Мы двинулись. Я закрыл наконец-то глаза.
- Вас куда? Домой? – поинтересовался Залкин сзади.- Представьте, я ведь помню, где вы живете! (соврал, ошибся на два дома, как выяснилось позже). Ну а завтра, прошу все-таки ко мне, в головной офис «Ландыша». Нам ведь есть что обсудить, не правда ли?
Тут он, наверное, подмигнул. Грязная скотина. Мой вечно удачливый соперник. Параллельная улица. Герой Революции. А я – Летчик Гастелло. Но свернули мы все-таки на Вишневую.
О том, как прошла ночь, говорить не буду. Просто не помню. Но вот что интересно - и для меня, скажем прямо, не очень свойственно в ситуациях такого рода. Я разделся, умылся, разобрал даже постель, и только потом свалился и был таков. Утром вымыл голову, тщательно побрился, надел свежую рубашку в клетку, какие-то черные джинсы. Даже ботинки протер. Более того, в шкафу отыскалась и длинная кожаная куртка, подарок Ларисы. Однако на голову я, в знак остаточного протеста, натянул вязаную шапочку «Олимпиада-80». Изменило меня вчерашнее происшествие, изменило!
Светило солнце, и даже грязи почти не было. Вот теперь точно весна. И Залкин, наверное, даст мне хорошую работу. Или просто много денег сразу. Или хотя бы откажется от Ларисы в мою пользу. Вопрос, чего бы из перечисленного я хотел больше, висел, не падая, надо мной всю дорогу до «головного офиса». 
Я старался об этом даже не думать, а потом даже закрыл глаза, чтобы не смотреть в окно снова подорожавшего автобуса. Слишком чисто промыто оно было, слишком гладкие пейзажи открывались передо мной. Разруха отступала, пряталась, сворачиваясь кольцом, в Сипухе и тому подобных, предназначенных для этого, местах. Все больше вдоль Главного проспекта появлялось больших вывесок, рекламных щитов и декоративных фонарей. Этот мир становился гладким и в таком виде для меня невыносимым. Он скользил мимо глаз, даже не царапая их. Им не за что было уцепиться. Канат, привязанный к спасительной плоскости, оказывался нейлоновым.
Вот так и добрался до ландышевского офиса. Располагался он в бывшем детском саду, который назывался некогда – вот именно! Так и была разгадана тайна Залкинской империи. Узнав происхождение ее настоящего имени, я мог, по законам местного фэнтези, делать с ней что угодно. Несколько смущало, правда, что название детсадика никто и не думал скрывать. Более того, отреставрированная и помещенная в золотую раму табличка с именем висела сразу после входа, над симпатичным белобрысым охранником. То есть, секьюрити, конечно.
Еще в холле были белые гладкие стены, подвесной потолок - ровные квадраты в матовых пупырышках лампочек. Новая мода. Ну и огромные, тяжелого стекла двери, конечно. Внешние мне поддались, между ними и внутренними как раз и помещался охранный пост. Над ним, над детсадовской вывеской тож висела картина - деревенский пейзаж. Резкий контраст между почти прежним внешним видом садика-офиса и резкими с детсадовских времен переменами внутри, должен был сражать наповал. Да и сразил.
Секьюирити поднял на меня глаза и улыбнулся. О, он был красив и благороден, он отличался от мерзкого охранника брачного бюро как небо от земли. Гармоничен, строен, белокур. Мне не было места там, где обитают такие, как он. Поняв это, я попятился, уперся в тугую дверь и с трудом задом вперед, вывалился наружу, в чугунную витую ограду (вот еще одна разительная перемена). Там прислонился к глухой стене «Ландыша» и, судорожно хватая воздух, одновременно принялся тереть лицо «Олимпиадой-80».
Неужели я действительно хотел устроиться подавать ананасную воду Залкину и Радже-Джону? Неужели я мечтал об этом всерьез? Мечтал, но вот не выдержал. Тут возможны два варианта - или не выдержал как Раскольников, или как алкаш, чей желудок выблевывает все, что хоть в чем-то отличается от тройного одеколона. Вот это и предстояло мне решить, но сначала - все-таки прийти в себя и отдышаться.

13.

А хотел я сказать Залкину в его огромном, роскошном кабинете с баром, декорированным под старинный глобус, кожаной мебелью и дубовыми шкафами, вот что. При этом, конечно, я во многих местах лукавил. Это была такая тактика.
1) Про Ваш бизнес. Я его понял, я Вас разоблачил. Вы - банальный работорговец. Вы воруете последнее, что есть у страны. Мне тяжело даже думать про все те мерзости, которым если не Вы, то в итоге Ваших действий подвергаются наши девушки. Последнее, что может дать Россия остальному миру, разжиревшему на остальном нашем достоянии. Бывшем нашем - благодаря таким вот как Вы в разные эпохи.
2) И что же? При всем том, Вы ничуть не мерзее прочих. И если б судил не народный суд, а совсем-совсем другой (можно сказать даже, что антинародный), он бы Вам показал наравне с этими самыми прочими кузькину мать! Но именно что наравне, нечем Вы от иных не отличаетесь. Впрочем, и обыкновенный, народный суд показал бы тоже. Заслужили!
3) И этот Ваш индиец, он потому, наверное, черный, что прямым ходом из преисподней. Но против ли я черных теперь? А ведь был против, это Вы прекрасно помните, как и против Вашей, Абрам Фомич, национальности. Теперь же - нет, не против. Теперь, если хотите знать, я на вас на всех даже надежду питаю.
4) Но сначала еще о себе - то есть, о Ларисе. Вы, Залкин, ее украли наравне с остальными. Продали самому себе в персональный бордель. И за это с Вас еще спросится, причем вот на этот раз - сугубо персонально. Не отмажетесь! А я… Что ж, если Вас устраивает мой образ дурачка на похоронах, то пожалуйста. Я-то себя по другому ощущаю, как что-то во что-то вмерзшее, неподвижное и бессильное. Так что петь и плясать - это уж увольте. Но если Вам кажется, что пою и пляшу, то, повторюсь, ради Бога.
5) Так вот, к делу. Признавая вас всех - и черных, и других, и брокеров, и агентов влияния - я готов пойти дальше. Я готов в прах у ног Ваших рассыпаться. Из уст Ваших быть рассеянным - и смешаться со всем остальным миром, также произошедшим из уст нечистых. Но именно что смешаться, и именно что с однородным миром. Гомогенным, не сочтите за намек.
6) А для чего? Для общего же блага. Вот сейчас говорят - темные времена настали, новое средневековье (впрочем, кому-то на Западе это даже нравится - во всех смыслах, и что Россия погибла, и что у них там примитивные ремесла расцветают, ручная работа). Зашло прежнее солнце, нового нет, вот и темнота. Однако есть лампочки, светильники. И вообще - темнота она ведь друг молодежи. Вот вы с компанией об этом задумывались? Ведь нет же! А вы могли бы не заслонять светильники, как сейчас, но светить самим. На кого же надеяться сегодня? Я думаю, на Вас и ваших орлов. Но пока никто из вас для этой надежды ровно ничего не делает.
7) Поясню еще раз. Что делает лампочка, сгорев? Правильно - не своим ходом отправляется в мусорку. Но горе тому, кто выкинет лампочку, способную заниматься своим делом. И горе той лампочке, которая с этим согласиться. Так что ж вы все в мусорный контейнер так торопитесь, аж подпрыгиваете? Наш брат интеллигент, ясное дело, ни на что уже не годен. Он - муляж, не более. И вообще, мы оказались пчелами, умирающими после первого же укуса. Мироздание устояло, посмеивается, пчелиный яд даже полезен. Вы должны стать осами. Многоразовыми убийцами.
………………………………………………………………………………………….

15) Я вообще хочу разработать что-то типа философии, но не философию совсем, а, может быть, свод жизненных правил. И чтобы в нем было все - и наше, и не наше. То есть, потенциально ваше, Абрам Фомич. Но только потенциально покуда! Вы еще не сумели, не сообразили как прибрать мир к рукам не во внешних, но во внутренних ипостасях. Не воспользовались до сих пор уникальным шансом. Не стали классом для себя, говоря по-марксистски. Может быть, я вам и помогу своим кодексом правил и жизненных примеров. В которых будет и "Евгений Онегин", и Устав ООН, и "Анна Каренина" и Дейл Карнеги. В конце концов, Чебурашка и Том с Джерри. А может быть, Вам ничего уже не поможет, и вас всех нужно будет просто смести с шахматной доски одним ударом.
-Одним ударом!
Так я то ли думал то ли молча, то ли вслух, глядя по преимуществу в синее небо. Заслоняя, должно быть, вход в офис. Или, по крайней мере, портя его своим присутствием, отпугивая потенциальных инвесторов. Во всяком случае, очень скоро я услышал, как распахнулась роскошная входная дверь и кто-то, положив мне сзади руку на плечо и подтолкнув слегка, мягко сказал:
-Давайте отойдем, молодой человек. Здесь не место.
Да, не место, горько согласился я с незнакомцем. А где оно вообще, мое место? Существует ли в принципе?

14.

Я был послушно отведен невидимой рукой на десять шагов. Я не хотел оглядываться, смотрел вниз. Рука была не грубой, но настойчивой. Имеющей право вот так брать всяких разных за плечо и отводить в нужном направлении. Территория "Ландыша" была замощена красивыми, большими, желтыми плитками. На одной из них уже появилась черная трещина, сквозь нее пробилась зеленая травинка. В количестве 1 (одной) штуки. Хороший бухгалтерский язык, хорошие правила жизни. Хороший Карнеги. Все я верно хотел сказать Залкину, да вот не сдюжил.
Тем временем мы вышли за ограду и остановились под частично изрубленным (в том направлении, в каком он угрожал вторгнуться на территорию "Ландыша") старым тополем. Я наконец обернулся. Передо мной, улыбаясь, стоял давешний белобрысый охранник. Его черная форма была очень ладно подогнана, на голове красовался почти десантный берет, ноги, соответственно, заканчивались высокими, тесно зашнурованными ботинками.
-Разрешите представиться. – он улыбнулся еще шире. – Меня зовут Дмитрий. Можно просто Митя. Хорошее русское имя.
-Это да. – согласился я осторожно. Вдруг это у них так принято, сначала представляться, а потом бить дубинкой (болтается у него на поясе – и не болтается даже, а очень ловко размещена, полностью готова к мгновенному употреблению). – Хорошее имя, русское.
- Я вас видел вчера на Сипухе. Сидел за рулем машины охраны, наружу не выходил, поэтому вы-то меня не заметили. Ну и узнал вдобавок, как вы этого Джона спасли. По вам не скажешь, но вы просто молодец.
-Спасибо. – отозвался я, теряя осторожность. Сильно понравился мне боевой Митя! – Уж не знаю, как там с этим Джоном… Говоря откровенно, может, и не следовало его спасать. Так уж получилось.
-Вот! – неизвестно почему обрадовался он. – Конечно, я ничуть не сомневался!
-В чем, собственно? – осторожность, к счастью, стала ко мне возвращаться. Я даже отодвинулся несколько. Будто в случае чего это могло помочь! 
-В том, что вы наш! Да-да, я, конечно, навел справки, вернее, наши люди это сделали. Мы получили отличные рекомендации на ваш счет!
-Когда это вы успели? – хотя интересоваться, разумеется, нужно было иным – кто это такие "вы" и почему это я стал "вашим"?
-О, у нас гораздо больше связей, чем все полагают! – он улыбнулся еще шире. – А вы не хотите задать мне вопрос?
-Ну, раз вы, Митя, все поняли… Не хочу.
-Отлично! Я все больше и больше убеждаюсь, что вы нам совершенно подходите. А мы – это движение Национальное Народное Единство. Сокращенно – ННЕ. Слышали, наверное? Нами активно пугают детей все эти так называемые "свободные" СМИ… Называют фашистами, боевиками. Полная чушь! Мы просто любим Россию и ненавидим ее врагов. Так же, как и вы.
Сказал он последнюю фразу совершенно уверенным тоном, и я с ним поэтому полностью согласился. Ну, конечно, были периоды соглашательства…но в целом и Залкина я ненавижу (даже на работу не смог к нему пойти), и всяких там черных, как говорят, наверное, в ННЕ…. Ну а что фашисты, это даже хорошо, что фашисты. Хоть что-то могут, наверное. Если уж Залкин ничего не может и не хочет, что было выяснено в режиме заочного диалога с ним… И к тому же увел у меня девушку, и нечего об этом забывать. Стыдно даже забывать, товарищ фашист и союзник фашистов! Потому что те, кто про это забывают, даже именования никакого не заслуживают, имени собственного. Так… плесень какая-то.
Тем временем, Митя продолжал все так же спокойно и уверенно.
-Наши послали меня в службу безопасности Залкина за информацией и еще кое за чем, со временем узнаете. Я все выполнил, и поэтому сегодня из "Ландыша" ухожу. Возможно – перейду на нелегальное положение. Скоро, знаете, совсем скоро будет все по-другому. Мы сделаем так, чтобы было все по- другому. Вот и надо готовится.
-Ну а я-то. я чем смогу помочь?
Прозвучало это, к моей чести, не как сомнение в полезности делу, но как просьба помочь с выбором, так сказать, оружия. Поэтому Митя откликнулся в том же тоне.
- Движение активно поддерживают многие, в том числе - крупные предприниматели. И в нашей области тоже у нас есть среди них хорошие друзья. Так что дело не в деньгах - нам нужны убежденные и могущие убедить других люди. Такие, как вы. И не отрицайте – я знаю, что к вам прислушиваются, что вы можете повести за собой. Но обсудим все позже, сейчас давайте понаблюдаем за интересным делом – моим последним приветом "Ландышу" и Залкину. И одновременно – первым ударом П-ского ННЕ. Посмотрите!
К закрытым чугунным воротам "Ландыша" подъехал давешний черный джип. Водитель посигналил, ворота открылись сами по себе. Чудеса техники, или чудеса ментального управления, подвластности даже вещей некоей воле… Если бы так! И в самом деле, как я смог убедиться сразу же после этого, воля ННЕ была сильнее.
Из передней дверцы вниз выпрыгнул охранник, открыл заднюю дверцу. Оттуда выбрался Залкин в давешнем красивом пальто. Раджи с ним, судя по всему, не было. Немедленно, неизвестно откуда, будто бы прямо из-под земли или с неба появилось около десяти человек в одинаковой черной форме – почти такой же, как у Мите. Он сжал кулаки, напряженно вглядываясь в происходящее за оградой. Было видно, что ему очень хотелось быть там, с этими патриотическими ниндзя!
- Да, наша дружина, - пробормотал он сквозь зубы, увидев мой взгляд и не отрываясь от поле битвы.
Мощными короткими ударами двое из нападавших сбили лишь слегка замешкавшегося залкинского охранника с ног. (Я заметил, что у них в каждой руке очень короткая палка, вроде деревянной ручки двуручной пилы или пинг-понговой ракентки. Этими палками ниндзя и действовали). Еще двое из них выкинули из джипа водителя. Оглушили, швырнули лицом вниз рядом с охранником. Как раз нос к носу с давешней травкой. Оставшиеся окружили Залкина. Тот, видимо, растерявшись, поднял обе руки вверх, сдаваясь. Но в этой войне пленных не брали.
Дружинники ННЕ схватили Залкина за руки - за ноги и с размаха приложили его лысой макушкой к лакированной дверце джипа. Потом еще раз. Окровавленный Залкин потерял сознание - или, подумал я злорадно, сделал вид, что потерял. Притворился. Был брошен наземь рядом со своей обслугой.
Один из боевиков споро начертал струей краски из баллончика на стене «Ландыша» нечто похожее на свастику. Конечно, это был вовсе не нацистский символ а наш, исконный коловрат - вспомнил я иллюстрацию из книжек, некогда активно подсовываемых мне Семибородовым. Тем временем ниндзя столь же споро вытащили откуда-то из недр джипа канистру с бензином и побрызгали на машину. Везло, решительно везло мне вот на таких пироманов! Тут меня осенило - а может быть, в прошлогоднем приключении, когда нас с Залкиным, случайных союзников, едва не спалили заживо в запертой будке «Крашение мехов», тоже участвовали боевики ННЕ? Или, допустим, их неорганизованные еще в то время сторонники. Несоюзная молодежь.
- Пойдемте, - Митя потянул меня за рукав. - Сейчас здесь будет горячо. Причем. - он белозубо улыбнулся и поднял вверх палец. - И в прямом, и в переносном смысле! 

15.

Улыбчивый боевик Митя напоследок посоветовал мне некоторое время не появляться в публичных местах. Едва ли пришедший в себя Залкин будет охотиться на меня специально, Раджа тем более (он вообще уйдет на дно, если не покинет наш П.). Но все-таки лучше гусей не дразнить и на глаза не показываться. С этими словами он, по своему обыкновению, ласково и твердо, впихнул меня в автобус. И я отправился на Красные Зори. 
Дома я подумал, что едва ли Залкин сейчас в состоянии беспокоиться о такой малой величине, как моя. Да и, вообще говоря, он, а особенно индийский гость, должны мне быть благодарны. Несостоявшийся мой визит в «Ландыш» не есть ли попытка получения, обналичивания этой самой благодарности? Конечно, если Залкин в ответ на все мои слова не приказал бы меня застрелить прямо в своем кабинете, а потом вынести, закатанным в ковер, и замуровать где-нибудь в бетонной стене. Но едва ли Абраму Фомичу свойственны такие романтические порывы.
Что же до ННЕ, то я чувствовал тут какую-ту зазубринку. Что-то не сходилось. Причем скорее по внутренним обстоятельствам, чем по внешним. Понятно даже было, кто меня мог рекомендовать - наш главный патриот, литератор Семибородов, автор «Таежной эпопеи». Нынче он в Москве, и в той Москве, стало быть, которая около Белого дома, а не около Кремля. Не знал я его раньше за такого радикала, чтобы он с ННЕ знался, но чем черт не шутит - может, и я его чему-то научил! А не только он меня «всегда заботиться о выпуклости и национальной обусловленности характеров литературных героев». Вот такие он советы давал тому уже лет семь.
Смущал меня как раз очередной разворот судьбы. И даже, еще больше, мой несостоявшийся монолог. Очевидно, что я был готов согласиться с существованием пресловутого гладкого мира, стать его частью. И если бы пришлось потолковать с Абрамом Фомичом, то мое рефлекторное отвращение ко всему ландышевскому, могло бы выдохнуться, как бутылка открытого пива. А не взбрыкнуть-взорваться прямо в руках.
И мог ли я давать хоть какие-то советы ребятам из ННЕ, которые, при всей их убежденности, действительно горячи, к Залкину относятся с ненавистью… Вот с Ларисой, кажется, совсем плохо. Кажется, я окончательно выговорил Залкину то, что у меня еще по отношению к ней оставалось…
Кстати, о пиве. Свидетельством действительного поворота судьбы, и свидетельством, может быть, самым важным, стало то, что даже пива мне сейчас не хотелось. Все, проехали. Не заняться ли обещанным сводом жизненных правил, Новой этикой, но только не на залкинский, а на ННЕ-вский манер? Тут, кажется, особого цинизма нет, тут просто вопрос правильного выбора. Еще полгода назад я на себя, да на таких как я сам надеялся. «Я ищу таких как я, сумасшедших и смешных, сумасшедших и больных…А когда я их найду, мы уйдем отсюда прочь, мы уйдем отсюда в ночь…. Мы уйдем из зоопарка!». Е.Летов. Но не вышло. И выйти не могло. Давешняя ставка на залкинскую породу, конечно, была глупа. Оставалось ННЕ. 
Следующие несколько дней я, питаясь недорогими молочными продуктами и хлебом, занимался своим трудом. Больше сочинял, чем записывал. А что записывал - просто рвал в клочья. Но рвал вполне удовлетворенным, потому как это был редкий случай, когда порванное шло вдело, создавая нечто вроде фундамента для того, что придет позже - и останется целым.
Потом появился Митя. Был он в черной ветровке без воротника и в черных джинсах. То есть, фирменный цвет ННЕ (и охраны «Ландыша») был при нем, но вполне безопасно. На голове - кепочка с маленьким козырьком, почти берет. Понимающий - поймет.
- Если не возражаете, - сказал он, поздоровавшись и оглядевшись, - я хотел бы пригласить вас на нашу базу. Посмотрите на наши дружины, с ребятами, если хотите, познакомитесь…
Я согласился - и права отказываться не имел, да и любопытно было глянуть на боевиков, что называется, поближе.
- А что по Залкину? Милиция работает?
Митя легкомысленно пожал плечами. 
- Милиция из вредности руками разводит, не видит состава преступления. Да Залкин, главное, не настаивает. Размышляет, стоит ли. Ведь и его бизнес может наружу всплыть. А так - отделался легкими телесными повреждениями. Джип новый купить, думаю, для него не проблема, награбил достаточно.
- Конечно, - тут он довольно засмеялся, - все равно наружу все его гнусности выйдут, мы уж постараемся. Но пусть пока Абрам на судьбу понадеется.
- А КГБ, или как он там?
- «Контора»-то? Ну, мы же пока официально незарегистрированы, нас как бы и нет. И проблемы такой в демократической России не существует. Да и такие дела по стране скоро начнутся, что непонятно, чья возьмет. Плюс ко всему ориентировки у них на индийца знатные… В общем, все в порядке. Появилась в газете, правда, пара статеек, местными еврейчиками инспирированная. И сочувствующими - есть некий профессор Парамонов, вам он известен? Но, во-первых, нам даже и лучше, понятно ведь, кто пишет и кто читает. А еще… Еще для вас маленький сюрприз.
Рассудительная речь Мити вполне естественно состояла из прозаизмов с «политизмами» пополам. Ну можно ли говорить нормальному человеку «инспирированные»! Однако у него проходило все на ура. Быть ему большим политиком!
«Сюрприз» помещался в старенькой Митиной «пятерке» белого цвета, изрядно заляпанной грязью (знать, для пущей маскировки).
- Вот, - сказал Митя, открывая заднюю дверцу, - два хороших человека встретились.
Это была журналистка из «П-ской молодежи», когда-то мною виденная, и даже целованная вскользь на какой-то редакционной гулянке (да-с, когда-то были и мы вхожи в разные круги…). И звали ее (вспомнил не без труда, но быстро) Лена. Лет тридцать, короткие волосы выкрашены в ярко-черный цвет. Вороново крыло. Лицо странное - нижняя челюсть чуть назад, острый носик торчит в противоположном направлении, при этом углы губ опущены. Фигура еще странней - сутулая, вообще, тщедушная какая-то. Не сказать при этом, чтобы худая. Неравномерная какая-то. Но грудь (скажу, забегая вперед)- первый сорт, хотя с первого взгляда не определишь.
- Здравствуй, здравствуй, - сказала она протяжно, да еще с каким то московским прононсом (что вообще в П-ских журналистских кругах считается большим шиком). - Вот, оказывается, кто этот таинственный союзник наших радикалов…
- Так вы знакомы? - обрадовался Митя. - Ну, тогда едем вообще весело!
И он тронул в путь за город, благодаря чему и началось движение, приведшее меня вместе с Вишневым на деревенский сеновал жарким июльским утром. О чем шла уж речь выше - а более подробно будет сказано впереди.

 Часть вторая. July morning

1.

Съездили мы удачно - хотя ничего толком и не увидели. Некий загородный тренировочный лагерь. Бывший пионерский, под названием «Юный дружинник» - вот и справдилась былая правда. Ребята-боевики, человек десять, не больше, по виду от 16 и чуть старше. На «дружины», многочисленные и сплоченные, обещанные моим провожатым, они явно не тянули. Впрочем. Митю приветствовали очень почтительно. Не будь нас - и вовсе, должно быть, склонились перед ним, как перед сенсеем. Но Митя остановил их незаметным движением руки. И все-таки, совсем они молоды! Ну что такое 16 лет…
- Восемнадцать, - поправил меня Митя. - У нас не секта, у нас школа патриотизма, выбор каждый делает сознательно.
Наверное, среди них были и те, что напали на Залкина. Но в обычной одежде - спортивных трусах и белых майках - их не узнать. Занимаются обычными делами, преодолевают полосу препятствий, разминаются, причем инструкторов не видно. То ли прячутся, то ли вообще нет.
- Конечно, нет, - подтвердил Митя. - У нас все на коллективизме, старший учит младшего, сильный - слабого.
Элен (конечно же, она именовала себя именно так!) старательно записывала в блокнот. Для нее, видно, все и говорилось.
- И еще - вся одежда, вплоть до нижних трусов, у нас отечественного производства. В частности - П-ской фабрики «Динамо». С фабричным руководством у нас прямой, очень плодотворный контакт.
- Фабрика же сейчас приватизирована, - поинтересовалась Элен, - у вас контакт с нынешним хозяином?
Митя на секунду смутился. Элен этого, кажется, не заметила, я же, как-то довольно обреченно (сколько можно читать других как довольно скучные книги), понял, почему. Видно, владелец этого самого «Динамо», и был тем таинственным денежным помощником местного ННЕ. В единственном числе, скорее всего. А значит, решал таким образом свои конкурентные вопросы с Залкиным. Может быть - да, а может - и нет. Ясно, что да, и увы от этого. Иначе какой резон «динамщику» с ННЕ дела иметь? Разве что дрянные майки патриотам за бесценок сбывать. В идейность спонсора я не верил. Хотя, наверное, судить по себе не следовало.
Разговаривать с нами молодые люди не стали. Все косились на Митю, и как он ни подбадривал их, не могли вымолвить ровным счетом ничего. Я подумал, что это он их для вида подбадривает, а на самом деле дает какой-нибудь тайный знак: молчок!
Поэтому пришлось говорить больше мне. Я, не скрывший имени и фамилии (хотя обычно о них умалчиваю), попал в статью Элен главным героем. Митя оказался там зашифрован под невразумительным инициалом, равно как и пострадавший Залкин. Впрочем, Митя отрицал причастность организации к нападению, не споря, впрочем, с тем, что акцию протеста могли совершить люди, сочувствующие национальной идее. А я, стало быть, сделался идеологом ННЕ. Бедная Элен переврала все, что я ей насочинял буквально на ходу, в грязной митиной «шестерке». Наиболее пафосные места идеолога движения, этакого местного Геббельса (меня), выглядели примерно так:
«Мы считаем, что Бог выбрал Россию - и как поле для великих экспериментов, и как свою возлюбленную дочь. Тут нет никакого противоречия, наоборот, если вдуматься, одно подтверждает другое. И то, что мы делаем - мы делаем всего лишь для помощи божественным силам, которые стремятся очистить нашу Родину от всяческой мрази. Очистить не обязательно физически, мы в принципе против физического насилия. Очистить, как очищают кровь, пуская в вену лекарство».
Вот такая ерунда. Тем не менее, статья имела некоторый резонанс. Как-то на улице ко мне подошли два дальних и давнишних знакомых - братья Ракитины. Местные рокеры. Пожав по очереди руку, волосатые Ракитины приветствовали мое воссоединение с правильными идеями, таинственно добавив, что «ведь не зря и Егор с нами». (Сперва я подумал на Лигачева). Кроме того, им очень понравилось выражение относительно «пускания по вене». Без комментариев.
Чуть поразмыслив, я от имени ННЕ предложил Ракитиным сотрудничество. Они немедленно загорелись. Через неделю я передал им текст, который, будучи положенным на музыку, должен стать гимном местной дружины. Вот, думалось мне, для Мити сюрприз-то будет!
Вообще, ННЕ становилось в городе известным. Профессор Парамонов не сходил с телеэкранов, пугая голодных и обнищавших горожан коммунистическим реваншем, националистическим шабашем. В П., где 90 процентов всех обитателей было русскими, причем как раз живущими за чертой бедности, лучшей рекламы движению было и не придумать.
Митя появлялся у меня редко, каждый раз благодарил. Все за одно и тоже. Все за непонятное. Видно, за то, что не сбежал пока. Мужественно жал руку. Мол, победа близка. И не сбегу, не надейся.
Кроме того, мы как-то внезапно, сразу после поездки в тренировочный лагерь, начали заниматься с Элен известными и чрезвычайно распространенными в журналистских кругах делами. Неожиданно мне понравилась ее манера дышать часто и прерывисто, причем какими-то периодами, совершенно не зависящими от происходящего с ней. Ее весьма либеральные сексуальные привычки. «Как-то везло мне на извращенцев, и ты из таких» - кокетливо говаривала она, поворачиваясь ко мне спиной и выпячивая вполне симпатичную, особенно на ощупь, попу. Наконец, ее большие груди с крохотными сосками, ловко занимающими рабочее положение от одного прикосновения моих пальцев. Куда там несчастной Ларисе, с которой, по правде говоря, у меня всегда было ощущение, что я злобный завуч детского приюта, всячески истязающий бедную сиротку. В общем-то, довольно приятное - но быстро надоедающее. Я решил, что Лариса уехала куда-нибудь за границу, готовиться к свадьбе с Залкиным. На том и успокоился.
Впрочем, было в Элен и то, что меня, человека, разумеется, крайне терпимого, стало раздражать. Прежде всего - воспоминания о прежних любовниках, с которыми было все так горячо, но все так плохо кончалось. Так, некто по прозвищу Кустанай (!), ныне отбывший в неизвестном направлении, но в сторону Запада, до того ее унижал и даже поколачивал, что однажды она, круто поссорившись с ним, распылила прямо в комнате баллончик «Черемухи». В итоге разъяренный Кустанай сломал ей руку и вообще они чуть не задохнулись. Был он кавказец, а не казах, вопреки прозвищу. Не чеченец даже, а карачаевец. Народ, надо полагать, бодрый.
- Но не думай, - всегда после таких рассказов говорила Элен., - это все были эпизоды. Так-то он (и все остальные, надо полагать) меня любили. А я сначала да - а потом нет. Поэтому и выгоняла. В конце концов, я не кошка, а свободная женщина. Не правда ли? - тут она прижималась ко мне довольно пухлым боком, намекая на готовность немедленно забыть обо всем прошлом, унестись в буре страсти настоящего.

2.

И все-таки, мне нравилось в Элен многое. Например, она умела с серьезным видом слушать разного рода глупости. Или, что одно и то же, философские спичи. Видимо, прежние любовники научили. Шерхан среди них, все-таки, был исключением. Остальные - местная полубогема, журналисты и прочее. Нравы царили в этой среде еще те!
И вот картина - я, голый, с бутылкой пива, расхаживаю по ее квартире, говорю о началах своей «Новой этики». Она, в таком же виде, лежит на диване, слушает. И вставляет вполне уместные реплики. А что нужно еще?
- Главная проблема современности, - говорил я, - заключается в изменении масштабов всего нас окружающего. А потом и всего, что у нас внутри. Посуди сама. От П. до Москвы, а оттуда до Нью-Йорка - меньше суток. Другое дело, что денег нет, да и вообще, по любому дорого - но об этом позже. Долгое время ограниченность, сугубая локальность нашего мира, была чем-то несущественным, просто линейным облегчением жизни. Нужны были еще некоторые технические революции, чтобы потом, по совокупности, нас всех накрыло. Чтобы все, что снаружи, перешло внутрь нас, переделало, сформировало заново саму структуру нашего сознания.
Давай посмотрим: мало осталось расстояния между различными точками планеты. Еще между чем и чем? Разумеется, между нашим глазом и окружающим пейзажем. Речь идет о телевизоре. Можно, впрочем, сказать то же и об ухе-радио. Однако об этом еще 20 лет назад говорено-переговорено было. Если расстояние невелико, то, значит, мы можем не пользоваться оптическими приборами, с двух сантиметров все увидит и самый близорукий. А радио и ТВ теперь вовсе не приборы, теперь это просто необходимые части нашего тела, надстройки на нем. Без них - полный инвалид, с ними - вполне можешь занимать социальное место. Ну и компьютер дело усугубил. Нажимаешь на клавишу - и буква готова, ноль усилий. Ведь пером-то или шариковой ручкой буквы выводить надо, стараться. Знать, помнить, что есть и ручка, и бумага, устанавливать и поддерживать постоянную связь между ними. Уметь сопрягать их на некоторой дистанции. А еще - прилагать усилия, чисто физические, держать ручку, обеспечивать необходимый для выведения линии наклон. Усилия - вот что важно.
Ведь дистанция - это, собственно, и есть усилия, необходимые для ее преодоления. Связь самая прямая - чем больше дистанция, тем большие усилия нужны для ее преодоления. То есть - устранения, уничтожения.
Возможно, ты думаешь, что это я веду к филиппикам просто всеобщей расслабленности, лени? То бишь, превращению обратно в то, из чего мы, благодаря трудам нашим, и произошли. Вовсе нет! Я, как ты знаешь, сам такой, работать не люблю, и считаю труд натуральным проклятием. Ну, вслед за многими. И для меня известное выражение насчет прыжка в царство свободы означает именно отказ от принудительной работы. Но! Речь о другом. Речь о том, что исчезновение дистанции меняет весь наш строй мыслей. Не может не изменить. Да и только ли мыслей? Пожалуй, что и все личностной структуры. 
Отсутствие дистанции - это отсутствие длительности. Мы получаем результаты немедленно, или с тем временным промежутком, который неразличим и незначим по существу. Как поется в песне группы «Технология» (группа, конечно, ерундовая, хороша только названием, а так - «Депеш Мод» на балалайках), «нажми на кнопку - получишь результат». Пример тому - народные депутаты, как про них говорила одна тамада на свадьбе - «сидят на попке, жмут на кнопки». А добиваются многого, хотя им власть, похоже, укорот скоро даст немалый.
И самое серьезное в этой ситуации есть изменение некоего ландшафта желаний. Далеко не все, о чем мы когда-либо мечтали, чего желали, может осуществиться в принципе. Но многое - может. Только при этом пройдя долгий путь, и на этом пути претерпев серьезные изменения. Просто потому, что путь долог. Интенциональность (грубо говоря, вещество наших порывов, интенций) всегда усмирялась длительностью. И вот длительность исчезла. Неизбежно машина желаний даст большой сбой!
Это кто-то может думать, что теперь желаниям будет легко оказаться на свободе, воплотиться. Как бы не так. Пространство между нашим желанием и его осуществлением - это и есть пространство жизни, пространство культуры. Если хочешь, пространство невроза, который, как давно известно, бережет нас от паранойи сбычи мечт. Как говорят у нас в П.
Исчезнет это пространство - исчезнет весь знакомый нам мир. И мы, кстати, вполне могли убедиться, что такое исчезновение легко возможно. 
Был Советский Союз - стала гнусная, демократическая Россия. Разница - только в длительности исполнения желаний. Да и желания, как давно известно, всегда воплощаются самые мелкие и гнусные. Ну, пиво разное пить, кока-колу. Ну деньги, женщины… Что еще? Да ничего ровным счетом.
СССР был воплощением Закона. Как и любая структура государственной власти. Сейчас же у нас бушует тотальная лотерея, сплошная комбинаторика вместо кодексов и уставов. Вместо Закона, скажу еще раз. Лотерея - это совокупность кратких операций, этаких жестов. Выиграл - невыиграл, колесо проехало дальше. Давай еще один раз, повезет обязательно! Здесь нет банды наперсточников, злой силы. Просто выскакивают в разные стороны и разлетаются выигрышные и невыигрышные шары-желания. Кому-то в карман, а кому-то в лоб. Однако все надеются, что все-таки в карман.
Это просто пример, с Россией-то, на Западе происходит точно также. Только если у нас комбинаторика политическая, то у них финансовая, технологическая. На этом держится весь прогресс. Вот посмотри, сейчас чуть ли не у каждого пятого в П. завелись «видаки». Да и видеокамеры небольшая редкость. Плюс компьютеры, причем самые навороченные, модели 386. И - уже во многих конторах. А год назад? То-то. Люди сами идут навстречу тому, что, будучи в них встроено, уничтожит длительность.
Закон же, причем любой, в отличии от нынешнего нарезанного на мелкие дольки беспредела длителен, ибо он есть (цитирую по памяти) "инстанция, основанная на необратимости и непрерывности". Комбинации жестов прерывны, повторяются лишь их наборы - практически в любом наборе.
И я думаю, что здесь, в России, власть обалдела от происходящего, но ненадолго. Уже завтра она опомнится, повторюсь, справиться со всеми депутатами, и сумеет контролировать остальную жизнь. Вот увидишь! При этом нашей власти Закон не нужен. Ей нужно самой заниматься комбинированием жестов, самой запускать шары в лототрон (а лучше - в лохотрон) и быть главным при раздаче призов. Так что Закона не будет, а будет свод Правил игры, инструкция. Ее-то за Закон и попытаются выдать. Но - чуть позже.
Так что, Ленка, пока это время не наступило, давай-ка еще по пиву - и в койку! Интеллектуально мы уже размялись.
Она, разумеется, охотно согласилась.

3.

Дома я появлялся все реже. Делать там было нечего, тем более, утешал я себя, что и Митя мне советовал Залкина поберечься. Когда Элен уходила на работу, я валялся на ее старом диване. Играл с большим котом, переименованным мною в Карнеги. Раньше его звали Корней, иногда он даже откликался на новое имя. Кот был чуть не кастрирован одним из прежних любовников Элен. 
- Он мне и говорит, - рассказывала Элен, - давай ему голову в валенок засунем, и секатором. Как у них в деревне, говорит, все так котов подкладывают. Слово-то какое! Ты представляешь? А ему говорю – ага, это вот тебя бы секатором, и очень даже кстати бы вышло. Ну деревня он, конечно, что с него взять.
Поэтому Элен, опасаясь за своего кота, собственными руками отнесла его в ветклинику. Своей судьбы будущий Карнеги не избежал. А деревенского любовника Элен все-таки нелогично выгнала. И почему это интеллигенция в таких ничтожных провинциальных городах, как наш П., с презрением говорит о деревне. Хотя понятно, почему – это их единственное завоевание, научиться говорить разные слова и жить в высоких домах с канализацией. Жить плохо, муторно. Радоваться, как писал кто-то (может, и я) своим горьковатым огурцам. 
Рассказывала она также о бурных событиях, происходящих в их «П-ской молодежи». В связи с акционированием, чтобы это ни значило. Газету покупал некий местный буржуй, главный редактор ему в этом здорово помогал. Рассчитывая поиметь долю. При этом трудовому коллективу доставалось шиш да маленько, и то не всем. Тем только, кто готов был пойти на сговор с новыми владельцами, предать товарищество. «Гражданство, братство, дружбу», - как писал поэт А.Тарковский (кажется).
- А кто покупатель? Не Залкин, часом? – без особого интереса полюбопытствовал я.
Нет, не Залкин. Более того, у Залкина крупные неприятности со стороны налоговиков, и даже прокуратуры. А покупает некий конкурент, быстро набирающий обороты. Тот, кстати, который и фабрику «Динамо» приобрел. Фамилия вот такая. Знакомая, но ничего не говорящая. Да у нас в П. полгорода друг друга то ли видели, то ли слышали. Осведомлены о наличии в любом случае. Но все-таки знакомая фамилия. Надо бы припомнить, на досуге.
- Но удивительно, знаешь, как ведут себя все наши. Какая-нибудь корректорша, ей год до пенсии, ее из жалости держат, как ударника первой пятилетки - и туда же. Орет вовсю, а втихомолку готова за рубль удавиться и всех вокруг удавить. Нет, ну точно, «обмани ближнего своего, а не то он обманет тебя и возрадуется».
Да, это выражение было мне известно. Даже в куда более грубой форме. Такой вот категорический императив здешних мест. И даже без иронии - действительно категорический императив. Ведь чего угодно можно добиться, стать каким угодно, даже мир переделать - лишь нужно держаться одного. Быть категоричным. То есть, держаться трех своих категорий. Пяти, не больше.
Собственно, горячего желания обмануть своего ближнего здесь нет. Нет и цинизма, то есть, желания холодного. Есть уверенность, что это необходимо. И неизбежно, пока он не сделал это первым. Как идеолог национализма, могу свидетельствовать: сказался большой опыт нашего народа. Опыт глубинный, следствие многовековой борьбы с иноземными нашествиями и тайной свободы, конечно. Той свободы, которая наступает всегда после поражения. А может быть, рассуждая в духе «Анны Карнегиной», диалектически, свобода эта тайная и делает поражение неизбежным.
И насчет поведения корректорши все было ясно. Ничего удивительного. Я припомнил эмансипированного Васю. Почему ему можно, а толстой корректорше в желтой кофте и седых волосах, собранных, как у Крупской, в пучок, (да, еще и в очках с толстой оправой и толстыми же стеклами) нельзя? Рассуждает она логично, но все-таки нельзя. Нельзя и нам. Потому что корректорша (я, пропавший в московских далях Семибородов, собственно, и Ленка тоже) - уже миновали.
А Вася грядет. Вернее, уже грянул. В этом смысле и ННЕ были мне интересны совсем не как осколок прошлого, некоего мифического СССР. В прошлом такого и не было. ННЕ было авангардом сегодняшнего дня. Таким же, как Залкин и Вася. Я надеялся даже, что потолковее и порешительней, чем они. И этот, как его там по фамилии, спонсора-то патриотического…
Припоминать ничего не хотелось. Июнь выдался жарким, душным. В воздухе копилось напряжение, небесное электричество. Буря бы грянула, что ли. Да видно, стакан полон еще не до краешка. Единственные мои люди в центре города, сестра и ее Корней Чуковский (не переименовать ли и его в Карнеги), о себе знать не давали. Ну и слава Богу, вот разбогатею, куплю гостинцев, приеду на белом «Мерседесе». Или Корней за мной.
«Анна Карнегина» моя, новейшая, то есть, этика, не продвинулась ни на шаг, но я тут сильно не переживал. Будет июль, август, сентябрь и октябрь, наконец. Деньги (те самые, даренные Раджой сто у.е.) кончались. Не спросить ли у Мити. Пусть поделиться с товарищем по борьбе. Кстати сказать, пить мне по-прежнему совсем не хотелось. Как вошел туда - так и вышел Что доказывает неправоту тех, кто уверен во влиянии попадающего в желудок и в кровь на мозги. Или это у меня все системы разомкнуты и закольцеваться никак не могут? Поэтому так хорошо мне в квартире Элен, в этой хрущевке, украшенной старинной стенкой местного производства. Паласом, обоями в бледную полоску. Продавленными креслами (2 шт.). Полированным четырехугольным столом. Люстрой под хрусталь. Наследственным уютом. Закрытой системой тепла и любви. Уже затхлой, попахивающей, но от этого особенно милой и дорогой.
Вот так проходило, кончалось время. Хорошо? Скажу вам, отцы- пустынники и братия, что нет, не хорошо. Очень плохо. То есть, вот это и был самый настоящий ледяной ад. Воистину несомненный.

4.

Однажды, придя для разнообразия переночевать домой, я был застигнут телефонным звонком. Звонила бывшая сослуживица из бюро статистики, Марина. Симпатичная девушка. Ребенок трех лет, мать-одиночка. Брюнетка в очках, стильно одевается, на ее деньги это сложно. Я-то понимаю. Все думал к ней как-нибудь пристроиться, помочь, дать или отобрать, но не сложилось. Не было искры, вот именно, зажигающей пламя. Как-то с Элен вышло сразу и без сомнения. Ну а теперь, когда из моего статбюро меня уволили месяц, поди, назад за прогулы, чего и говорить.
Однако все обстояло по-другому. Во-первых, Марина очень милым голосом, извинившись за поздний звонок, сообщила, что наша контора перестала быть государственной и превратилась примерно в ООО «Статистика и учет». Фактический ее владелец - такой-то, все тот же тайный враг Залкина. Ого, удивился я мысленно, точно пора запоминать фамилию. Трубников, вот какова она. Хорошая и русская. Удивлю Митю знанием его спонсора. Под это дело узнаю подробности (хотя и зачем бы?). Но решительно что-то у меня с этим Трубниковым, этой трубой аэродинамической связано. Может быть, только детское стихотворение, за которое в том числе, я был известно куда принят. Стихотворение, написанное из полностью конъюнктурных соображений. Но ловко. Вообще-то я стихов не пишу.

Вышли в солнечное марево,
Твердо верим мы себе.
Ветер жизненный – как в аэро-
Динамической трубе.

Понравилось всем. Сошло за юношеский максимализм. Первые раскаты перестройки.
Так вот, во-вторых, на днях к ней, Марине, подошел наш директор. Остался прежним, ловко устроился. Поулыбавшись («что шло ему, как гиене седло» - сказала Марина; вот она какая, бескомпромиссная и поэтичная, как раз в моем вкусе), он сказал удивительную вещь. Мол, знаю про ваши с ним (мной) дружеские отношения, так передайте, что мы считаем его (меня) в творческом отпуске и даже выплачиваем жалованье. И скоро я его за три прошлых месяца получу. А за следующие – в свой черед. И даже приходить мне на службу не надо, все само собой устроиться. Хотя если бы я пришел, лично она, Марина, была бы рада. Вот ведь это искрой и было, надо понимать! Но как-то не ко времени. Поблагодарив, не сказав, собственно, ничего, я повесил трубку.
Ясное дело, что идеологическая работа ННЕ должна оплачиваться спонсорами. И статистическим жалованьем – даже весьма скромно. Но я все-таки удивился - как, однако, все всему способствовало. 
Но это были еще цветочки, потому что на следующее утро я получил телеграмму от своего однокурсника Лени Вишневого. Того самого, чей поход в Сипуху я недавно повторил, причем куда успешнее. Того Вишневого, о котором я не имел никаких сведений года три. Телеграмма была следующего содержания: «Прилетаю 25. Встречай. Есть дело. Вишневый». Не понравились мне ни его возможные дела, ни вообще его внимание к моей скромной персоне и еще более скромному городу П.
Однако что было делать! 25-го, к московскому самолету, а это семь утра, невообразимое время, ехать было нужно. Я и поехал, впервые лет за пять. Как-то ни к чему было появляться в тех загородных краях, а билеты до столиц (больше никуда потрепанные «тушки» не летали, не то что раньше) стоили примерно годовой моей зарплаты. В обе стороны, конечно. Десять же лет назад – чуть больше стипендии. Впрочем, как «чуть», в полтора целых раза, тогда казалось немало. 40 и 60 «рэ» соответственно. Почти столько же теперь (в пересчете) стоил билет на аэропортовский автобус. 
Ночью, чтобы не заснуть и не проспать подъем, я читал, совершенно непонятно почему, воспоминания о художнике Сурикове (!). Поэтому, едучи, я повторял чуть ли не наизусть, по бессонному случаю запавший мне в голову фрагмент: «Здесь вот мне все и думалось: кто же это так вот в низкой избе сидел? Поехал я раз в Москву за холстами. Иду по Красной площади. И вдруг... Меньшиков! Сразу всю картину видел. Весь узел композиции. Только не знал еще, как княжну посажу... Я и о покупках забыл, сейчас кинулся назад в Перерву». Ни больше, ни меньше! «Рва, недорва, перерва и прорва».
Среди относительно пестрой компании прилетевших (в основном - транзитные туристы да местные чиновники), Вишневого я найти не смог. Хотя честно бродил среди них, вглядывался в лица. Что ж, все отменилось. Я почувствовал облегчение. Со своими бы делами разобраться, а тут еще вишневые.
Решительно повернув к выходу, я буквально уперся носом в широкую грудь огромного человека в расстегнутой чуть не до пупа красной гавайской рубахе с золотыми разводами. Кроме рубахи здесь имелись роскошная панама, дымчатые очки, борода, светлые брюки, легкие мокасины. В руках - огромная и роскошная сумка красной натуральной кожи. В общем, то, что называется новым русским - в летнем, канарском варианте. Особенно неуместном именно здесь, в П.
- Да ты меня не узнал, мудило! - громогласно удивился человек.
Конечно, это и был Вишневый. Превратившийся, как выяснилось, из тощего длинного студента в - кого собственно? Солидного папика. Бизнесмена, что ли? Раскрывшийся со временем, но не подобно цветку, а подобно зернышку кукурузы, попавшему в поп-корницу. Взорвавшемуся затем, превратившемуся из жесткого, маленького и скромного эллипса в мягкий, хрустящий, обширный шар. Кем же стал я?
- А ты не изменился, - заметил Вишневый кстати. - чего в куртке-то? Жара же! Или у вас в Сибири тут все по этому делу долбанутые?
Я и правда был в подаренной Ларисой кожанке. Просто как надел в апреле вместо пальто, отправляясь к Залкину, так, кажется, и не снимал. А вокруг, на мой вкус, все были одеты вполне по-вишневому. Ну, может, победнее. Был даже один культурный панк в аккуратно прорезанных джинсах, с полуирокезом («Видал Сассун», однако), в черной майке с белой надписью. Про фак, разумеется. Впрочем, вот он-то точно был не здешним.
- Хорошо выглядишь, Леня. - сказал я не без зависти. Собственно, а как еще должен выглядеть владелец охранной фирмы. Он охраняет большие деньги и больших людей. Он сам должен быть таким, как они.
- Не, ну ты чего-то кислый. С похмелюги, что-ли? Исправим! Ты на тачке? Где припарковался?
Коротко и выразительно я объяснил ему истинное положение дел. Злясь почему-то на него. Вишневый. Кажется. это понял, но виду не подал.
- Ладно, не менжуйся. Сейчас сообразим.
И вот мы уже летим по аэропортовскому шоссе в снятой на целый день подержанной «тойоте-кроун». Кажется, водитель, прилетевший тем же рейсом (машину ему подогнал какой-то приятель, отправленный Леней широким жестом вон), и сам не понял, что заставило его наняться таксовать для Вишневого. Однако у владельца охранной конторы была реальная харизма! Видимо дело все было в его вызывающем, карикатурном облике. Этот облик, это буквально чучело-манекен, нынче было самым притягательным в России объектом. В нашем же П. и подавно.

5

В машине мы почти не разговаривали. Вишневый то с любопытством глядел в окно, по временам осуждающе кивал головой – не нравился ему наш П. То вдруг замирал и начинал шевелит губами, что-то считать, как видно, в уме. Текущий долларовый курс, знать. По просьбе Вишневого, мы промахнули мимо моего района, лихо ворвались в центр, затормозили около единственного, пожалуй, магазина, который соответствовал его запросам («ну, который, типа, как у людей»). Магазин, конечно, назывался «Ландыш» - но до сегодняшнего дня. Мы появились как раз вовремя - ловкие ребята в синих спецовках как-то по-особенному выковыривали вывеску из стены. Ясное дело, что будет там через час. Взялся, взялся некто Трубников за дело в полный рост!
- Передел? – поинтересовался понимающе Вишневый. – И много тут у вас положили за это братвы?
- Мало. – сухо ответил я. – А ты, похоже, недоволен?
Вишневый ухмыльнулся и приобнял меня.
- Да мне-то что? Только вот попомни мое слово – еще положат. Ладно, расскажешь потом. Пошли по вискарю пройдемся.
В маленьком магазине Вишневый почти полчаса приставал к испуганному (сменой ли хозяина, внезапным визитом ли знатока) щуплому продавцу. Много чего купил, ругался, что не оказалось фирменных пакетов. Упаковал в купленную продавцом в соседнем комке полосатую пластиковую сумку. «Косметичка челнока», входит до ста кило одежды. Вишневые покупки убрались не без труда.
На обратном пути опомнившийся хозяин «тойоты» постарался для душевного равновесия оскорбить Вишневого. Прошелся по москвичам, «новым русским» тоже. Оказался бывшим военным. Моряком-подводником. Не могущим спокойно смотреть на гибнущую страну. На всяких, которые тут ездят и тратят месячную зарплату учителя на бутылку пойла. Однако и простым морякам тойоты нынче покупать не на что!
Спокойно слушавший все это Вишневый, уже расплачиваясь (я с его сумкой и пакетом подходил к подъезду), бросил вскользь:
- Ты, морячок, смотри, у вас пока по беспределу никого, а то поимел бы ты за такие базары на свою задницу.
- Это как? – вскинулся «тойотчик».
- А вот так, - ответил Вишневый мирно и в полную противоположность своему тону резво сделал захват головы моряка левой рукой и протащил сквозь зафиксированную боковую дверцу. Одновременно с этим, просунув правую руку в салон, поднял стекло до упора, оставив неосмотрительного водителя пойманным его же машиной. Подумав, спрятал приготовленную для расплаты бумажку, достал другую, бросил на сидение рядом с умолкшим от неожиданности подводником.
- За полста баксов он тут до утра просидит и спасибо скажет, - пояснил мне Вишневый, не торопясь входя в подъезд. – Тут, что ли, живешь? Ладно, бывает и хуже.
Потом, за моим столом, отменно выпив и закусив (я не отставал), Вишневый повел речь о московских делах. Передо мной развернулась картина больших денег, непрерывно перетекающих из кармана в карман (из государственного в частный). Стройными рядами прошли бывшие комсомольцы и младшие научные сотрудники, ставшие миллиардерами за полгода. Сначала – за счет компьютеров, потом (теперь) за счет нефти, газа, цветных металлов. Генералы и полковники, покупающие огромные заводы за десятую часть вывезенного ими из покинутой Германии. (Впрочем, как я понял, в отличии от 1945 года речь шла о том, что военные там покинули, получив в замен тонны СКВ). Мелкие бандиты, сумевшие скупить ваучеры у целых областей и приватизировавшие в них все, что возможно. Педерасты в ночных клубах, обсыпающиеся кокаином, как мукой, удовлетворяющие своих высоких покровителей под крики сочувствующих зрителей. Наконец, чиновники, получающие где десятину, а где и поболе от упомянутых миллиардов. И во главе всего этого – мистическая по аппетитам и гнусности верховная власть, лишь номинально возглавляемая вечно пьяным (тоже в мифических масштабах), полубольным и туповатым Президентом. Предателем и вождем предателей, продающих секреты родины американцам за три копейки.
Сам же Вишневый, как получалось, участия прямого во всем этом не принимал. Занимался своим охранным делом, к которому, «да чего скрывать, люди мы тут свои», пристроил его папа-гебист. Но повидал немало, и чем дальше, тем больше оно ему не нравилось.
- А теперь ты спросишь, - сказал он, смачно утирая губы уже не салфеткой, но рукавом гавайки (выпил изрядно), - кто всему этому бардаку может противостоять? Отвечу.
Ни о чем я его не спрашивал, но, в общем, догадывался, что оно к тому и идет. Здесь и цель его появления здесь, и корысть во мне.
Противостояли же отечественным безобразиям патриотические офицеры спецслужб. КГБ - не КГБ, но долгу оставались верны. Пользовались при этом поддержкой отдельных чиновников, боящихся за свои кресла и не выдающих свое инкогнито. Не то – можно живо оказаться за боротом власти, как (неведомый мне) первый ельцинский министр печати. Отдельные депутаты Верховного Совета тоже за нас.
- Ну и вот, - продолжал Вишневый, пожевав губами, - ты, короче, понял?
- Чего понял?
- За каким хреном я сюда притащился, в эту срань господню.
- Ты, Вишневый, наверное, за прошлый раз обижаешься...
Оказалось, что вовсе не обижается. Наоборот, тогда и понял, что нужно делать конкретные дела, а перестройке кирдык скоро. Все подтвердилось блестяще. Так что городу П. и его Сипухе отдельное спасибо. «Расскажи-ка, кстати, чего тут у вас творится? Что за разборки, что за передел без беспредела?» Я рассказал. В основном о своих приключениях, мало упоминая о ННЕ и совсем уже умалчивая о Мите (кстати, об Элен тоже).
- Ну ты понял теперь, что такое все эти залкины, березовские, гусинские и фридманы? – спросил меня Вишневый. – И что с ними делать надо?
Я промолчал.
- Так вот, о моем приезде... 
Вишневый сделал паузу.
- Мне нужно выйти на ваше ННЕ, причем срочно.
Я выпил его виски, закусил его маслиной. И только потом спросил:
- А тебе зачем?
- Да ладно ты, уверяю, что они мне обрадуются. Я их жизни буду учить. Перспективы объяснять. Осенью жарко будет! Я почему тут - о тебе вспомнил, вот и вызвался попасть в ваш П….да уж, попал…. Привет тебе, кстати, от Семибородова. Он в организации большой человек. Через него и твои координаты нашли.
Тут я только сообразил, на кого был похож Вишневый – конечно же, на бородатого, в полном соответствии с фамилией, П-ского классика! Сбежавшего в столицы, подготовив предварительно почву, прямо как ненавидимый им Бродский в Америке. Издав в некоем московском издательстве «Сотня Ч» (sic!) полубеллетристический труд «Как поднять Ивана с колен». Надо думать, именно Семибородов рекомендовал меня и Мите.
- Да к тому же, - подмигнул мне Вишневый, - я думаю, что тебе местные ребята позвонят сами, причем прямо сегодня.
И правда, Митя позвонил уже под вечер, когда ни Вишневый, ни я членораздельные политические речи вести были не в состоянии. Еле-еле я сумел уговориться о встрече завтра. Митя, похоже, был встревожен. К нему приехал ревизор.

6.

Я проснулся рано утром. В том состоянии, когда похмелье еще не началось. Просто вчерашнее не выветрилось, не впиталось в кровь и лимфу. Но полежишь так с часик - и начнется. Можно попытаться заснуть снова. Можно, однако, провести этот час бодрствуя, ловя все ступени снисхождения в преисподнюю. Градуируя начинающуюся болезнь. Говоря романтически - агонию.
Ведь и в самом деле гипотеза о прерывистости нашего бытия все объясняет. То есть, каждое утро - это уже не я вчерашний. Новое существо. Бабочка, мотылек. Отягощенное вдобавок ложной тяжелой памятью о якобы произошедшем ранее. Я все забывал, ничего не мог припомнить из прочитанного, узнать из увиденного. Зато так было честнее. Значит, я должен, как академик Павлов, каждый вечер диктовать студентам отчет о холодеющих конечностях, меркнущем свете. Что ж, быть по сему. Некому только диктовать. Себе только. Вишневый разметался на полу, в расстегнутой рубахе и цветастых трусах, доставая ногой до остатков трпезы (мы их безжалостно сгрудили в угол), головой - до бездействующей по жаркому времени батареи. Разве что ему. Упаси Бог.
Вчера некто, чья память вшита в мою нынешнюю, наблюдал из окна магазина, где Вишневый с прибаутками затаривался вискарем. И вот что увидел, и даже услышал (окно было открыто).
Идет парень, как это принято нынче, бритый наголо, в простой майке. Пролетарий, лет 18. Обнимает девицу того же типа, но моложе. У ней изрядная задница. Расплывется пролетарская девица уже к двадцати пяти безвозвратно. Оплывет, то есть, как свечка. И вот девица рассказывает про какого-то щенка, брошенного и несчастного, которого она хотела взять в дом, да не разрешили. Говорит, заплакала. А парень ее только крепче обнимает. Наверное, ухмыляется, доволен. Думает: возьму вот ее на этой лирической волне. Завлеку на хату. Заставлю делать минет в память о щенке. Может, впрочем, это она его разжалобить хочет, а ухмыляется он оттого, что понимает эту игру и думает: не выйдет, подруга! Не наколешь! Все равно у Машки из пятого подъезда титьки круче и родаки на тойоте рассекают, а твои алкаши беспросветные. Надо бы, подумал я, это в мою «Новую этику» вставить. И все-таки заснул.
Проснулся тремя часами позже. Или пятью, разбирать не хотелось. Разбирать было страшно, ведь это надо открыть глаза и придти в себя. То есть, кинуться в бездну (см. выше). Пришел в голову еще один пример для «Новой Этики». Вернее, притча. Чего уж там! Один знакомый литератор написал притч тридцать штук, издал на спонсорские деньги, назвал «Притчи Константиновы» (звали его так). У меня не хуже.
Об отношении к ближнему можно судить по фотографиям. Допустим, отснял ты кодаковскую пленку (в П. как раз месяц назад появилась первая лаборатория и магазинчик; наверняка патриот Трубников постарался). Проявил фотографии. На них - дружеский пикник, ты сам и семья твоих друзей. Какие фотографии ты отдашь им, а какие оставишь себе? Если те, что похуже - им, а себе те, что получше - ты неправ. Была, впрочем, в этом примере какая-то логическая неточность, связанная как раз с поточным методом лабораторий «Кодак», но искать ее было сейчас лень.
И тут я услышал разговор доносящийся с кухни - и открыл глаза. Закрыл снова: весь мир перевернулся каким-то острым боком, накренился и ткнулся мне в голову. Так и пить расхочется окончательно. В зимний сезон активного алкоголизма я бы сразу схватился за спасительную бутылку. Но нет, время другое, конец июня. А Вишневого на ковре уже не было, значит, это он беседы ведет. Прислушавшись, я понял, что вторым был, конечно, Митя.
- …Нам нужно мобилизовать общественное мнение! - как-то очень горячо сказал он.
- За фигом? - лениво поинтересовался Вишневый.
- Но ведь это возмутительно и вправду, у нас есть факты, мы знаем адреса борделей, перекупщиков, работорговцев.
- А в газеты?
- Газеты боятся. Тем более, тут еще велико влияние Залкина… Но уменьшается, его бизнес тает на глазах.
- Вот это хорошо. А что другая сила?
Это он так выделил, весьма даже иронично. Но Митя то ли не понял этой иронии, то ли решил перед московским гостем держаться этаким малорассуждающим, но зато идейным бойцом. Речь в любом случае шла о таинственном Трубникове.
- Ну…тоже не все гладко. Опасность того, что мы можем оказаться марионетками в его работе против Залкина, остается. А мы сейчас, действительно, очень многое делаем для разрушения «Ландыша». 
- Вы чего-то загордились… Много ли вас таких разрушителей? Десять человек, смешно даже.
«Ага, - сообразил я, - те, кого мы видели в лагере и есть полный состав бойцов патриотических дружин». Не густо.
- Не скажите, - спокойно парировал Митя. - У нас очень много сочувствующих. В каждом райотделе милиции, в частных охранных фирмах. Многие прошли Афган, и это все, сегодняшнее, ненавидят не меньше ННЕ.
- Ну, надежда на них слабая…
- Не согласен. Они готовы пойти за силой, мы должны эту силу показать. Тем более, что все поймут правильно - Индиец в розыске у Интерпола, Залкин будет взят вместе с ним, попадет с ним в одно отделение, будет проходить по одному делу… Сначала как свидетель и потерпевший, а уже потом откроются новые обстоятельства. Разумеется, наряд из райотдела будет наготове.
- Интерпол-то Интерполом… Что еще у нас есть на индийца? Ну, чтоб всех пробрало до печенок.
- Вот, пожалуйста, собственноручно написанное заявление Даши К., 18 лет, про то, как через «Ландыш» попала не в жены, как думала, а на панель. Вот ее фотография, вот тут в заявлении говорится и о Залкине, и об индийце…
Тут я поднялся и с закрытыми газами, завернувшись в одеяло, проделал десять шагов до кухни. На ощупь.
- А вам не кажется, господа, что абсолютное зло все-таки существует? - вот что я спросил у них, притихших при моем появлении. Спросил вслепую, но попал, видно, в точку.
- Ясен черт, - отозвался Вишневый, - существует. Это гидра сионизма.
И засмеялся. Подлец. Митя молчал, как показалось мне - участливо. По отношению к идеалам хотя бы.

7.

Идея же (автором которой был все-таки Вишневый, это я перепутал что-то сквозь сон) состояла вот в чем. Кстати сказать, и странно было бы, если бы Митя придумал что-либо в вишневом, провокаторском духе! Стало быть, если я принял голос одного за голос другого - никакого смысла в подслушанном мною не было. Или был, но какой-то совсем иной.
Так вот - предполагалось напасть на Залкина, когда он будет находиться в компании Раджи. В каком-нибудь общественном, но и интимном одновременно месте, куда просто так не пойдешь и с кем попало случайно вместе не окажешься. Суд да дело, нападающие скрылись, слегка поколотив компаньонов (или не успев, если охрана вмешается). И тут как тут - наряд милиции, а также, вместе с ним, дежурный фотокорреспондент и оператор телевизионной криминальной хроники. Как ни отпирайся Залкин, протокола ему не избежать, наряд-то сочувствующий нам. Значит, проверка документов. А будут сопротивляться, Залкин или Раджа, тем лучше. Можно уголовное дело уже за сопротивление возбудить. Очень слабенькое, но ведь нужен только повод.
Ну а назавтра и газеты, и ТВ зададут вопрос - что это за гражданин Индии в компании с известным П-ским предпринимателем? А не тот ли самый, о котором толки ходят и истории рассказываются? Не подонок ли, повинный в вывозе живого товара и т.п. Разыскиваемый, между прочим, властями многих стран. Он. Конечно, он.
Мне, разумеется, это все показалось сомнительным. Митя, видно, разделял мое мнение. Однако против руки Москвы куда ж было ему деваться. Ну а мое дело, натурально, сторона. Кстати сказать, под публичным, но интимным местом имелся в виду ночной клуб «Импульс». Больше ничего такого в П. не было. Ранее клуб был столовой Электровозостроительного завода. Верхний этаж с тех пор остался в неприкосновенности, нижний же углубили на подвальный уровень и разделили на две части - в одной казино, в другой собственно клуб. Ну а наверху по-прежнему кормят работяг борщом. Правда, говорят, скоро завод заглохнет, вот тогда, конечно….
Узнав об прошлом и настоящем ночного клуба, Вишневый даже руками всплеснул. Совсем его наша отсталость достала. Каламбур. Зато на вопрос о посетителях я, наслышанный от Элен, ответил утвердительно:
- Конечно, бандиты, кому ж еще. Никаких группировок у нас тут нет, так, мелкие коммьюнити. Одни центральный рынок охраняют, другие цементный завод приватизирвоали полгода назад. Даже до стадии военных вождей они еще не дошли, по-моему. Бригадиры у них чуть ли не по жребию выбираются. Стычек поэтому хотя бы нет, все мирно.
Вишневый опять принялся сетовать на «мерзость и идиотизм провинциальной жизни». Я поспешил его обрадовать:
- Зато, говорят, клуб во всех его частях принадлежит Залкину, и каждую пятницу он, как настоящий босс мафии, обедает в особом кабинете сотоварищи. В том числе, по слухам, и с Раджой.
Митя поспешил подтвердить, что и его агентурная разведка это подтверждает. Причем Залкин считает посещение «Импульса» обязательным, и заставить его пропустить пятничный вечер не может ничто. Западло ему пропускать такие вечера, как будто боясь чего-то. Не хозяин он, что ли, в городе П.? Почти еще хозяин.
Вот такими точными данными обладали П-ские журналисты! Не то что московские, которым лишь бы симулякрами пробавляться. Однако были и у меня свои дополнительные информаторы. Вспомнив о них, я неожиданно предложил:
- Сегодня ведь тоже пятница, давайте сходим, на разведку. Ленку возьмем. Вишневый денег даст. Нас никто там не знает, а как только Залкин войдет в кабинет, мы сразу скроемся. Ну и узнает меня Залкин, что с того? Подходить наверняка не будет.
Вишневый горячо меня поддержал - хотелось ему, видно, увидеть все своими глазами, чтобы потом в столицах над нами посмеиваться, рассказывая о своих провинциальных подвигах. Митю мы решили не брать вовсе, а меня тщательно маскировать. Ленке, подумав, я решил не звонить вовсе. Не женское это дело. Тем более, что оборот может быть всякий. С тем Митя и Вишневый отбыли, как видно, осматривать боевые позиции, а я, сделав важный звонок, не одеваясь улегся на разобранный диван. Смотреть в потолок, размышлять о разных ненужных делах.
Третьим в «Импульс» пошел маловыразительный (как и все они) парень из ННЕ, представившийся Колей. Был он одет в черные брюки со стрелками и белую рубаху, из которой торчала его тощая шея. Вишневый, как видно, перестающий удивляться всему увиденному, только рукой на него махнул. Зато из моего гардероба, на удивление оказавшегося не таким маленьким, он выбрал рубашку с короткими рукавами, покрытую узором из «огурцов» (купленную лет шесть назад в Москве, даже помню где - в ЦУМе) и синие джинсы (Тайвань).
-Для выпускного вечера курса трактористов пойдет. А у вас там, похоже, ничего другого и не ожидается.
Сам он надел водолазку, привезенную, конечно, из столиц, сверху - свою толстую золотую цепь. Укрыл все это фольклорным малиновым пиджаком, также извлеченным из своей бездонной, кажется сумки.
Подъехали мы к «Импульсу» на Митиных «Жигулях», которые, конечно, оставили за углом («а то западло», - сказал Вишневый). Сразу же водительское место занял какой-то человек в черном, столь же невыразительный, как и Коля. ННЕ не дремало.
Вовсю гремел огнями и «Импульс». Вишневый повел в нем себя как дома - или, скорее, как богатый гость, который догадливо подстраивается под чужой устав. Например, дает портье на входе всего червонец гринов. Иная сумма вызвала бы осуждение. Было без пяти одиннадцать, Залкин ожидался в полночь.
Мы сели в задний угол малолюдного пока зала, даже не пытавшегося скрыть свое подвальное происхождение. Возможно, еще чуть-чуть и это можно было бы счесть за дизайнерское решение. Покрасить, например, ту случайно (явно по недосмотру) торчащую арматурину в золотой цвет. Миновать нас Залкин никак не мог, но и увидеть ему нас было бы затруднительно. Тем более, в полутьме. Тем более, под звуки живой музыки. Пока мы усаживались, заказывали водку («Абсолют»), на низенькой сцене под электроорган пел человек с пышной шевелюрой, усами и бородкой. Похожий на поэта Бальмонта. Пел он вполсилы, но зато все шлягеры на вкус здешних мест. А именно: «Молодую», «Гоп-Стоп» и «Сингареллу». В первом из этих произведений, помню, меня поразила странная осмысленность и даже неслучайность на общем идиотическом фоне одной строчки. А именно: «ты живешь, как будто спишь, а в бессонницу грешишь почему-то». Как ни банальна мысль, но что да, то да. И еще - это искреннее непонимание («почему-то») главным героем, видимо, реальным пацаном, поведения своей ветреной возлюбленной было очень трогательным.
Но вот лже-Бальмонт удалился, и на сцене возникла парочка, которой я, собственно, и ожидал. Это были волосатые братья Ракитины, подрабатывающие здесь с ностальгическими хитами Дип Пепл и «Машины времени» (но только не в прайм-тайм). Вооружившись одинаковыми гитарами, они также дружно объявили в микрофон:
-А теперь - гимн П-ского отделения партии Народное национальное единство!
Мои спутники уставились на меня, догадавшись каким-то образом, что я могу быть к этому причастен. Я лишь улыбнулся в ответ и показал на сцену.

8.

Сочиненный мной и положенный Ракитиными на постпанковский усредненный мотив гимн ННЕ выглядел так:

Мы победили. Наш победный флаг
Повешен гауляйтером на шпиле.
Все подлецы отправились в овраг,
А мы на радостях полгода пили.

То есть, это был краткий очерк партийной программы-максимум, своеобразная утопия. За столь волнительным, наверное, для Мити и для Коли описанием следовал рефрен:

Ты танцевала в кожаном белье
На городской тусовке ННЕ.

Этакий вот «Ночной Портье». Остальной текст - вкратце, без комментариев.

Ты хороша, а я простой боец
И потому бываю часто пьяным.
В ту ночь я бил предателей в торец,
А ты ушла к шарфюреру Ивану.
И танцевала в кожаном белье
На городской тусовке ННЕ.
К начальству я не лезу на рожон.
Ты с ним живешь, а значит, так и надо.
Но я опасен и вооружен
И бью врагов проклятых без пощады!

Вариант: «врагов картавых».

А ты танцуешь в кожаном белье
На городской тусовке ННЕ!

Братья поклонились и были таковы. На аплодисменты они явно не рассчитывали. И, конечно, были правы.
Не то чтобы по большевикам, то есть, по бандитам, присутствующим в зале, прошло рыданье. Скорее они и не заметили смены репертуара. Хотя , надо отдать должное Ракитиным - играли они громко. Как и договаривались. Разве что бандит за крайним столиком, выглядящей в точности как он представляется большинству обывателей - огромный, стриженный под ноль, горбоносый - попытался кинуть в братьев стулом. Ну да он весь вечер вел себя буйно, и на пути стула легко мог оказаться и лже-Бальмонт. Коллеги по столику из цементной бригады, его ласково успокоили.
Зато на моих спутников песня произвела большое впечатление. Коля, и без того сидящий неестественно прямо, с ненавистью оглядывая этот притон разврата, и вовсе окаменел. Зато уж Вишневый и ерзал на скрипящем под его немалым весом железным стульчике, и руки потирал, и гоготал, и выпил с чувством две рюмки водки. Я последовал его примеру, скромно улыбаясь. Вот так я и стал предателем. Ракитины, поди, были уверены, что оказывают движению большую услугу. Может, они были и правы, но Коля явно отторг и мою версию пира победителей (все-таки немыслимого), и меня как такового.
С другой стороны - кто из моих ровесников, людей схожего со мной опыта, не мог бы похвастаться богатым опытом предательства? Свидетельством тому - рассыпавшийся, словно карточный домик, СССР. Да и все остальное вокруг.
- Ну ты, брат превзошел себя! - говорил мне Вишневый. - Ну ты поддел! А, Коля, поддел он вас? Поддел, поддел.
- Пропаганда силами современного искусства, не более того.
- Ага, пропаганда. Это фига в кармане, а не пропаганда. Но - уважаю. За смелость и нестандартность. Давай выпьем.
Выпили. Заказали еще «Абсолюта». Плохая водка, слишком чистая. Водка должна застревать в горле, обозначая экзистенциальную значимость момента. Такие вещи, вроде мгновенного трансатлантического перелета, компьютерных игр и дорогих машин - максимально неэтичны. Хорошая стереоаппаратура тоже. Магнитофон должен быть таким, чтобы слова еле разбирались. А если слов разбирать не нужно - то к черту такую музыку. Со всего этого и нужно было начинать, планируя всякое разрушение.
- А что, Коля, пожалуй, вам следовало бы его шлепнуть, придя к власти? Не, не отрицай - следовало бы. 
- Я - П-ской Гумилев. Андре Шенье я.
Пожалуй, стоило напиться по случаю торжества эстетики.
- Насчет этого не знаю, врать не буду, но уел ты их круто.
- Да кого это, Леня, их-то? А ты сам откуда?
Вишневый почесал пузо под цепью.
- Я, брат, отовсюду. Меня так хрен уешь. Сам уем кого хочешь.
- Ну-ну, кто бы сомневался.
Меж тем на эстраде вновь появился Бальмонт. И вновь запел «Сингареллу». Знать, по заказу и чтобы сгладить определенную неловкость после выступления Ракитина. А она, похоже, все-таки ощущалась не только мной и моей компанией.
Так вот, о «Сингарелле». Это произведение, с позволения сказать, нравилась мне своим витальным эротизмом. А образы были и вовсе архетипичными, то есть, бессмысленными. Анонимный творец не стеснялся банальностей, не следил за стилем. Я почувствовал острый укол зависти - как раз на моем любимом месте, рефрене.

Знаю: я уже не молод,
Но еще могуч мой молот,
Наковальня стонет звонко,
Коль в руках моих девчонка.

Беда только, что поющий Бальмонт был больше похож на девчонку, чем на атамана. Возможно, бандитам это было и кстати. Напоминало лучшие годы.
- А ты, Вишневый, - вдруг сказал я, - провокатор. Я тебя раскусил. И всем расскажу, будь спокоен.
Встал и побрел, изрядно пошатываясь, к выходу. Люблю такие уходы. Исходы. Расходы. Между прочим, стены «Импульса» были покрашены черной масляной краской с изображенными поверх желтыми брызгами. Изображавшими звездные системы и другие миры. Я заметил это только сейчас.

9.

В общем, я был пьян и крутую лестницу преодолел с трудом. Но здесь это явно было не редкостью и в столь раннее время. Приближалась полночь. На улице становилось прохладно. Полутьма начала июля обильно освещалась огнями импульсного казино. Я небрежно облокотился о чугунный фонарь того же стиля, что и периферия ландышного офиса. Наверняка вокруг меня было полно охранников клуба, личных телохранителей Залкина, боевиков ННЕ. Я чувствовал, как тянутся ко мне липкие нити их напряженности. Превращался в мишень. «Их родина, - пробормотал я по этому поводу, - дремучий лес Таргета. Их пища время, медуница, мята». Какая, однако, безвкусица!
То ли дело черный залкинский джип, выросший как по мановению руки. Он был здесь на месте. Он был гением этих мест. Я рванулся к машине, и прежде чем действительно материализовавшиеся охранники меня схватили сразу и за шиворот огурцовой рубахи, и за оба локтя, а потом и зажали рот, успел крикнуть:
- Залкин! Есть разговор! Слово и дело кричу, эй!
Тут я, говоря красиво, поцеловался с асфальтом. Тут бы и конец нашему разговору, однако и Залкин был эстетом! Что в пору первоначального накопления капитала не редкость, даже правило определенное, но до добра точно не доводит.
В волосы на моем затылке впились крепкие пальцы. Но, скосив глаза направо (кажется, даже шаркнув ресницами по шероховатой поверхности), я смог увидеть чудесные желтые, перчаточной кожи, штиблеты Залкина. Рядом угадывался твердый рант Раджи. Вообще-то, если подумать, я ведь им жизнь спас. Каждому в отдельности. Раджу бы с Сипухи не выпустили, стопроцентно. Ну а в прошлом году, практически в такой же ситуации, я (хотя и невольно) закрыл Залкина собой, когда в него стали стрелять из пистолетов неизвестные юноши в кожаных куртках. Правда, пистолеты были газовые. Но зато и дело происходило на крохотном пятачке поддельной будки с надписью «Крашение мехов». На самом деле там была подпольная штаб-квартира залкинской фирмы. С тех пор Залкин развернулся. Развернуться бы вот и мне, а то говорить неудобно. Сейчас он меня этим штиблетом пнет в лицо. Видели такое в кино, откуда, собственно, эти штиблеты и ведут происхождение. 
- Не ходите туда, вас там убьют, - вот что прохрипел я, намеренно преувеличивая. По невидимому сигналу хватка охранников несколько ослабло, но подняться мне-таки не дали. Говори снизу, если есть что сказать. Я был в этом не уверен.
- Против вас готовится провокация…
- И кем, любопытно узнать?
- Нападение на «Ландыш» помните? Теми же самыми.
- А вы тут как оказались? Или с ними заодно? Неудивительно.
- Вы что, газет не читаете? Я - главный теоретик террористов-патриотов…Да отпустите же!
Отпустили. Я сел на асфальт. Действительно, рядом с Залкиным, но как бы отступая к нему за спину, то ли тушуясь перед боссом, то ли прикрывая собой с тыла, стоял Раджа.
- Здрасьте, - поздоровался я с ним снизу вверх. Тот, понятно, не ответил.
- Подробности, и поживее. - Залкин был сух. Увел мою Ларису, сука. Нет, положительно, самое место мне было в рядах атибуржуазного сопротивления. Но понимал я это только вот в такие минуты, чем они и были хороши. Потому, собственно, я к ним и стремился. Болел лоб, ссадина, поди, в ладонь
- Подробности? - переспросил я, и вдруг заорал. - На помощь! Помогите! Грабят! Убивают!
Настолько это было нелогичным, и настолько бесполезным в это время суток и в этом месте, что Залкин только плечами пожал. Развернулся, чтобы войти в клуб, махнул на меня охранникам рукой. Дескать, делайте с ним что хотите. И в тот же час вся площадка перед «Импульсом» стала напоминать киносьемочную. С нескольких точек на нас ударили прожекторы и громовый голос объявил:
- Руки на затылок, всем мордой на асфальт! Считаю до трех, дальше будет разговаривать ОМОН.
Я с беззвучным смехом грохнулся на спину. Залкин этого делать не собирался. Он беззвучно закричал что-то Радже, тот стал делать знаки охране - мол, создать живое кольцо, вывести босса из-под обстрела. Думаю, парень в пятнистой униформе, появившийся из-под джипа, именно поэтому с особым удовольствием обрушил приклад своего короткого автомата именно на индийца. Я тут же перевернулся на живот, поскольку таких парней должно было здесь появиться изрядное количество. Кто-то начал стрелять. Громко, но недолго. Видно, у охранников Залкина нервы не выдержали. Надо полагать, стреляли в воздух, иначе я им не завидую.
В итоге все получилось как в удалой песне. Только не бандитского содержания, а милицейского. Впрочем, давно понятно, что эстетической разницы ни между этими людьми, ни между их песнями существовать не должно. Иначе общественное устройство прекратит своей существование окончательно. Да что там в бандито-милицейской - почти как в моей и Ракитинской песне вышло!
Итак, Раджа с Залкиным погорели, засыпались на чистой ерунде. Непруха такая им выпала. Были задержаны, вместе с пятью охранниками за нападение на мирного прохожего (меня) с целью грабежа. Уже в участке обнаружилось много чего еще. Незаконное хранение оружия (у Раджи, у охранников, даже у Залкина какой-то там стилет нашли). Героин - у всех без исключения (его-то им явно подбросили). Вообще, можно было раскрутить и на терроризм - Раджу в участке «случайно» опознали. Все ниточки вели к «Ландышу». Дергал ими таинственный Трубников. Наверное, именно он. Не Вишневый же, в конце концов.
Все было очень и очень быстро. Вежливый милиционер записал все, что я ему сообщил (поди, рассуждения о Бертране Расселе вычеркнет). Вежливые врачи и сестры в травмпункте освидетельствовали по полной программе. Должны были найти много чего, чтобы Залкина присадить поплотнее. Голову мне, как красному командиру Щорсу, во всяком случае перебинтовали.
А что, я опять получаюсь героем. Моего предательства никто не заметил. ННЕ, окрепшее после всего этого, может мною гордиться.
Вежливый водитель отвез меня на квартиру, где никого не было. Не было, в частности, Мити, Вишневого, следов их пребывания здесь - и на грешной земле вообще.
Чувствуя себя героем героического в меру романа (типа хемингуэевского, или, даже вернее, чандлеровского) я позвонил Елене и, не взирая на четыре часа утра, попросил ее заехать за мной на такси. Заехать - и отвести к себе. Так все и вышло. Честный частный детектив и журналистка соединились.

10.

О диагнозах, которые ставят залкинцам, я узнал от Элен. Я вновь переселился к ней, надеясь (не всерьез), что Вишневый со своим ОМОНОМ (а это он, без него не обошлось!), а также Митя со своими боевиками и Залкин с бандитами исчезнут навсегда. Как сон. Как утренний туман. Фига с два.
Я притворялся больным, хотя отделался легким испугом, да зажившей скоро ссадиной. Я валялся в обнимку с котом Карнеги, думал про ад. Какой-то католический ад, ледяной, а не наш, родной горячий. Все понятно - из жары страшнее в холод попадать, у нас, наоборот, из холода - в тепло. Он был здесь, я застрял в нем навсегда. Прерывистость прервалась. Все удлинилось, подобно вечерним теням. Сплошной июльский повод обрушился на меня и придавил собой. Впаял меня в свой янтарь без спроса.
Думал и о Елене. Не мог думать о ней. Не знал, как думать. Я не мог ее поймать своим мыслительным аппаратом. Вот как бывают такие дешевые аттракционы, когда железными клещами, миниатюрным подъемным краном (кран-балкой, точнее), помещенным в стеклянный куб, нужно достать мягкую игрушку. Две кнопки - одна ведет стрелу вниз, другая хватает игрушку. Возврат на место автоматический. Стоит все это один жетон. Мне никогда не удавался захват. Всегда-то железные удлиненные челюсти щелкали около, разве что срезая мелкий плюшевый пух. Вот также и Элен. Или еще - как в сломанном фотоаппарате, который никак не может справиться с фокусом.
Я не знал, что у нее по части метафизики. Чем руководствуется она, красясь, ходя на работу, занимаясь со мной любовью. Просто какой-то программой, социальным инстинктом, или ищет ядро. Я не знал поэтому, как с ней разговаривать. Боялся обидеть, вот и молчал. Она, впрочем, к этому привыкла, и рассказывала мне все обо всем. В режиме монолога. Вот про дело Залкина и Раджи. Конечно, Абрама Фомича отпустили. Остальные - остались в тюрьме. Ну, стало быть, и меня тягать не будут. А что Залкин я его, можно считать, снова спас.
И еще о Лене - как быстро она превратилась из журналистской стервы в молодую женщину, ценящую наши отношения и готовую многое стерпеть ради их продолжения. Изменились все интонации. Появился как одна из доминирующих нот какой-то бабий буквально всхлип. Может быть, она в меня влюбилась. Размышлял я об этом совершенно спокойно, потому ведь что такое любовь? Да ровно ничего. Тем более, ведь это она со мной изменилась, а на работе, где приватизация, акционирование и прочая гнусность, оставалась такой же, как была. Наверняка все обстояло именно так.
Спустя неделю, когда Лена ушла в свою газету, на пороге возник ни кто иной как Вишневый. Выглядел он - я не поверил глазам - как-то смущенно.
- Вот, еле нашел тебя… Ну ты замаскировался…
- И что?
- Что «что»?
- Для чего искал?
- Ну так как же…Поговорить. Рассказать. Все нормально, в общем, Митя почти из подполья вышел, такой важный стал. Тебе передавал большой привет и партийную благодарность.
- А ты что такой смурной, Вишневый?
- Да так… Кстати, я в твое квартире живу, не возражаешь? Я так и думал. Сразу после дела мы с Митей в деревню махнули, отсиделись… Ничего, теперь можно, все в нашу пользу.
- Вишневый, а ОМОН откуда?
Вишневый помрачнел еще больше. Потом сказал с тяжелым вздохом:
- Наивный ты человек. Я тебе даже завидую, док какой степени ты наивный. Ну что ОМОН? Ну, я его обеспечил… Ты очень вовремя из подвала вылез, ну и без тебя бы все примерно так было… Да…
- Вишневый, однако говори-ка ты все, как есть. Что ты переминаешься с ноги на ногу-то?
- Это ты в образном смысле. Понимаю. Поэт, блин. В общем, так. Тебя нужно увезти из города. Здесь стало опасно. Видишь ли, твой дружок Залкин решил за тебя всерьез взяться. И мы не можем гарантировать твою безопасность. ОМОН же к тебе не приставишь. Да ты бы и сам не согласился. Короче, давай рванем в деревню. Сто лет не был, а ведь жаль. Ну, доярки там, самогонка, все дела. Завтра с утра, а? Давай, соглашайся…. А то ведь получается, что вроде я тебя втянул. А там Залкина возьмут за жабры, и никуда он не денется, уже сейчас вылез почти случайно. Не все за нас - а скоро будут все.
У меня закружилась голова. Кажется, я испугался. Итак, Залкин. Отбил Ларису, хочет добраться до меня. Все логично по своему. Ну что ж, убраться отсюда. Может быть, и навсегда.
- Вот, деревня, - бурчал дальше Вишневый. - Очень хорошее место, мы там с Митей были. Там у него какая-то родня. И у меня, прикинь, там четвероюродные какие-то оказались. Тут от города два часа езды.
- А что, Вишневый, поехали. Поехали без вопросов. Ну его, этот город.
- Во, - обрадовался он, - ну что я говорил, конечно ты согласишься!
- А кому это ты говорил?
- Ну, Мите…да мало ли кому.
- Что Вишневый, ты все-таки провокатор, так мне сдается?
- Да ну тебя…
И на следующее утро мы уже тряслись в маленьком пазике. Среди деревенских жителей. Мрачных и некрасивых. Дурно пахнущих, хотя и в чистых, ветхих, советского еще времени одеждах. С огромными тюками чего-то городского. Нас они словно не замечали. Хотел бы я не замечать их!
Устроились мы без излишеств. Для ночлега отвели нам сеновал. Чего лучше. Вишневый всю дорогу до деревни был грустен. Все вздыхал. Потом, под вечер, как о том уже рассказывалось, мы напились и уснули счастливыми.
И - вернемся к началу. К позднему утру 30 июля 1993 года.

11.

Пробудились все участники нашей экспедиции - то есть, мы двое, к обеду. Похмелье чувствовалось слабо. Вот что значит воздух. Получили из рук молчаливой женщины неопределенного возраста, нашей хозяйки, по железной кружке молока и куску хлеба. Рацион был оговорен заранее, причем Вишневым, который хотел почувствовать крестьянскую жизнь, по его словам, и на гастрономическом уровне. Однако глядя, как мрачно он вливает в себя еще теплоемролоко, я подумал, что сейчас бы он предпочел стандартный континентальный завтрак. Чего-нибудь с беконом.
Спустя еще час, мы пошли с Вишневым прогуляться. Миновали почти пустую деревню -все покосившиеся избы, плюс несколько недостроенных, из белого кирпича. Местные, как видно, богатеи строят. Куркули. Ничего, и на них будет управа вот у этого трудового крестьянства. Которое, в виде своего представителя в пиджаке неопределенного цвета, спит под деревом. Какие сны видит? Известно уж, какие. Может быть, про красного петуха. Ну а скорее все же про зеленого змия. Мы вышли на небольшой пригорок. Деревня осталась за спиной, впереди - нечастые сосны, сквозь которые просвечивает, знать, земляничная поляна. Только ягода уже кончилось.
Вишневый заухал, сел на травку, вытер огромным клетчатым платком пот с большого лба. Предложил сесть и мне. Я уселся рядом, задумчиво жуя зеленую травинку неизвестного сорта. Это было красиво. Я выглядел как, кажется, Василий Шукшин или кто-то из прочих советских культурных героев, на растиражированном плакате сидевший вот так же на какой-то невысокой горе, кусая растение
- Ну, слушай, - вдруг сказал Вишневый, - вот теперь я тебе скажу точно все. Уж ты это, извини, что не сразу, но ты ж поэт, существо ранимое… Ладно, ладно, это я в хорошем смысле.
И рассказал, провокатор. Действительно стало понятно, что провокатор, не в оценочном смысле, а прямо-таки по роду деятельности. Хорошо оплачиваемой, надо полагать, деятельности. А потому - по сегодняшним дням - вроде как и не зазорной.
Выяснилось, что никакой Залкин на меня покушаться и не собирался. Ему не до того сейчас - совсем его прижали, хотят выжать из города. Но после - оставить в покое, пусть в своем Израиле существует. До первой арабской пули, конечно. Однако сопротивляется он, несознательный элемент, упорно. Не хочет подчиниться воле народа. А придется.
Так вот, как оказалось, в этой самой деревне и в двух буквально шагах от нас, сидящих здесь, расположен большой загородный дом Залкина.
- Вон за теми соснами, - показал Вишневый в сторону предполагаемой мной земляничной поляны. - Говорю же, рядом тут совсем.
И именно сегодня назначена акция по окончательному устрашению Абрама Фомича. Ребята из ННЕ во главе с Митей, жутко жалеющим, что упустил свой шанс при нападении на «Ландыш», слегка порезвятся. То есть, по народному, по патриотически, побьют стекла, ну и Залкина заодно.
- Но! - Вишневый совсем по-семибородовски поднял вверх толстый палец, - только в плане патриотической науки на будущее, а не физического унижения и истребления.
Ну а Вишневый примет во всем этом живейшее участие, правда, только как наблюдатель с последующим хвалебным пересказом в Москве. Меня он взял с собой (и тут душой почти не покривил). Чтобы оберегать и защищать, если что (он ухмыльнулся) прикрыть собой от бандитской пули. Ибо такое поручение было ему дадено в столицах самим Семибородовым. Поэтому я, конечно, должен идти домой, на сеновал, но в принципе, могу понаблюдать за всем с пригорка. Ибо Вишневый тоже займет там позицию.
- Да и еще кое-кто будет наблюдать… - таинственно заметил он.
- Да что ж, Вишневый, я не понимаю, что ли? Зва идиота меня держишь, то есть, за поэта? Заказчик будет наблюдать ваш…Как это сейчас говорят - спонсор. - сказал я с раздражением. - А если ты хочешь мне предложить пересидеть это все в укрытии, то и не надейся. Во-первых, хочу на вашего спонсора посмотреть, а во-вторых - интересно присутствовать при историческом событии. Падении гиганта, поднявшегося раньше прочих. Кажется, что-то подобное было с геноссе Эрнстом Ремом?
- Да ладно ты, - обиделся Вишневый, - все ты усложняешь. Ромул, Рем… Я, слава Богу, не коммунист, поэтому назад в СССР не хочу. Я только хочу чтобы деньгами владели те, кто их честно заработал…Ну, или почти честно.
- А я вот, Вишневый, - ответил я ему с горечью, - наоборот, хочу в Советский Союз. И поэтому замечу, что все твои разговоры - или глупость, в смысле, самообман, или просто вранье. Ну кто будет определять, честные или нечестные деньги в обороте? Ты, что ли, или Митины младенцы?
- Государство, - важно сказал Вишневый. - все должно быть под контролем.
- Итак, Леня, - сказал я спокойно, - ты признаешь, что являешься представителем государства. Точнее, как я предполагал, КГБ, или как оно сейчас называется… Да ты не перебивай, еще Сахарова процитируй, который якобы признавал, что в КГБ самые честные люди работают… Мне все равно, я вам всем цену знаю. Вот и понятно, откуда ОМОН. Только скажи-ка мне, что ты сегодня задумал?
Вишневый ничего не ответил, насупившись.
- Что молчишь, Леня? Решаешь, не придушить ли меня и не свалить ли это на мировой сионизм? Брось ты, я человек не опасный. К сожалению. Мне бы, знаешь, философиями заниматься, а не морды врагам режима бить.
- Ладно, -сказал он наконец, - все ты тут навыдумывал, но спорить никакой охоты нет. Все в силе остается, поэтому хочешь - иди в дом, не хочешь - пошли за мной.
- Пошли. - ответил я, легко распрямившись, даже подпрыгнув верх прямо из сидячего положения. - Ты же знаешь, я люблю неприятности.
Вишневый только рукой махнул - болтай, мол. Я был доволен, что наконец разложил его по полочкам. Маленькое, вполне невинное тщеславие.
«Про провокацию надо бы тоже в трактат включить» - решил я. В целом - одобрить, посоветовав, однако, проявлять больше осторожности и сообразительности.
А вдруг Вишневый нарочно шьет все такими белыми нитками? Но зачем бы ему это надо? Нет, они, КГБ-шники, просто привыкли делать наглую морду и никого не бояться. За что, конечно, когда-нибудь поплатятся.
Мы спустились с пригорка, прошли сквозь редкую линию сосен, поднялись еще на один холм. Впереди, сквозь редкие кусты дикой малины, виднелся сетчатый забор большого залкинского дома. Между кустами и забором шла небольшая дорога, по которой Залкин, судя по всему, должен был подъехать. Где-то в кустах рассыпались стрелки - то бишь, боевики ННЕ. Мы с Вишневым были с дороги почти не видны. Оставалось ожидать развития событий.

12.

Но я не сразу заметил самое главное - стоящий несколько в стороне от пригорка джип точно такой же конфигурации, что у Залкина, только белого, а не черного цвета. Из джипа вышел, надо полагать, спонсор в окружении охраны. Я вгляделся в него - и точно повалился бы на траву, если бы не догадывался всегда в глубине души, кто таков, этот Трубников. Догадывался - но не хотел себе в этом признаваться, потому и никаких разысканий не предпринимал. Ну разумеется, это залкинский враг был отцом моей Ларисы, фамилией которой я никогда, на самом деле, не интересовался. Но знал ее, конечно. Да и с патриотом Трубниковым встречался пару раз в прошлом году, во время особенно бурной стадии наших с Ларисой отношений. Раньше он был партийным секретарем средней руки, потом народным депутатом, потом - биржевиком. Теперь вот хочет стать в этом городе вообще всем. А что Лариса, залкинская невеста? Монтекки, получается, и Капулетти.
Вишневый тем временем сделал решительный жест рукой - заезжайте, мол, сами сюда. Ясное дело, с холма лучше видно. Пожалуй, это даже стильно - наблюдать, как твоего соперника по бизнесу будут молотить крепкие молодые люди. Приятно и его унижение, и идентификация себя с одним из этих людей действия. Особенно когда ты маленький, с невзрачным лицом, мышиными редкими волосами…. А особенно когда тебе под пятьдесят, и никаких действий подобного рода ты не предпринимал никогда в жизни.
Трубников с охраной послушались Вишневого, и вскоре джип не без труда взобрался на нашу вершину. Пожалуй, Залкин мог бы его заметить с дороги, но Абрама Фомича здесь больше никто не боялся.
Трубников вновь вышел из машины. Его окружали четверо плечистых молодцев со сталью в очах. Образно выражаясь, сквозь их гражданские пиджаки явственно проступали погоны. Судя даже по этому, Трубников явно находился сегодня в роли друга народа, в отличии от Залкина.
Сухо кивнув мне, то есть, не узнав по сути (вид, конечно, сделал; мы ведь с ним и водку пили), Трубников подошел к Вишневому, и, глядя на него снизу вверх, весьма горячо потребовал отчета. Вишневый только ухмыльнулся на это. Судя по всему, он был большим начальником. Ба, а может быть, он уже полковник? И, кстати, Трубников ничего не спросил относительно меня, как-никак постороннего и даже подозрительного элемента - значит, Вишневому доверяют еще сильнее, чем я думал.
- Да нормально все, Константин Николаевич, - снисходительно сказал Вишневый. - Чего вы беспокоитесь? Дайте-ка рацию, сейчас проверю.
Трубников кивнул одному из молодцев, тот послушно приволок требуемый аппарат. Вишневый вызвал Митю, отошел в сторонку. Беседовал долго. Сквозь треск атмосферных помех мы разобрали только то, что все у всех готово, Залкин ожидается с минуты на минуту.
- Леонид Максимович, - как-то тревожно поинтересовался Трубников и Вишневого, - все, надеюсь, будет в рамках достигнутых нами договоренностей?
- Это вы о чем?
- Ну как о чем, чтобы без тяжких телесных повреждений. Попрошу именно так!
Вишневый только кивнул неопределенно, отойдя за машину и вновь вызывая кого-то по рации. Кого - опять Митю? Или опять ОМОН? Последняя идея меня всерьез обеспокоила. Как видно, что-то подозревал и Трубников. Но делать было уже нечего. Мы с Константином Николаевичем только взглянули друг на друга, да и отвернулись. 
Джип Залкина, как обычно, в сопровождении шедшей первой машины охраны, появилась в зоне видимости в 15.15. Об этом Трубникову сообщил его охранник, самый молодой из всех. Наверное, еще лейтенант. Его хозяин только отмахнулся, вцепившись в бинокль. Откуда-то достал бинокль и Вишневый. Нам с охранниками осталось только щуриться.
Кусты закрывали отдельные эпизоды этой битвы, но в общем, все было понятно. Ребята из ННЕ начали стрелять - оказывается, они были вооружены! Причем стреляли, (надо полагать, все-таки по колесам) не только из малиновых зарослей, но и со стороны дома (видно, тамошняя охрана была уже разоружена). «Мерседес» сопровождения встал сразу, только крутнувшись и перегородив дорогу джипу. Охранники выйти из «мерса» не решились и ответного огня не открывали. Зато водитель джипа, оценив обстановку, буквально на месте развернул тяжелую машину, намереваясь выехать из-под обстрела. Но не тут-то было - то ли из-за неудачного маневра, то ли из-за меткого попадания, джип опрокинулся на левый бок. Еще вращающимися колесами к нам. Стрельба сразу же прекратилась.
Видимо, Митя скомандовал всем покинуть автомобили. Из «Мерседеса» вылезли четверо с руками на затылке. Их поставили лицом к ограде под охраной троих боевиков с масками и с короткими дубинками, которые я уже видел в деле при «Ландыше». Значит, огнестрельным были вооружены не все. Неизвестно почему я даже обрадовался этому. Оставшиеся семеро ННЕ-вцев, некоторые из которых, в том числе Митя (хорошо узнаваемый по черному берету) перескочили через забор залкинской дачи, окружили лежащий на боку залкинский автомобиль. В руках у троих из них, да Митя четвертый (и это по крайней мере) были автоматы. Митя зашел со стороны крыши, видимо, постучал по ней. Никто не отозвался. Мы видели, как боевики заглядывают сквозь лобовое стекло. Ожила рация. Вишневый стал нам переводить Митино сообщение.
- Так, понял…никто не выходит. Заглядывают сквозь стекло, оно тонированное, видно плохо… Что? Уверен? Ну как, открывайте двери, вытаскивайте скорее!
Вишневый обернулся к нам. Лицо его ровным счетом ничего не выражало. Зато в голосе появились незнакомые мне нотки - вот так, надо полагать, ведут допрос опытные люди.
- Шальные пули никого не щадят. Говорят, там сам Залкин на водительском месте. А рядом с ним - девушка. Не знаете, кто такая, Константин Николаевич?
Побледневший Трубников только рот открыл, чтобы ответить, как началась,увы, предвиденная мной вторая серия. Неизвестно откуда впритык к вертикальному теперь переднему бамперу джипа выскочил небольшой фургон. Оттуда буквально посыпались (сквозь все двери, да еще сквозь люк наверху, и. кажется, сквозь люки снизу) давешние пятнистые солдаты. Они живо и как-то недвусмысленно блокировали место происшествия. Ребятам из ННЕ оставалось только сдавать оружие. Мы все еще не видели, что происходит за поваленным джипом. А происходило, судя по всему, много чего, поскольку через пару минут оттуда раздались автоматные очереди.
Дал задний ход ОМОНовский фургон, быстро скрылся из глаз. ОМОНовцы, помогая себе прикладами, прогнали в ту сторону пленных залкинских охранников и боевиков ННЕ. Сколько же их было? Я никак не мог разглядеть сквозь кусты. Нет, явно не десять… В частности, не наблюдалось Мити. Кто-то из солдат отогнал в неизвестном направлении трофейный «мерс». Прошло, наверное, полминуты. И огромный автомобиль Залкина превратился в огненный шар - неожиданно уступающий по размерам ожидаемому от взрыва такой большой машины. Да и прогрохотало совсем чуть-чуть.
Я обернулся - Вишневый стоял бледный, но спокойный, одной рукой держа рацию, другой оглаживая бороду. Мне подмигнул, слегка развел руками - мол, не обессудьте уж. Кивнул на Трубникова: и без него не обошлось. А владельца ООО «Учет и статистика» двое его охранников безо всякой злобы, просто в назидание, методично били головой о капот его же машины. Раздавался стук.

13.

Что ж, Залкин и Лариса были мертвы. Надо полагать, и Митя тоже. Патриотическое сопротивление перестало существовать в городе П. за ненадобностью.
Я, конечно, и не мог успеть спуститься с холма до результирующего взрыва, и не слишком-то хотел этого. Боялся, признаюсь честно. А потому признаюсь, что не считаю трусость основным пороком. Есть куда покромешнее. О них умолчим. Но все же представил себе возможную картину так.
Вот кубарем скатываюсь вниз, вижу неподвижного Митю лицом вниз. Ветер шевелит его белокурые волосы, берет валяется рядом. В затылке - небольшая, черная, ужасная дырочка. В большом кожаном автомобильном салоне, вижу сквозь разбитые стекла лежащую ничком Ларису (подробности умалчиваются, я не смог их вообразить). Рядом - прижатый рулем к сиденью, залитый кровью, но держащийся молодцом Залкин. Я начинаю вытаскивать Ларису, тороплю Залкина - мол, сейчас взорвется. Он гордым жестом отказывается. Даже и говорит, шепчет разбитыми губами:
- Это у нас как в фильме «Жестокий романс» получается, только наоборот.
Ну да, помню. Хит позднего детства. Бедная, невинная дева пала жертвой персонажа Никиты Михалкова, он же «Мохнатый шмель». На лодке к его парохода приплывает зануда Карандышев (кажется). Он хочет застрелить Михалкова, но издает только пшик. Пытается застрелиться, утопиться, повеситься сам - дудки. А Михалков бросает соблазненную девушку, и вот она-то топится наверняка. Как бывшие девы и умеют. Наверное, только они.
Здесь, стало быть, в зеркальном отражении. Если переносить на фильм, то Михалков мертв, дева тоже, один я, лысый, жалкий Карандышев, здравствую. Может быть, Залкин оказался прав. Раз в жизни бывает со всяким.
Я вдруг представил себя через 10 лет, в Залкинском (или почти залкинском) возрасте. Ну, с капиталами не получится, «Ландышей» покупать не смогу. Жизнью доволен буду вряд ли. Все десять лет, наверное, так на диване и проваляюсь пузом вверх. Пузо только увеличится, что по-своему тоже неплохо. Потому что характерно. Может быть, нечаянно обзаведусь семьей. Вот такие перспективы, вот такой ад. Залкин, а особенно Лариса, его избежали. Поэтому с философской точки зрения все получилось просто замечательно. Меж тем за долю секунды, пока в голове пронеслось все вышесказанное, силы меня, как говорится, оставили, и я упал на траву.
Упал мягко, и даже сознания не потерял. Со мной случился, надо полагать, мгновенный приступ аутизма. Я не желал ничего иметь общего с теми, кто меня окружали. Впрочем, и с теми, кого я наблюдал с холма. Бывший П-ской Заратустра сделался человеком дождя. Стало очевидно: кем-кем, а философом мне не бывать точно. Вот сейчас умру, подумалось мстительно, и «Анну Карнегину» дописывать некому будет.
Куда там, конечно. Не то, что не умер, но и выбрался из истории (и из деревни тоже, а особенно хорошо, что с того холма) без каких-либо потерь. Не буду упоминать подробностей. Да я их и забыл, почти все. Честно старался. Но уже через три дня я вполне так живенько рассуждал перед Еленой об особенностях вчувствования в метафизическое. Собственно, versus некоторых положений концепции сознания М.Мамардашвили, внимание к которому я считаю совершенно необоснованно преувеличенным. И тут полностью согласен с восходящей звездой Д.Галковским, который полагает Мамардашвили философом полностью спекулятивным, что в дискуссии (например, кабацкой, о чем и пишет Галковский) хорошо, но вообще же - чушь.
Правда, на сей раз говорил я полностью одетым, да и рассуждения мои были как-то грустны и просто в принципе не могли закончиться тем, чем всегда - известно чем. Да и Ленка была явно не настроена - она грустила тоже, и в самой середине речи я понял почему. А потому, что видимся мы с ней в последний раз. Я-то понял это внезапно, а она, молодец, женским, что ли, чутьем, поняла сразу, когда бывшие охранники Трубникова ( зачем ему теперь охранники?), доставили меня в е квартиру.
Я снова изменился - вот в чем дело. Может быть, у меня плавники выросли, или чешуей я покрылся, или такие гадкие жвалы над носом вылезли. Ну и что, что внутри. Разве что не видно, а так то же самое, да еще и хуже - ибо никакими природными стандартами не регулируется.
Вот что: я превратился в подобие своего ненаписанного трактата. С одной стороны Анна, с другой - Карнеги. Нет, положительно жалко, что никто этого разглядеть не сможет! И, конечно, вся эта телега про Мамардашвили давалась мне уже с большим трудом. Как бы напоследок.
Тут Лена меня прервала совершенно на полуслове, сказав следующее:
- Знаешь, я, наверное, уеду из П. 
- Куда же? - стараясь не злиться, то есть, уминая в себе остаточное ораторское тщеславие, спросил я.
- Да вот, в Москву. Там новая газета открывается, такая очень перспективная, с богатым спонсором, ну и несколько ребят там знакомых работает. Вот и зовут. Даже квартиру обещают, сначала, конечно, оплачивать, а потом и с покупкой помогут. Ну если вот эту продать. Как ты считаешь?
- Что ж, дело хорошее… Я впрочем, в этой твоей Москве был и мне там совсем не понравилось.
Это была попытка пошутить. Ага, смешно.
- Но ведь это давно было, - возразила мне Лена, - а сейчас столица знаешь как развивается.
- Догадываюсь. - сухо ответил я. - По Вишневому видно, куда именно развивается.
- Леня? Он тебе рассказал? 
- Что рассказал!?
Да уж глупый вопрос, да уж понятно что рассказал. Нет, не рассказал. И когда только успели, с одной стороны. Дурное дело нехитрое, с другой. И кстати, то-то он, когда приходил зазывать меня в деревню, даже дороги сюда не спрашивал. Знал, знал наизусть! И смущался он, наверное, от этого, а не оттого, что намеревался убить несколько человек. Что ему эти люди, а вот перед товарищем (мной) как-то неудобно. А что, он красив и богат. Он полковник КГБ. У него большое будущее.
Видимо, освобожденная от нелегкого груза Лена буквально соловьем заливалась, описывая будущие московские интересности. Между делом она успела приготовить мне ужин - простой, как умела, яичницу с колбасой. Может быть, и недаром Вишневый в ней что-то нашел. 
Я смотрел на нее, одетую и накрашенную, по обыкновению безвкусно, по-журналистски (пришла с работы, переодеваться в домашнее не стала). Смотрел - и запоминал, зная, что буду с теплотой вспоминать все это, ее покатый лоб, неаккуратный пробор в как попало окрашенных волосах. Ее джинсы, нелепо подчеркивающие, увы, далекую от стройности фигуру. Наконец, ее пальцы с неумелым маникюром и ее тонкий язык.
Все то, что у Ларисы было совсем другим, и может быть поэтому, я забыл это навсегда. Теперь уже совершенно очевидно - навсегда. Она, она была украдена, а не безвестные шлюхи. И я, только я был в том повинен. А теперь к списку пропаж присоединялась и Элен.

14.

Но я пережил это все спокойно. Столь же спокойно, с той же светлой грустью простился я и со своим несостоявшимся трактатом. А ведь он в последнее время стал приобретать некоторые очертания. Черты и складки. Особенно когда я перед путешествием в деревню отлеживался у Ленки (а она-то ведь, поди, с Вишневым в моей квартире была!). Очертания эти были такие: нечто в духе концептуалистского салонного романа, но с дидактическим содержанием. Самые нелепые герои, самая нелепая стилизация, но не для шутки, как могли бы подумать иные, а для полезного, воспитательного дела. Ближайший аналог - чумовые сочинения Н.Чернышевского периода вилюйской ссылки (догадайтесь, где я о них узнал!). Но ничего этого уже не будет. Вот возможный фрагмент, последний и даже единственный уцелевший. Да и то, выпустив на волю, тут же забуду. Для того и выпускаю. Впрочем, все это основано на твердом убеждении, что Анна Карнегина - это я. Значит, ничего никуда не денется.
«Анна Карнегина, подойдя к первому гостю, сказала:
- Не правда ли, из личных свойств непосредственнее всего способствует нашему счастью веселый нрав; это прекрасное качество немедленно находит награду в самом себе. Кто весел, тот всегда имеет причину быть таковым.
Первый гость, известный бизнесмен С., благотворитель и меценат, возразил:
- Все гораздо глубже, уважаемая хозяйка. Не будем скользить по поверхности, заглянем в глубину. Ведь если человек находится в правильной пространственной ориентации относительно молекулы, на которую он направляет звук, то стоит ему прервать звук, который он слышит, молекула станет сверхпроводящей, потому что ее вибрации затухнут. Из миллионов таких молекул, испытавших воздействие звука, найдется несколько тысяч, которые правильно геометрически сориентированы, Тогда их молекулярное движение прекратится почти мгновенно. Особое свойство социально низких температур состоит в том, что между молекулами возникают очень высокие связующие энергии. Молекула, температура которой близка к абсолютному нулю в социальном смысле, готова соединиться с чем угодно. Она отчаянно стремится стать частью структуры. И сейчас время именно таких, жаждущих, молекул.
Второй гость, университетский профессор П., отчаянно жестикулируя, вскричал:
- Мы тут видим редукционизм чистой воды! Даже странно, что сохранилась такая его чистая, буквально лабораторная его форма. Посудите сами, экономические и морфологические факторы воздействуют только через посредство специфической структуры поля и могут претерпеть при этом самые неожиданные трансформации; например, эффекты экономической экспансии общества ощущаются в поле через увеличение количества производителей или вот, угодно ли вам видеть, рост читательской ли, зрительской аудитории. К чему же это я? К тому, что в более широком смысле, понимание каждого из пространств культурного производства означает отказ от всех разновидностей редукционизма. Любой редукционизм является уплощающей проекцией одного пространства на другое, которая приводит к осмыслению различных полей и их продукции в чуждых им категориях (как в случае с теми, кто видит в философии "отражение" науки, выводя, например, метафизику из физики, или, как вы, из примитивно понятой микробиологии). 
Предприниматель не согласился с этим:
- Помилуйте, профессор, вы ломитесь в открытую дверь. В большей степени, чем о структуре совокупности молекул, речь идет о структурных темах, которые сополагаются без обнаружения их основания. Здесь вероятность бесконечно используется как форма объяснения или подтверждения, хотя уровень достигаемой ею связи слаб. Да, я это признаю. Ну так что же? Причина заключается не в математической теории вероятности, но в условиях, которые позволяют сделать ее применимой. И в их числе - засилье вот таких рассуждений, как ваше, уважаемый доктор философии.
Анна Карнегина хлопнула в ладоши, и тотчас горничная в накрахмаленном переднике внесла серебряный поднос с чаем, вареньями, засахаренными фруктами и иными яствами. Предложив их гостям, Анна обратилась к третьему посетителю, угрюмо отмалчивающемуся до этого.
- Мы знаем, что Вам приходится иметь дело с оружием. Для Вас человеческая жизнь не столь важна, как выведение неких универсалий. Скажите, что Вы думаете по существу рассматриваемого вопроса?
Известный киллер Л. (а это был именно он) отозвался неохотно:
- Сударыня, я тут специалист небольшой. Но! Вы чересчур углубляетесь в индивидуальное. Я - четкий и последовательный сторонник социального обоснования всего и вся. И поэтому мы должны говорит о судьбах России. Наши руководители в последние десятилетия, увы, всегда были столь же жалки, сколь и самонадеянны. Их самомнение не знало пределов особенно тогда, когда дело шло о развенчании неприятных пророков. Полюбуйтесь на соломенных парламентских кукол, ведь эти политические лилипуты всерьез взбираются на пьедестал и оттуда поучают всех остальных простых смертных. Нужды нет, что этакий "государственный деятель" уже через несколько месяцев оскандалится настолько, что даже за границей над ним все смеются. Все кругом видят, что этот "деятель" совершенно запутался и никакой дороги сам не знает; но это не мешает ему по-прежнему оставаться на своем месте и высоко держать голову. Чем более никудышными оказываются эти парламентские деятели современной республики, тем бешенее преследуют они всех, кто чего-нибудь от них еще ожидает, кто констатирует бесплодность их "просвещенной" деятельности и в особенности тех, кто осмеливается предсказать, что эта деятельность и в дальнейшем ни к чему хорошему не приведет. Но когда этакий парламентский фокусник окончательно пригвожден и когда он не может уже больше скрывать полного фиаско своей деятельности, тогда он непременно найдет тысячу причин, долженствующих извинить его неуспех. Одного только никогда не признает та
кой "государственный деятель" - а именно того, что главной причиной всех
несчастий является прежде всего он сам.
- Отчего же, - возразил ему меценат. - Мы можем перейти и на это поле, обсудить проблемы и в данном ракурсе. И все равно я с Вами, как и с профессором, не согласен. Вы упускаете несомненно важную для меня веешь: крайне необходимо различение правды внутренней от правды внешней, закона нравственного от закона формального, юридического. Ведь закон нравственный, внутренний требует, прежде всего, чтобы человек был нравственный и чтобы поступок истекал, как свободное следствие его нравственного достоинства, без чего поступок теряет цену. Это так. Но что же наоборот? Закон формальный требует, чтобы поступок был нравственным по понятиям закона, вовсе не заботясь, нравственен ли сам человек, и откуда истекает его поступок. Его цель - устроить такой совершенный порядок вещей, чтобы душа оказалась не нужна человеку, чтобы и без нее люди поступали нравственно и были бы прекрасные люди и общество бы благоденствовало. Внешняя правда требует внешней нравственности и употребляет внешние средства. А это ни к чему существенному не приведет. Что и подтвержадет, пусть и косвенно, Ваша же теория государственности. 
Анна Карнегина сказала задумчиво:
- Сколько людей - столько и мнений. Потому и мыслится мне некий кодекс, объединяющий многое и многих. Очередь за ним! Ожидает и страждет».

15.

Сразу же после разговора с Леной, я переселился опять в свою квартиру на улице Красных Зорь. Однокомнатную, подаренную некогда Залкиным. Впоследствии, с помощью моей сестры, проявившей неожиданную сметку, приватзированную.
Как я и рассчитывал, никаких следов пребывания Вишневого здесь не осталось. Более того, квартира была чисто, просто безупречно прибрана. Впервые за всю свою историю. Интересно, собственноручно ли Вишневый это делал, сам ли «новый русский» в погонах, сняв свою гавайскую рубашку и тяжелую цепь, махал веником и мокрой тряпкой? Да уж едва ли. Наверное, вызвал кого-нибудь из местного управления. Штатную уборщицу-сержанта.
Немедленно начав раскладывать диван, чтобы намертво на него завалиться, обнаружил я вот что. Обнаружил засунутый под диванное покрывало пластиковый пакет, а в нем - некоторую сумму денег в рублях. Очевидно, плата за гостеприимство. Или забытая заначка. Ничего, КГБ у нас на содержании налогоплательщиков, они и компенсируют. Жить можно, никуда не выходя, ничем не занимаясь. Как обычно.
Однако жил я таким образом только до середины августа, пока не уехала Лена. Тогда я появился в своем бюро статистики и стал работать, как ни в чем не бывало. Шеф даже слова не сказал. Возможно, приказ на мой счет, отданный Трубниковым, еще никто не от менял. Так что на работу я мог бы не ходить вовсе. Но вот не выдержал (как всегда). Тут же перечитал все газеты за последнее время. Скопом, то есть, оптом, как теперь говорится. О смерти Залкина и Ларисы сообщалось скупо, как о дорожном происшествии. Была и фотография джипа - но не перевернутого и взорванного, а новенького. Да и то не Залкинского, а какого-то абстрактного (перекопировано из автокаталога).
Трубников, по слухам, уехал из П. в Прагу. На ПМЖ. Свой бизнес, напоследок поглотивший весь без остатка «Ландыш» (даже офисное здание), он продал оптом. И уже с сентября самым распространенным буквосочетанием на улицах П. стало такое - RS. То есть, в переводе, «Красная звезда» (или, как поправляли другие, «красная площадь»). Некий московский концерн, который скупил все владения Трубникова, да и все остальное в П. Причем скупил оптом, на всякий случай. Хорошее название у концерна, патриотическое. Назвали бы уж сразу «Лубянка Ltd», чего мелочиться. До проверки активов чекисты еще не дошли. То есть нашего бюро перемены, неизбежные в новых условиях (если только Трубников не оставил его себе на память из сентиментальных соображений или просто забыл продать, как карманный сувенир) пока не коснулись. А коснутся - поувольняют нас всех, и правильно сделают.
Я завел роман с Мариной, но неудачно. Даже не понял, кто кого бросил через три недели. И понимать не хотел. 
Газета, куда уехала Ленка, закрылась сразу же, как открылась - но возникла еще одна, потом какой-то журнал… В общем, с карьерой все у ней получится. Интересно, как у них с Вишневым? Надоела, поди, ему эта прихоть. Что ж, прав. О Лене-то я хотел слышать только в этой связи. Да и то не хотел, по правде говоря.
Вот так подошла осень. В сентябре арестованных членов ННЕ (среди которых я знал, собственно, только Колю) молчком выпустили из СИЗО. По слухам - с твердым обязательством немедленного отъезда. Они и уехали, благо, было куда. Опять же, по слухам, половина из них полегла в начале октября на Красной Пресне. А может быть, на соседних улицах, а может быть, на одном из московских стадионов, превращенных после 4 октября в концлагеря. Живо напоминающие чилийские. Двадцать лет спустя, так сказать. Виктор Хаара, все дела. В общем, половина ННЕ сгинула в тех краях, где ОМОНовцы (наши тоже ездили туда, в командировку) сначала расстреливали безоружных людей, потом истязали оставшихся в живых. Ну, да мы это все наблюдали еще летом. Полковник Вишневый, поди, был где-нибудь там, только на стороне властей, разумеется, с оружием в руках и золотой цепью, спрятанной под камуфляж. Избегнувшие ареста и гибели П-ские патриоты подались по горячим точкам. Их, благо, немало, а скоро, надо полагать, будет куда больше. 
Миновали и парламентские выборы, и принятая под дулами танков новая конституция, которая дала президенту больше полномочий, чем российскому императору. Совсем уж неудивительно было то, что от П. в Государственную Думу (так теперь это сомнительное заведение стало называться) попал либерал Парамонов, 3 октября, помнится, призывавший, не дожидаясь провокаций, идти громить квартиры и офисы мятежников, пусть даже и потенциальных. Но вот когда по местному телевидению я увидел, как среди П-ских депутатов появился Семибородов, мне стало действительно как-то не по себе. Маститый литератор и патриот попал в Думу по списку КПРФ. На экране они с Парамоновым жали друг другу руки и клялись, забыв партийные разногласия, вместе работать на благо жителей П. Впрочем, самое удивительное, что я продолжаю хоть чему-то удивляться.
Братья Ракитины, изгнанные все же тогда из «Импульса», бросили музыку, занялись компьютерным бизнесом. Неожиданно преуспел в бизнес-делах брат сестры, ранее безнадежный инженер, после - мелкий служащий СП. С подачи бывшего начальника, он занялся электричеством, то есть, некими зачетами. Для меня - полная чушь и ересь. Однако он быстро преуспел, купил меньше чем за полгода машину и загородный дом с бассейном. На залкинский ему пока денег не хватила, купил пока рядом. Ничего, скоро переедет, займет нужное место.
И вот - декабрь. Зима выдалась чрезвычайно холодная. Грозят коммунальной катастрофой. Теперь я был бы ей не рад. Хотя дел особых у меня нет, я стал как-то больше ценить свое существование. Вялотекущий роман с Мариной возобновился, ее сын называет меня по имени. Никакими философиями заниматься меня больше не тянет. Вот в магазинах появился замечательный швейцарский шоколад по 95 рублей. Очень помогает от всего!
У всех вокруг ожидание чего-то необыкновенного. Кто думает, что Россия вот-вот заживет как Канада, кто рассчитывает набить карманы, кто просто доволен необязательностью режима - и правления, и заключения. И еще: такое чувство, что кончилось время. Огромное, тяжелое, могучее, превратилась буквально ни во что. Так, собственно, бывает всегда на пресловутом переломе эпох. И я, наконец, стал свободен и от своего вмерзания в неостановимый ход событий, и от ежеутреннего превращения во что-то совсем иное. Вот, кажется, еще одно усилие, и я стану счастлив. Подождем до весны. Обновления лимфы, крови у всех, кто еще понимает, о чем идет речь. Всех, кому это еще нужно.


Сентябрь 2002-июль 2004.

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.