Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 14 (июнь 2004)» Критика и рецензии» Делая новых людей: Четыре проекта

Делая новых людей: Четыре проекта

Гундарин Михаил 

ДЕЛАЯ НОВЫХ ЛЮДЕЙ: ЧЕТЫРЕ ПРОЕКТА

В силу того ли, что с недавним прошлым и неотдаленным будущим России все, кажется, ясно так, как не бывало последние 15 лет (а может, и вовсе никогда в ХХ веке); или того, что общественные, внешние изменения, наконец, привели к сущностным изменениям внутренним, вследствие чего появилась возможность дать некий цельный образ нашего современника – но целый ряд литераторов в последнее время выступил с тем, что можно назвать антропологическим “проектным менеджментом”. И ведь, если разобраться, именно это наиболее интересно и наиболее дискуссионно в последних прозаических вещах, вызвавших хоть какой-то резонанс. Куда там стилистическим опытам, равно как и социально-утопические проектам! Их время ушло – нам стало интереснее смотреть глазами литераторов на самих себя просто как на людей (не на жертвы/виновников обстоятельств; не на плоды/творцов социальных экспериментов и т.д.). И это, как нам представляется хорошо уже потому, что является гарантией неотвержения литературы современным ей обществом.

Ниже будут рассмотрены четыре “антропологических проекта” – наиболее, на наш взгляд актуальных даже не потому, что предложены авторами как это принято говорить сейчас, “актуальными”. (Проще говоря, читаемыми и обсуждаемыми; в том числе и в провинции, как обычно, необремененной расстановкой имен по должным литературным местам). А потому, что созданы они именно как проекты, то есть, полно, цельно и с явным прицелом на дальнкейшее разивтие. Поэтому-то в следующих ниже кратких очерках о чистой литературе будет говориться меньше, чем о социологии – а впрочем, как отделить одно от другого?

1. Гаррос и Евдокимов: битва матриц

“В этом конвейерном группенсервисе, обслуживая и подвергаясь обслуживанию, выменивая не вещь на вещь, не товар на деньги, не деньги на силу, а – услуги на услуги, ты и сам лакируешься, штукатуришься, ретушируешься, подвергаешься апгрейду – и быстро и незаметно усредняешься в презентабельную евростандартную евронедвижимость” - это цитата, взятая почти наугад из сочинения молодых рижан Гарроса и Евдокимова “Головоломка”. Сочинение это вызвало, помимо активного интереса публики, большие похвалы со стороны критики. Похвалы идеологические – за разоблачение античеловеческой реальности мира позднего капитализма. Тема, безусловно, модная, но в романе, увы, звучащая весьма банально и поверхностно. Вторично как минимум – не хочется даже перечислять первоисточники, которым наши авторы с хорошим, юношеским азартом следует. За этот азарт, конечно, им многое простится (сюжетная вялость и стилистические несообразности в том числе) – но нам-то представляется, что книга Гарроса-Евдокимова интересна как раз со стороны проектной типизации антропологических повадок современника. И здесь авторы, в отличии от аспекта “социально-критического”, более последовательны, да и более остроумны.

Скажем больше: им удалось создать в отечественной словесности новый тип (ибо герой их, конечно, слишком неиндивидуален – что в плане психологической прозы было бы слабостью, но в плане типизирования – в самый раз). Так вот, это тип абсолютно управляемого, стопроцентно пассивного человеческого существа, целиком асоциального и арефлективного.

Действительно, главный “головоломный” герой Вадим совершает некие поступки, причем весьма радикального свойства, но поступки эти целиком и полностью мотивированы внешними силами. Разнообразными матрицами (то есть управляющими моделями) - и упоминание одноименного фильма приводится в самом начале книги очень кстати: “ему всегда казалось, что это не фантастическая антиутопия, как писали критики, а самый что ни на есть прямой реализм”. Вспомним фабулу романа, которую целиком составляет процесс смены управляющих матриц.

Вначале это, действительно, жизнь простого белого воротничка в простом общесте потребления (описание которого, повторим, только и заметили критики “Головоломки” - заблуждение которых герой Гарроса-Евдокимова как будто и имел в виду, говоря о критиках произведения бр.Вачовски). Тут все достаточно просто: “торопливое журчание струйных принтеров. Озабоченное уханье ксероксов. Озадаченные всхлипы факсов. Требовательное повякивание телефонов. Беглый степ клавиатур. Дело делается. Работа спорится. Служба идет”. Четкая процессуальность, переходящая в “дурную бесконечность”.

Назовем эту матрицу “белые воротнички”.

Данная матрица имеет вполне отчетливо обозначенную конкурентную среду. Во-первых, это концептуальная матрица “простонародье” (“слежавшийся б/у дядек в обтерханной нейлоновой упаковке, с универсальной утренне-пролетарской маркировкой на классово недвусмысленном лице” - с ним управляемый конкурирующей матрицей герой встречается в буквальном смысле нос к носу, в набитом битком автобусе; здесь мы видим, наоборот, полнейшую статику, причем сохраняющуюся в неизменном виде еще с советского до-времени).

Во-вторых – “интеллектуалы”: герой “продавливается из хита в хит” следующим образом: “из “Полковнику никто не пишет” в “Мадам Брошкину”, из “…послушай новый си-ди, не строй иллюзий и схем, мы плохо кончим все. Какая разница…” в “…из дома, когда во всех окнах погасли огни, один за одним, мы видели, как уезжает последний трамвай, и есть здесь…”, от “Позы Камасутры” к “Сами по себе”, с новой ленты Балабанова про охоту на упырей на Большом барьерном рифе при помощи серебряных пуль дум-дум на новую ленту Гринуэя про сиамских близнецов, натягивающих на головы колготки “Санпелегрино” и штурмующих Лувр”. Несомненно, перед нами меню образцового человека постсовременности, для которого не только неразличима разница между Пугачевой и “Би-2” (что, впрочем, вполне справедливо с любой точки зрения), но и вообще не важно, кто и о чем поет (пишет, снимает и прочее). И столь же несомненна ирония героя по отношению к этому текучему, но уже пересыхающему дискурсу. Его главная слабость – в неоформленности, в необязательности. Едва ли столь “недисциплинированная” матрица спососбна надолго удержать хоть кого-то! Вот и герой, как мы узнаем из его краткой биографии был некогда утянут отсюда более мощной на тот момент матрицей.

В-третьих – “буржуи” (глава банка “не низок, а компактен, не пухл, а плотен, не карикатурный буржуй, а самая что ни на есть настоящая эталонная акула капитала, боевая единица сама по себе, по эффективности равная линкору “Тирпиц”; отчетливая семантика силы, причем силы, разлитой в пространстве, это самое пространство наполняющее и создающее).

Все эти матрицы сосуществуют в некоем – пусть и “виртуальном” - социальном поле. Вполне очевидна и связь-сродство, и связь-отталкивание между ними. Стоит также заметить, что свободный переход из одной в другую совершенно невозможен. Герой-“белый воротничок”, глядя на сограждан- “буржуев”, культурно отдыхающих в престижном кафе, чувствует следующее: “он совершенно четко знал, что ничего не мешает зайти ему внутрь… Но не менее точно он знал, что никогда не зайдет… Для этого ему требовалось сменить то ли легкие на жабры, то ли наоборот”.

История перемещения ими героя, передача его “из рук в руки”, как баскетбольного меча, пересказывается вкратце перед началом основного события.

Мы встречаем героя находящимся во власти матрицы “белых воротничков”, однако эта власть отчетливо непрочна - Вадим временами чувствует, что все окружающее его не более чем декорация, его терзают сомнения по поводу и своего образа жизни, и своего образа миросозерцания. Поэтому вернее было бы сказать, что герой находится в периоде транзитивном, промежуточном – и вскоре мы видим, как он попадает под иную власть.

Это власть матрицы “виртуальность”. Представлена она и компьютерной игрой “Головоломка”, и вообще компьютерным миром – в который Вадим и попадает, начав серию убийств. Характерно, что первое из них – своего непосредственного начальника – он совершает в тот момент, когда тот знакомится с альтернативным вариантом действительности, который Вадим заносит в память своего компьютера. Матрицы встретились в открытом противостоянии - и герой Гарроса-Евдокимова, оказавшийся в зоне боевых действий, направляется ими сначала в разные стороны (так, некий “рок-н-ролльный кабак” называется “Полковнику никто не пишет” - привет из матрицы “интеллектуалы”). Потом – виртуальность побеждает. Удивительно ли все, происходящее с Вадимом далее (например, встреча с героиней компьютерной игры в типично игровой ситуации)? Его ведет некая сила, помогающая совершать самые невероятные поступки безнаказанно – вернее, совершающая их за него. Он только орудие, чем дальше, тем менее способное на какую-либо рефлексию и оценку происходящего. Естественно, что и время в этой матрице течет совсем по иному: “На свете нет ничего невыполнимого – в этом Вадим убедился пару геологических эпох спустя, многажды исчерпав неведомым образом возобновляемый физический ресурс”….

Временами происходит программный сбой и герой оказывается в иных матрицах, о существовании которых мы можем только догадываться – но на этот раз в роли объекта насилия, субъектом которого он назначен в матрице “виртуальность” (эпизод с неким маньяком, зверски убивающим одну из вероятностных ипостасей Вадима).

Матрица “виртуальность” (в отличии от побежденной ей матрицы “белые воротнички”) – асоциальна и никакой конкурентной среды не терпит. Неподвластная здравому смыслу и физическим законам, еще в меньшей степени она подвластна раскладу политэкономическому. Ее логика – это логика захвата, окончательного установления господства над героем, логика успешного завершение креативной функции по отношению к его миру. Поэтому-то мы прощаемся с Вадимом в точке миллениума, обозначенной без затей “ноль-ноль ноль-ноль ноль-ноль”. Можно предположить, что его подвиги закончились – или будут продолжаться и дальше, но для романа, как и для его героя это не имеет ровным счетом никакого значения.

Парадокс позиции авторов здесь состоит в том, что герой, обреченный на жестко ранжированную жизнь в социуме, может вырваться из этой колеи лишь перейдя во власть некой иной силы. Найдя виртуального Хозяина, который будет двигать тобой О действительной, внутренней активности говорить просто не приходится.

Таков малоутешительный вывод проекта Гарроса-Евдокимова – впрочем, вполне совпадающий с общими местами так называемой “гуманитарной мысли” последней четверти прошлого века. Неизбежность победы виртуальной реальности, безуспешная борьба с кибер-монстрами, обществом потребления и своими разрушительными инстинктами, направляемыми как бы извне (как говорится, среда заела) – это все об одном и том же и уже не раз.

Но мы-то в литературе ценим не новизну, а цельность и убедительность – а картине битвы матриц, нарисованной в “Головоломке”, этих качеств не занимать. В общем, назовем “головоломный” проект самым модным.

2. Проханов и компания: грядущий гомункулус

Отчетливый признак “нового застоя”, обретший реальность во время последних думских выборов, когда проиграла, по сути идея движения – как в левой, так и в правой ипостасях – отечественных интеллектуалов пугает не на шутку. Понятно, что здесь они, как обычно, страшно далеки от народа, которому это самое движение здорово надоело. Тем не менее, если не легкая паника, то ощутимая депрессия, готовы охватить творческие круги от Москвы до самых до окраин.

Любопытно, что нечто подобное имело место около семидесячти пяти лет назад, в период относительного затишья, наступившего спустя десять лет после гражданских потрясений. Любопытно, что подхватил вирус этой депрессии и забредший в Москву будто случайно Вальтер Беньямин. Впрочем, такой это был человек, что всегда оказывался там, где не надо… “Предпринята попытка приостановить в государственной жизни динамику революционного процесса – желают того или нет, но начался процесс реставрации” – забил он тревогу в своем “Московском дневнике” (1926 год).

Вот в чем причина этой всеобщей хандры – приостановка динамики тотального разрушения. Той бури, которая сметет не только внешние социальные законы, но и внутренние, моральные, нравственные, вплоть до биологических. (То-то чрезвычайно перспективные с этой точки зрения опыты по скрещиванию обезьяны с человеком именно в середине 20-х в СССР были решительно прекращены!). Кажется, больше всех надеялся на тотальное перепахивание (особенно в области пола) Андрей Платонов - и именно с конца двадцатых его произведения стали вызывать вполне искреннее (в смысле, неподцензурное) отторжение общества.

Но есть и сегодня литераторы, смело противопоставляющие унынию и застою свои радикально-антропологические проекты.

Назовем здесь в одной связке Павла Крусанова и Александра Проханова. Странное сближенье? Ничуть. Питерец Александр Секацкий, могущий быть назван идеологом радикального человекостроительства (см. также его довольно-таки людоедские сказочки про могов) прямо осуждает современное человечество, которое в своей попытки уйти от травматических переживаний любого рода, погружается в тотальный аутизм, причем “клиническая форма аутизма служит “недосягаемым образцом”, но она определяет тенденции, создает гравитацию вокруг сингулярных точек-симптомов. Характерным симптомом мягкого аутизма является пресловутая политкорректность”. А единственное, чем возможно вывести общество из этого печального состояния – это причинить ему боль, нарочито и постоянно травмировать его. Переводя тем самым в новое антропологическое качество.

Особенно ярок в этом плане нашумевший несколько лет назад роман Павла Крусанова “Укус Ангела”. Апостол насилия, грядущий гунн и все такое прочее Некитаев именно потому так могуч, красив и непобедим, что является авторским протагонистом. Конечно, некая двойственность позиции самим автором ощутима, но он и ее выжигает буквально каленым железом по живому (самому себе), описывая незавидную участь интеллигента пресс-секретарского типа.

Все остальное – лишь антураж. Всевозможные страсти-мордасти, которые, как иногда кажется, смакует автор, не более чем инструменты настройки читателя (да и себя самого – ибо Платоновскую нутряную силу иметь не каждому дано) на нужную степень интенсивностью насилия. Подробности происходящего, его антураж – не более чем аксессуары. Именно интенсивностью, во-первых, и масштабностью, во-вторых, характеризуется насилие по –крусановски, в итоге самым решительным образом меняющее не столько мир, сколько картину мира оставшихся в живых немногочисленных землян. Разрушения поистине библейского масштаба приводят к желанному рождению принципиально нового человека, совсем уж в том (не просто социальном, но социально-биологическом) смысле, как понимали его энтузиасты революционных времен.

В этом плане произведение “Кысь” Татьяны Толстой вступает в прямую полемику с “Укусом Ангела”. В “Куси” все происходит ровным счетом наоборот: интеллигенция (по-настоящему ненавидимая всеми перечисленными в этой главке - от автора “Реки Потудань” до, боюсь, автора “Реки Оккервиль”) остается жива, несмотря ни на что. “Ты с приданым, гувернантка, плюй на все и торжествуй” – писал некогда один антрополог-самоучка. Вот приданое никуда не денется даже после ядерной катастрофы (вспомним в “Даре” доверенное Набоковым коллеге Кончееву красочное описание пожара в доме и портрета дальнего родственника, прихваченного как бы по привычке – что бы было что прихватыывать!). Повторимся: Толстая вовсе не в восторге от этой исторической перспективы, однако в радикальные перемены не верит. Показательна судьба обоих произведений – в плане несомненно большей успешности “Кыси”. Интеллигенты, пропустив мимо ушей и глаз уничижительный сарказм Толстой, благословили ее за веру в незыблемость их духовного существования как класса-носителя богатого “приданого”.

Александр Проханов совершенно верно охарактеризован Натальей Ивановой “место Проханова… в советниках по построению технократического общества”. Конструкции эти, вот уж действительно, радикальны. В самом деле, когда всенародно избранный глава государства превращается в природное явление, переходит в принципиально новое антропологическое измерение (как в “Господине Гексогене”) – куда уж дальше! Совершенно не случайно Прохановым постоянно педалируется тема бабочек – кстати, заметим, что главный герой “честный военный”, этими самыми бабочками увлеченный, терпит постоянный крах. Он по всем качествам крайне схож с героем-интеллигентом Крусанова. Его обводят вокруг пальца все, кому не лень, его унижает всякий – но такова уж судьба интеллигента, который может быть разве что предтечей (выражаясь мужественным языком эпохи социально-органических преобразований и Шкловского – “пробником”). А далее, ради торжества нового антропологического проекта, обязан погибнуть.

Бабочки в литературной традиции – это знак метаморфоз. Проханов щедро рассыпает эти знаки по своим романам последних лет, намекая нам на не то что желательность – неотвратимость метаморфоз. Успех “Господина Гексогена” среди либеральной интеллигенции вполне понятен, хотя и вызван недоразумением – страхом перед “грядущим опером” (он же явление природы, он же Гексоген). К которому, если присмотреться, сам Проханов относится вполне лояльно, снова и снова заставляя своего главного героя Белосельцева-любителя бабочек переживать все возможные унижения и поражения. Вызванные исключительно тем, что тот пытается противостоять новой сокрушительной силе, равной взрывчатке с неограниченным тротиловым эквивалентом. И здесь опять же мы видим типологическое сходство с “Укусом Ангела” - Некитаев ли или Гексоген, все они неостановимы, и род человеческий это или поймет, или исчезнет с лица земли. Так что ни тот, ни другой роман к антиутопиям отнести нельзя ни в коем случе. Скорее наоборот – к утопическим проектам.

Любопытно, что в своих интервью, причем даваемых за пределами литературной среды, Проханов еще более откровенен. Вот что он говорит корреспонденту популярного журнала о природе (!) “Парадокс”, рассуждая о лугах, на которых он наловил персональную коллекцию бабочек: “Странные это луга. Как сказал китайский поэт Ван Вэй, “все бежит, летит мой сон по выжженным лугам”… очень много метафизических, мистических моментов”. Действительно, какие такие бабочки водятся на выжженых лугах? Надо полагать, этим потустороним лугам соответствующие… Но более того - здесь же Прохановым представлена краткая история рода человеческого в прямом сопоставлении с метаморфозами бабочки: “Сначала человек как червяк: жадный, плотоядный, динамичный…Потом умирает. Превращается в куколку: заворачивается в саван, ложится в гроб, засыпает. Потом из этой могилы поднимается как ангел и идет в райские выси”. Вновь ангел. И кстати сказать, способный кусаться.

Простой вопрос: что нужно, чтобы стать этим ангелом, сверхсуществом, лишенным недостатков червяка-человека и человечества в целом? Самое главное, отбрасывая черты моральных кодексов разного типа? Совершенно верно – нужно как минимум умереть. Прервать свою стадию существования номер раз (а может быть, и номер два). Это-то предписывают “видевшие ангела” Проханов и Крусанов своим самым перспективным героям – Некитаеву и Гексогену. И кстати сказать, типологическая близость этих двух существ (равно как и известная синхронизация выхода книг с внешними событиями) позволяют отнести названные произведения к популярному в отечественной словесности у высшего эшелона жанру письмо вождям. Здесь, конечно стоит вспомнить письмо Владимира Соловьева (как минимум, Крусанову явно не безразличного) вступившему на престол Александру Третьему.

И в заключении – пример, что называется, “из жизни”. Немецкий писатель Кристиан Крахт, чей роман “1979”, кстати, крайне любопытен в плане интересующей нас антропологической проблематики, вспоминает о своем визите в Москву: “Мы с Александром Прохановым были в китайском ресторане. Вели мы себя очень громко, особенно журналист из какого-то скейтбордического треш-панк-журнала. Проханов показал ему свой пистолет-наган и живую пчелу, которая укусила литературного критика Варвару”. Да, вот оно воплощение настоящего антрополога-радикала: 65-летний литератор, расхаживающий по людным местам с наганам и пчелой (на веревочке?) – настоящий повелитель насекомых разного рода!

Возможно, ницшеанские проекты такого рода в настоящее время особенной поддержки не найдут – но чем стабильнее будет все вокруг, тем больших бурь захочется нашим творцам. А то, что на этот раз, дабы не повторить неудач прошлого, революцию начинать нужно изнутри – сомнений ни у кого, кажется, не вызывает.

Как бы то ни было, признаем описанный проект самым невероятным.

3. Алексей Геласимов: герой нашего времени

Что Гаррос-Евдокимов, что Проханов проходят по разделу литературы радикальной, до недавнего времени в России наиболее актуальной. Но эта актуальность, на наш взгляд уходит; звезда литературного радикализма (на разных лучах которой, мало, в сущности соприкасаясь, обитают “Головоломка”, “Господин Гексоген”, а еще - “Прощай, старушка!”, “Ура!”, вплоть до творений Вл.Сорокина и “Красного бубна”) готова закатится.

Смерть радикализма находится на кончике золотой иглы, которой, как в одном фильме-сказке, скоро будет штопать носки каждая российская домохозяйка. Застой, повторимся, он ведь доступной колбасой и телеаудиотехникой подпитывается, тем, что градус общественного недовольства спадает. А он спадает – и это факт.

А что же идет на смену нынешнему радикализму? Рискнем предположить: эпоха сентиментализма. Эпоха, всегда сопровождающая общественный расцвет на его начальной стадии. Эпоха, когда ритуал, требующий от каждого человека – литературные герои не исключение! – четко выраженного отношения к себе (приятия/неприятия), сменяется внутренними побуждениями. Повышенное внимание к антропологической стороне происходящего, может быть оценено понимание того, что теперь, и отдельный человек, со своей биографией, достоин быть краеугольным камнем, могущим изменить историю. Пусть и свою внутреннюю историю, но зато самостоятельно и на самом деле.

Депрессия официально санкционированных творцов, о которой шла речь выше (маргиналы и безумцы не в счет) продолжалась до 50-х годов – вплоть до появления в литературе таких людей как, например, Вера Панова. Дело-то не в индивидуальном таланте, а в том, что она и другие литераторы того времени, (например, Юрий Герман) сделали маленький переворот, показав героя в конкретных обстоятельствах, куда более выпукло, чем эти самые обстоятельства. Обнажили то, что на самом-то деле объединяет хороший производственный роман (да любой хороший роман) и сериал.

Яркий пример актуальности переворота, свершающегося сегодня – нешуточный успех сочинений Андрея Геласимова. Возьмем для примера его “Год обмана”, в котором есть все приметы современной радикальной литературы” –интеллигент-отщепенец в качестве главного героя, буржуи, бандиты всех мастей, взрывы авто, перестрелки, наконец, регулярный секс. Не говоря уже о том, что дело происходит в кризисном 1998 году. И что? Ровным счетом ничего! Все начинается, развивается и заканчивается при общей благостности, миролюбии и атмосфере добра. (Не считая, конечно, личных проблем героев – но ведь хоть что-то должно здесь двигаться!).

В повести “Фокс Малдер похож на свинью” все переживания героев строятся на случайно подслушанном школьником ничего не значащем, по большому счету, разговоре. “Жажда” и вовсе являет собой реинкарнацию “Собора Парижской богоматери”, из которого убрали исторический фон и добавили современному Квазимодо “сорок бочек” рефлексии.

Конечно, герои Геласимова – классические “маленькие люди”. Не будем исключать отсюда и инфантилизма просто возрастного. В конце концов, что такое буква “л” в фамилии автора, как не маркер незрелости, несовершенства? Поэтому-то добрую половину каждой из названных повестей занимают флэшбеки невеселого отрочества (а “Фокс Малдер” и вовсе построен как мемуар от первого лица о выпускных классах). Именно по-подростковому ощущает себя в этом мире всякий геласимовский герой. Чувства “маленького человека” всегда острее, чем человека “большого”, будь то исторический герой, олигарх или бомбист. Уже потому, что маленькому хочется сделать себя равным, хотя бы сопоставимым по масштабом с большой жизнью, окружающей его. Так, герой “Жажды”, обезображенный на чеченской войне, вспоминая эту самую войну всячески ее дегероизирует. Нет, не в смысле разоблачений, а в смысле внимания к мельчайшим деталям военной повседневности – которые маленький человек только и видит, что в местах боевых действий, что в родной квартире. Не быть героем в самое героическое время, доверять своим чувствам больше, чем всему остальному – вот таково кредо героев Геласимова.

Проблема Геласимова именно в том, что он Вера Панова наших дней. Трудно всерьез говорить о литературных достоинствах его произведений (как и о достоинствах “ультрарадикальных” книг). Они просто обозначают тенденцию. Вспомним, что первый успех среди читателей Геласимов получил среди Интернет-аудитории, которая ценит вещи простые, но с тенденцией. (Видимо, другие просто сложно читать с экрана монитора!). Именно на такую аудиторию, кажется, рассчитана издательская аннотация (О.Г.И., 2003 г.): “ Прозу Андрея Геласимова отличает в первую очередь непривычное для сегодняшней литературы реальное и доброе отношение к действительности… Жизнь воспринимается такой, какая она есть”. Интересно, чем именно сентиментальная проза заслужила похвалу в “реализме”; видимо, причина тут та же, что заставляет миллионы россиян всерьез воспринимать сериалы как “школу жизни”. Проще говоря – неназойливая пафосность.

У Геласимова есть хорошо, ясно прочитываемый пафос, да не один. Главный– пафос демонстрации того, что и “крестьянки любить умеют”. Он показывает это, естественно, всем остальным, “так, чтобы вы все наконец поверили, жестокие, самодовольные…” (В.Набоков, “Соглядатай”). Здесь нет социальной градации. В роли маленького человека может оказаться к какой-то момент кто угодно – хоть буржуй, хоть бандит (утверждению этого посвящен “Год обмана”).

Пафос второстепенный – автодидактический. Призыв мыслить, решать, действовать смелее, направленный к маленьким людям. И в самом деле, в условиях всеобщей стабилизации (она же застой), когда “мировые силы” относительно успокоились, и внешне улеглись; когда, с другой стороны, и социальная мобильность приходит в норму (то есть, стать миллионером за два часа невозможно в принципе), можно и нужно заняться собой. Например, разобраться в механизме собственных чувств и ощущений: “Обычно уходит дня три, пока привыкаешь к тому, что умер твой друг. Не один день, и не два. Каждый раз, когда вспоминаешь о нем, говоришь себе – он умер. Но сам чувствуешь, что пока врешь. Не в смысле, что он не умер, а в смысле, что ты еще не готов говорить эти слова...Между ними и реальностью какая-то пустота”. Как писал поэт, “и еще в таком же духе строк пять тысяч до финала”. И даже больше…

Главная проблема, стоящая перед геласимовскими героями, как видим – проблема самоидентификация. Обнаружить себя в огромном мире. Убедиться в своей реальности. Научиться дышать тем воздухом, который предлагается всем.

Но всякий сентиментализм ограничен вот чем: его занимает процесс вдоха, умением находить и брать свое из враждебной окружающей среды. Что делать дальше, неизвестно. До выдоха дело как-то не доходит. И конечно, этот маленький человек не может стать большим, иначе он станет соучастником обмана, а Геласимову и прочим “неосентименталистам” (к которым можно отнести, например, Евгения Гришковца, героев которого волнуют те же проблемы, что и геласимовских) будет не о чем писать.

Беремся предположить, что нас, в качестве наиболее типичного нарратива в ближайшем будущем ожидает представленная во многих вариантах история взросления героев. Освоившись с детством, новый сентиментализм перейдет к первой любви и так далее (пример – “почти букеровский” роман А.Мамедова “Фрау Шрам”). И этот-то проект будет наиболее актуален все то время, пока не грянут новые бури – дай-то Бог, чтобы подольше.

Итак, проект Геласимова – самый перспективный.

4. Виктор Пелевин: кризис андрогина

Роман Виктора Пелевина “Диалектика переходного периода (из ниоткуда в никуда)” объединяет собой практически все описанные выше антропологические проекты – и в этом-то и заключается его проект.

Дело в том, что книга Пелевина целиком и полностью сосредоточен на углубленном анализе, кажется, всех до единого возможных человеческих параметров нашего с вами современника. Хочется добавить – на самоанализе.

Кажется, самое главное в этом романе – на его форзаце (речь идет об издании “Эксмо-Пресс”). Напомним: там изображены два Пелевина, один со спортивным пистолетом в руках, другой – голый по пояс с красивым (живо напоминающим логотип фирмы “Apple”) яблоком в руке. Подпись к картинке гласит: “Пустое сердце бьется ровно. Напополам, моя любовь!”. То есть, в этих двух строчках и Пушкин, и Дантес, змей-искуситель, Адам и Ева в одном лице, с прибавкой, понятно, Вильгельма Телля. “Я сам себе и небо, и луна, сам себе и Бог, и сатана”. Я сам себя люблю – и сам себе разбиваю сердце. Кризис андрогина, разрываемого изнутри на множество частей, но разорваться не могущего в принципе, и составляет основное содержание “ДПП (нн)”. Как известно, андрогин – в половом (вернее, гендерном), а расширительно и в мультикультуралистском и политкорректном смысле - есть, в известном смысле, идеал современного постгуманизма. (В человеке все должно быть гармонично – нет, андрогинно!). И вот с этим идеальным типом и расправляется по-свойски Пелевин.

Еще бы не по-свойски: изображение единого в двух лицах автора дает нам повод подумать, что речь идет не о человеке-андрогине вообще, а именно о Викторе Пелевине, горькие плоды самоанализа которого и переполняют роман.

Впрочем, противоречия здесь нет. То, что Пелевин находит в своем подчеркнуто авторизованном лирическом герое, он немедленно и вполне убедительно экстраполирует на всех без изъятия современников/соотечественников. Да и герой этот коллективен - раздроблен на множество героев-марионеток, чьи поступки нелогичны именно потому, что никакой самостоятельностью, отдельностью они не обладают, почти аллегорически репрезентируя различные уровни андрогинного (прости, Господи!) антропоса. (Шутка из разряда переполняющих роман; надо полагать, вполне андрогинная). Так что читать ли роман как исповедь модного литератора, либо как антропологический памфлет – зависит от предпочтений аудитории.

Очевидно, психоаналитики с огромным воодушевлением могли бы завести дискуссию, какая именно травма лежит в основе механизма порождения данного текста (то, что он глубоко травматичен, сомнения не вызывает). Нам же представляется, что “ДПП (нн)” просто стал для автора конечной (на сегодняшней день) точкой его “романной дуги”, начатой “Чапаевым”. Точкой, где заканчивается даже и членораздельная речь (попробуйте прочитать название вслух и с выражением!). Точкой, где эта речь, возможно еще не порождена. То есть, именно точкой-человеком в его еще досоциальном (отчасти) бытии.

Наиболее светлый роман Пелевина – “Чапаев и Пустота” - был во всех смыслах произведением юношеским, потому и собрал вокруг себя огромные толпы поклонников тинейджеровского и пост-тинейджеровского возраста. Время, когда неразрешимых вопросов нет. Когда мир предстает в синкретическом единстве, постигнуть которое можно лишь вчувствовавшись в него – либо потянув за любую из миллионов ниточек, составляющих этот пестрый клубок. Пафос разрешимости любых проблем и стал главным для фанатов “Чапаева”. Пелевин, возможно, неожиданно для себя, совпал с читателем, попал в “яблочко” (в то ли, в которое целится Пелевин-стрелок времен “ДПП”? Вряд ли...). Плюс, конечно, определенная стилистическая и фабульная лихость, также свойственная всякой юношеской книге.

Хотелось бы заметить, что философии, а тем более философии религиозной (буддийской ли, христианской или иудаистской) в “Чапаеве” не больше, чем политической идеологии в лимоновском “Эдичке” - тоже типично юношеской книге. В конце концов, в юности все мы немного агностики и даже дзен-буддисты пополам с коммунистами...

Пелевин начал свою дугу с максимально широкой сферы. “Generation “П” касается уже сферы более узкой – политической. Социальной (кстати сказать, “неимманентность” буддисткой темы подтверждается легкостью, с которой в “П” возникает вавилонский пантеон). Представляется, что “Generation “П” - самая недооцененная вещь Пелевина – и, возможно, самая совершенная. Памфлет, достигающей местами свифтовской силы – и такой же определенности в холодных, над-личных оценках.

Однако движение продолжилось, дуга, пройдя сквозь социальное, уперлась в еще более узкую сферу, антропологическую. И - застряла. По одному инициальному “П”, присутствующие в первых романах, сгрудившись вместе, образовали гипер-автобиографический затор.

Роман начинается с темы смерти, определяющей содержание “Элегии 2”. Сравним ее финал с финалом знаменитой “Элегии” Александра Введенского (к которой отсылает эпиграф):

Введенский:

Исчезнувшее вдохновенье
теперь приходит на мгновенье,
на смерть, на смерть держи равненье
певец и всадник бедный.

Пелевин:

Довольно быстрая езда,
Закат,
Вечерняя звезда,
И незнакомые места.
Все это неспроста.

Разумеется, эти “места” - те же “луга”, о которых писал Проханов, а бормотание, навязчивое перечисление однокоренных слов есть описание умирания, как его показывают в современных фильмах (клиповая манера, быстрое чередование кадров-картинок), или как его описывал Мандельштам: “Россия, Лета, Лорелея”.

Эта же тема аукается в изящной новелле, написанной от лица самоубийцы Мисимы. Однако и смерть не самое страшное, по крайней мере не предел. Страдания и мерзости, каталог которых развернут умелой рукой мастера, главе “Фокус-Группа”, продолжатся и после смерти – равно как и в параллельной кибер-реальности. От них так просто не избавишься…

Отдельно скажем о гомосексуальной акцентуации многих сюжетных поворотов романа. С одной стороны, для Пелевина это метафора отношения героя с самим собой (см. форзац). С другой – метафора социального насилия (вполне традиционная). Думается, что первая метафора в мире “ДПП (нн)” гораздо актуальнее. Заметим к слову, что женщин в романах Пелевина вообще крайне мало, а те, что есть – преимущественно либо монструозные, либо ангельские создания (что, в принципе, одно и то же – см. Анну в “Чапаеве”). Ни одного удачного романа с ними героев Пелевина мы что-то не припомним. Но горечь положения еще и в том, что известное bone-motes Уайльда о романе с самим собой, как длящемся всю жизнь, здесь не срабатывает. Человек несчастен (иногда несчастен трагически, иногда – комически) даже в этой ситуации.

Итак, современный человек по Пелевину – это “вечная жертва” (мечта де Сада!), страдания которой невозможно прервать ни на том, ни на этом свете, и даже кибер-ухищрения не помогают. При этом на пути к своей вожделенной андрогинности он преодолел крайности героя-объекта, героя-гомункулуса и героя-сентименталиста. Но эта объединенность ему не помогла, скорее наоборот. И выхода никакого из этого насильственного удвоения не предвидится.

Сдается нам, что этот, самый темный, проект одновременно и наиболее точен – но, наверное, с этим мало кто согласится; и слава Богу!

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.