Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Архив номеров
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 

Огнь пожирающий

Автор: Куляпин Александр  | 02.08.07

ОГНЬ ПОЖИРАЮЩИЙ

(символика погребальных форм в советской культуре 20-х годов)

- Ну что, старик, в крематорий пора?

- Пора, батюшка, - ответил швейцар, радостно улыбаясь, - в наш советский крематорий.

(И.Ильф и Е.Петров "Золотой теленок")

Октябрьская революция 1917 г. привела к глубочайшим сдвигам во всех сферах культуры, хотя разные пласты социальной жизни, естественно, имели разную степень подвижности. У сельской культуры "коэффициент сопротивления" разного рода новациям был, конечно же, гораздо больше, чем у культуры городской. К.Чуковский 20 февраля 1921 года записал в своем дневнике: "Крепкое предание, крепкий быт. Русь крепка и прочна (...) все по-старому на глубине. Сломался только городской быт"._ Мнение в чем-то пародаксальное, но, во всяком случае, контраст двух типов быта схвачен К.Чуковским очень верно.

В формах погребального обряда сельский уклад жизни также оказался более "консервативным", по сравнению с "прогрессивным" городом. Именно приверженностью к традиционным формам похорон, а не только трудностями послереволюционного быта, можно объяснить, например, зафиксированный А.Мариенгофом в 23-м эпизоде романа "Циники" (1928), отнесенный к событиям 1919 года, процесс: "За заставы Москвы ежедневно тянутся вереницами ломовые, везущие гробы. Все это покойники, которых родственники везут хоронить в деревню".

Эксперименты по созданию нового погребального обряда в рамках революционной культуры носят довольно широкий характер. Прежде всего вырабатывается ритуал похорон "жертв революции". Примером могут служить похороны на Марсовом Поле. В восприятии такого приверженца традиции, как И.А.Бунин это было "некое традиционное жертвоприношение революции, комедия похорон будто бы павших за свободу героев. Что нужды, что это было, собственно, издевательство над мертвыми, что они были лишены честного христианского погребения, заколочены в гроба почему-то красные и противоестественно закопаны в самом центре города живых!".

Что касается рядовых граждан, то для них в революции России "своевременной и прогрессивной" (Ю.Анненков) формой погребения, несомненно, выглядела кремация. Ведь уже 7 декабря 1918 года кремация была "санкционирована декретом СНК РСФСР"._ А первый в России крематорий, созданный в Петрограде в 1919 году, материализовал эту "идею времени".

По мнению Ю.Анненкова, "чрезвычайное увеличение смертности петербургских граждан благодаря голоду, всякого рода эпидемиям и отсутствию лечебных средств, а также недостаточное количество гробов, выдававшихся тогда "на прокат" похоронным отделом Петросовета, навели Каплуна  на мысль построить первый в России крематорий"._ Однако, целый ряд деталей проекта свидетельствуют о первоочередной важности идеологического и политического аспектов, а восе не о суровой необходимости, продиктованной послереволюционной разрухой. Как раз с точки зрения здравого, практического смысла "огненное погребение" - далеко не самый приемлимый способ в холодном, замерзающем Петрограде, где даже слово "дрова" стало "святым", по выражению А.Блока (1919 г.).

Ю.Анненков в воспоминаниях о гумилеве приводит интереснейшую фразу из "рекламного проспекта" "Петроградского государственного крематориума", где "торжественно объявлялось, что "сожженным имеет право быть каждый умерший гражданин"._ При всей анекдотичности этой формулировки она по-своему отражает идеологические приоритеты эпохи. Несомненно, мы имеем дело с неуклюжей попыткой выдвинуть на первый план принцип равенства. Шутка Б.Каплуна, также приведенная у Ю.Анненкова, по поводу того, что "для первого пробного сожжения" был выбран некий "Иван седякин. Соц.пол.: Нищий" - "Итак, последний становится первым",_ - еще один знакомый жест. Б.Каплун иронически обыгрывает здесь идею новой социальной иерархии (в духе известной формулы "кто был ничем, тот станет всем"), контаминируя ее с евангельским изречением - "Но многие из тех, кто были первыми станут последними, а последние станут первыми" (Мф. 19,30).

Появление евангельской реминисценции в шутке Б.Каплуна вполне закономерно, поскольку для большевистской власти особенно привлекательным стал антихристианский характер новой погребальной формы. И современники прекрасно осознавали это. Сошлемся на то место в дневнике К.Чуковского (3 января 1921 года), где он описывает посещение крематория: "Мы смеемся, никакого пиетета. Торжественности ни малейшей. Все голо и откровенно. Ни религия, ни поэзия, ни даже простая учтивость не скрашивает места сожжения. Революция отмела прежние обряды и декорумы и не дала своих."_ Еще более яркое свидетельство - рассказ Бунина "Огнь пожирающий" (1923), в котором отчетливо воссоздана атмосфера языческого жертвоприношения, ставшая неотъемлимой частью ритуала кремации. "Бога здесь не было, и существование и символы его здесь отрицались. (...) Я сидел и мысленно видел этот густой черный дым, медленно валивший из трубы в небо над нами, и в небе мне все-таки грезился Некто безмерный, широко простерший длани и молчаливо приемлющий и обоняющий жертву, приносимыю ему".

Важным источником для понимания символики ритуала кремации является проект крематория, созданный архитектором А.Гегелло (Петроград, 1919 г.). Этот проект содержит элементы явной "структурной цитации" "Вавилонской башни" (1563) Питера Брейгеля Старшего. На картине Питера Брейгеля Старшего (также, как и Лукаса ван Валкенборха, 1568) Вавилонская башня - это "гигантское архитектурное сооружение конической формы с недостроенным завершением. В представлении обоих художников ХVI в. вавилонская башня - это кольцевые ярусы (этажи) с уменьшающимися диаметрами, построенные один над другим. И в том и в другом случае их семь практически "завершенных"."_ Те же семь ярусов с уменьшающимися диаметрами, построенные один над другим использует в своем проекте А.Гегелло. В чем смысл подобной переклички?

Ю.М.Лотман, анализируя символику очень близкого по замыслу архитектурного проекта - знаменитой "Башни III Интернационала" В.Е.Татлина (1919-1920), отметил, что "структурное воссоздание образа Вавилонской башни с картины Брейгеля-старшего" в этом памятнике было не случайным. "Интерпретация революции как восстания против бога была устойчивой и распространенной ассоциацией в литературе и культуре первых лет революции", - писал Ю.М.Лотман. - "Уже в формуле Маркса, бывшей в эти годы весьма популярной, - "пролетарии штурмуют небо" - содержалась ссылка на миф о вавилонской башне, подвергнутый двойной инверсии: во-первых, переставлялись местами оценки неба и атакующей его земли и, во-вторых, миф о разделении народов заменялся представлением об их соединении, т.е. "интернационале".

Рассуждения Ю.М.Лотмана вполне применимы и к интерпретации символики проекта крематория А.Гегелло. Для архитектора отсылка к библейскому мифу через "цитацию" картины Питера Брейгеля Старшего - это средство выражения как богоборческого, антихристианского пафоса эпохи, так и идеи равенства, братства, всеобщей солидарности перед лицом смерти.

Антихристианский аспект обряда кремации в советской культуре настолько важен, что даже авторы Большой Советской Энциклопедии сочли нужным его подчеркнуть. "С распространением христианства, особенно в европейских странах, где оно стало господствующей религией, сожжение трупов было запрещено, поскольку христианство считало его языческим способом погребения, противоречащим христианскому учению о "загробной жизни", "воскресении из мертвых"._ Впрочем, названные мотивы отчетливо прозвучали еще в литературе 1920-х годов. Например, в комедии Н.Эрдмана "Самоубийца"(1928):

"- В наше время покойники что дрова - жгут их, матушка.

- Потому что о будущем не заботяться, вот и жгут. А придет воскресение, воскресать-то и нечем. Ох, ох, ох, ах, ах, ах, а уж дело-то сделано".

К высказыванию героя Эрдмана "о будущем не заботяться" следовало бы, пожалуй, прибавить "о прошлом тоже". Вряд ли после нашумевшей книги О.Шпенглера "Закат Европы" (1918, русский перевод 1923) можно сомневаться в том, что "символика форм погребения" теснейшим образом связана с проблемой "чувства времени" в той или иной культуре. Согласно концепции немецкого мыслителя, "античный человек, руководствуясь глубоким, бессознательным жизнеощущением, избирает сожжение мертвых, акт уничтожения, в котором с полной силой выражено его привязанное к здешнему эвклидовское существование. Он не хотел никакой истории, никакой долговечности, ни прошлого, ни будущего, ни заботы, ни разрешения, и поэтому уничтожал то, что не обладало более существованием в настоящем моменте, тело Перикла или Цезаря, Софокла или Фидия. Ни одну культуру нельзя сопоставить с этой, за одним многозначительным исключением - ранневедийской эпохи Индии".

Революция 1917 г., как известно, создала в России, имевшей длительную историю и многовековую культуру, ситуацию "начала времен" (Г.Гачев). Русская революция "дышит ненавистью ко всему историческому", - писал Н.Бердяев. Таким образом, глубинная связь между бессознательным выбором кремации как "прогрессивной" формы погребения и сознательным отрицанием истории, как видим, может быть установлена и в этом случае.

Довольно ясное понимание связи между "символикой форм погребения" и "чувством времени" в культуре демонстрирует герой рассказа М.Зощенко "через сто лет" ("Халатность"): "Отвезши мою помершую бабушку в крематорий и попросив заведывающего в ударном порядке сжечь ее останки, я являюсь на другой день за результатом.

Оказалось, что мне перепутали пепел, выдав заместо ее пепла пепел какой-то гражданки.

- На вопрос: где же старушкин пепел, - заведывающий нагло ответил, что пепел безразлично, какой чей (...).

На вопрос, что эта старушка была свидетельницей Революции и что это - великая старушка, - заведывающий явно испугался и попросил не доводить дело до центра, предложив мне, кроме того, взять еще сколько угодно пеплу".

Рассказ написан в 1925 году. Именно середина 20-х годов стала переломным моментом в процессе формирования нового советского исторического мифа. В зощенковском тексте этот миф находит весьма своеобразное преломление. Кремация - это растворение человеческой единицы в однородной обезличенной массе ("пепел безразлично, какой, чей") и, естественно, забвение. Но к 1925 г. идея всеобщего равенства дала уже основательную трещину. Причастность, пусть даже косвенная, к Революции делает человека "великим", обеспечивает ему место в Истории. Можно с уверенностью констатировать, что у героя Зощенко происходит постепенная трансформация "чувства времени".

О.Шпенглер, касаясь подобных переходных моментов, писал: "Когда во времена императоров наряду с погребальной урной появился и саркофаг - у христиан и язычников - тогда пробудилось уже новое ощущение времени. (...) А египтяне, с такой тщательностью сохранявшие свое прошлое в памяти, камне и иероглифах, что мы и теперь еще, через 4 тысячелетия можем точно установить дату правления их царей, - они также увековечивали и их тела, так что великие фараоны - символ жуткого величия - еще поныне сохраняют легко распознаваемые черты лица, покоясь в наших музеях; зато от царей дорической эпохи не сохранилось даже имен."

Одним из решающих факторов в оформлении исторического мифа советского государства стала смерть и похороны В.И.Ленина. Обращение к еще более экзотической чем кремация форме погребления - мумификации - имело, конечно же, сугубо знаковый характер. Данная погребальная форма точно соответствовала тому "ощущению времени", которое "верхи" пытались навязать всей стране. Ленинский мавзолей должен был стать сакральным центром "советского хронотопа", и постепенно (по мере разрушения прежних сакральных центров) таковым действительно стал.

Мумификация, естественно, не могла стать массовым видом погребения. Однако символический аспект этой архаичной погребальной формы занял в советской культуре 20-х - 30-х гг. заметное место.

А.Платонов попытку сохранить мертвое тело от разрушения связывает не только с идеей "вечной памяти о забытом человеке", но и с мифологемой воскресения. Причем народно-мифологическое сознание героя платоновского "Котлована" осложнено вторжением утопических идей Н.Ф.Федорова.

"- Прушевский! Сумеют или нет успехи высшей науки воскресить назад сопревших людей?

- Нет, - сказал Прушевский.

- Врешь, - упрекнул Жачев, не открывая глаз. - Марксизм все сумеет. Отчего ж тогда Ленин в Москве целым лежит? Он науку ждет - воскреснуть хочет."

Те же представления движут героями Платонова в финале повести - в сцене похорон девочки Насти.

"В полдень Чиклин начал копать для Насти специальную могилу. Он рыл ее пятнадцать часов подряд, чтоб она была глубока и в нее не сумел бы проникнуть ни червь, ни корень растения, ни тепло, ни холод и чтоб ребенка никогда не побеспокоил шум жизни с поверхности земли. Гробовое ложе Чиклин выдолбил в вечном камне и приготовил еще особую, в виде крышки гранитную плиту, дабы на девочку не лег громадный вес могильного праха."

В более ортодоксальном варианте перемены в сфере семиотики погребального обряда отразил А.Гайдар. В отличие от произведений А.Платонова в повести "Военная тайна" нет ни малейшей примеси мистики - акцентированы идеи памяти и преемственности поколений революционеров.

"На скале, на каменной площадке, высоко над синим морем, вырвали остатками динамита крепкую могилу (...). Навалили груду тяжелых камней, пробили отверстие, крепко залили цементом, забросали бугор цветами. И поставили над могилой большой красный флаг".

Прочность (практически вечность) материала, дважды повторенный эпитет "крепкий", "красный флаг" - все это знаки нового погребального ритуала и, соответственно, "нового чувства времени"".

Кремация как форма погребения сохраняется и в 30-е годы. Например, для жертв политических репрессий. Можно вспомнить судьбу И.Бабеля, который был расстрелян 27 января 1940 г. и в тот же день кремирован. Недавно В.Шенталинскому удалось установить, что "тела расстрелянных увозили по ночам из тюрем в крематорий, расположенный на территории бывшего Донского монастыря, в центре Москвы. Есть свидетельства, что прах сваливали в общую яму, там же, чуть правее крематория, на кладбище. В этой братской могиле перемешались останки и жетрв, и палачей, там, судя по всему, успокоился прах и Бабеля, и Ежова. Когда могила заполнилась до краев, ее сравняли с землей. И много лет сверху стояла плита:

"Общая могила N 1

Захоронение невостребованных прахов

с 1930 г. - 1942 г. включ."

В 30-е годы кремация - это, главным образом, удел тех, кто был обречен на забвение.



Добавить комментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.