Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Архив номеров
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
  • сколько стоит билет на самолет
 
 
 
Статьи

Главная» Статьи» Для умных» Подборка» В сторону тела (философский оттенок)

В сторону тела (философский оттенок)

Автор: Илинский Вадим  | 29.03.07

В СТОРОНУ ТЕЛА

(философский оттенок)
Мне хочется в наибольшей мере сохранить за ним статус объекта”,
или блуждающего тела, а не дискурсивного образования.
Ж.Л.Нанси
body shot, bodyguard, body-snatchers,
body influence, body chemistry 1,2,3, bodies,
rest and motion, over her dead body, flesh and bone...
В. Подорога

Жан-Люк Нанси. “Corpus” М., 1999.

Эта замечательная книга, написанная известным французским философом современности (или своевременности?) и оказавшаяся столь созвучной нашим собственным интересам, нашла нас, к сожалению, только через 8 лет после ее опубликования в Париже на родном для автора языке. Нашла в стране, далекой как от тех мест, так и от этого языка, на самой окраине – Ad Marginem. Следовательно, в краю родном. Однако такое окраинное положение только поспособствует нам в наших разысканиях, по той простой причине, что искать мы будем тело (corpus) – явление само по себе граничное, тяготеющее к пределу. Здесь нам не только не следует опасаться, но, напротив, всячески надлежит стремиться дойти до крайностей (как писал Марсель Пруст, “не бойтесь зайти слишком далеко, потому что истина еще дальше”), т.е. за всяким краем следует еще край и нет ничего, что было бы крайним. Есть удаление от тела, приближение к телу, признание, отрицание или означивание тел, но тела в смысле его последней истины нет.

Итак, само место благословляет нас на этот предмет: думать о теле, выписывать тело, любоваться телом (место есть конфигурация эстетики). Справедливо будет сразу же предупредить взыскательного читателя: наш трудэто не научное исследование и даже не рецензия (еще одна рецензия! еще одна книга!), а всего-навсего история одного оттенка, который успел раствориться в других оттенках еще до того, как был окончательно выписан. Короче говоря, это записка и она оставлена, ибо такова судьба всякой записки. Записку можно найти или не найти, можно обнаружить случайно, сразу или через много лет (оттого-то записки анонимны par excellence), а можно и потерять не страшно. Вся философия состоит из таких записок без обратного адреса, разбросанных по большой комнате среди множества других вещей. (Остается только ждать ответа, в случае удачи множественно отраженного читателями чужих писем, взломщиками философской почты в никуда).

Ну, вот: записка. Но записка не о бытовании чего-то в качестве книги, а о том, как и чем такая книга написалась, или, вернее, могла быть написана. Ибо мы вовсе не утверждаем, что как книга “Corpus” состоялся; в самом деле, трудно сказать это о книге, написанной только ради того, чтобы увидеть, как создаются такие книги. Более того, достижение цели, заложенной в “Corpus”’е, как раз исключает существование его в качестве книги (формат издания 70х108 1/32, бумага офсетная, гарнитура Таймс”). “Corpus” не есть, он мерцает, пульсирует между своей возможностью и невозможностью в письме, как увеличительное стекло, приближая что-то через его же написанное” (и, тем самым, отрицаемое); он пограничен принципиально. Не будь книги, выписывающей свою возможность и, одновременно, обличающей этим свою невозможность, не было бы и признания этогоневозможного, составляющего позитивный опыт любой книги саму эстетику чтения-письма.

Очевидно, нет смысла держать “Corpus” в ряду других книг; чтобы ощутить в его подвижной, трепещущей, расползающейся ткани уплотнение права книги, нужно держать его вместе с телом. Что тем способом, каким вообще пишутся книги, оказывается почти невозможным, и все же другого пути у нас нет. “Corpus” имеет отчетливую интенцию все время переставать быть книгой или в каждый момент давать себя обнаруживать уже-не-будучи-книгой (мало сказать, что “Corpus” хочет быть письмом, ибо, как ни скажи об этом, всегда можно несколько глуховато переспросить: чем-чем он хочет быть?). “Corpus” решительно не желает писать о чеми потому активно сопротивляется чтению (уж очень много развелось нынче охотников почитать о...); он пишет где: его писать - это писать где и от чего в смысле топики письма.

Итак, исходя из того, что “Corpus” – книга, от-писанная от тела, мы попытаемся в тело же ее и поместить, прижать к телу. Мы будем брать основные философемы Corpu’а и погружать в этот контекст, наблюдая их превращения и деформации, затем извлекать, осматривать со всех сторон и снова погружать, не переставая помешивать это варево... Но только в полном молчании. Ибо “Corpus” берет с нас “...обещание молчать. И не столько даже молчать по поводу тела, сколько молчать самого тела, обещание физически его освободить от следов означивания ...” [с. 79]. Все мы знаем, как трудно молчать, когда дано обещание молчать, тем более, когда это молчать самого тела”. Невозможно удержаться, как невозможно не быть телом; невозможно сдержать лавину молчания, которая разрывает нашу речь, когда мы начинаем говорить...

Опыт Corpus’а ценен тем, что способен обогатить палитру мышления еще одной краской телесной.

“Corpus” и в самом деле появляется в контексте тела: мы имеем в виду болезнь, долгое время преследовавшую Ж.-Л. Нанси и повлекшую за собой операцию по пересадке сердца [см. об этом “Corpus”, с.7; с.221-222].

Таким образом, Corpus – это еще и некое молитвенное чтение”, идущее от самого сердца, им продиктованное (латинское “cor”): cor-pus. Не излияния сердца или тихая жалоба подтекста, но литургия сердца, каковую, пожалуй, как никто иной, мог бы оценить по достоинству Жан-Жак Руссо. “Corpus” написан не просто кем и для кого, это книга-пересадка (поэма!), опыт невозможного в письме, что означает только перемещение из одного тела в другое, транс-по(peau* ) зицию и последовательное касание одного тела другим. Только это; и потому вся книга выступает как последовательное разрушение логики означивания тела. (Касание” – первый важнейший для Corpus’а термин).

Если бы не было прикосновения тела, не было бы и письма, запомнившего это тело и отложившего память о нем в книгу по имени “Corpus”. “Corpus”– книга, родившаяся на границе касания, там, где прошло тело, коснувшись письма вскользь и оставив по себе только след. А след есть воплощенное местом желание наступать сюда вновь и вновь, ничего не поделаешь.

Немыслимо держать тело, немыслимо удерживать его в письме (только касатьсяраз, другой, то есть, то нет: это дискретность бытия-в-касании), само существование тела заключается в отходе, в том, что тело всегда отходит. (Нанси знает, что ему все время нужно принимать эти проклятые таблетки, убивающие иммунитет, то есть убивающие тело, чтобы не отошла, не отторглась часть тела, а с ней и душа). Да, Corpus все время окружало тело, и это тело постоянно стремилось отойти... (В конце концов стало невозможно работать, читать лекции, ездить на конференции.) “Тела всегда на грани отхода (с. 58).

Удержать тело, пусть даже очень маленькое, трудно нечеловечески, его можно только касаться на пределе: касаешься, и твоя рука совмещается с самой собой, прикасаясь, становится телом, живущим этим прикосновением. Но это ритм не эвритмия рваный, как пульсации угасающего сердца: раз, другой... (Сколькими касаниями измеряется твоя жизнь? Словно кто-то перебирает четки, мерно перебрасывая костяшки с одной стороны на другую, с этой на ту, но еще не сбрасывая тебя со счетов.)

Тело это касаться тела, пульсировать вместе с телом, иначе оно распадается (два тела отдельно друг от другауже распад), но и, касаясь, оно неудержимо отходит... Так между двумя ударами сердца, двумя касаниями тела вечность, знак вопроса. “Соприкасаться тебя” (se toucher toi) – каждым касанием как бы заталкивая тело туда, откуда оно норовит отделиться, выпасть в гниение, при котором гибнет пространство, чистое сжатие, размельчение, растворение тела в пленительной невыразимости (с.89). Cor-pus, где “cor” – это сердце, “pus” – гной. Сага о мертвом сердце и мертвеющем в предчувствии этого теле. Это страх отторжения, раны, раненость образом гниющего сердца (рану оставляет тело, уходящее из тела и оставляющее после себя зияние, распадающуюся пустоту). Все гниющее деформируется и теряет структуру, делается мягче и податливее, расплавляется. Чтобы избежать этого, необходима граница, прерывистое соприкасание тел, не дающих друг другу гнить друг без друга.

Но Corpus никогда не есть собственно Я (moi) (с.54). Тело не может быть своим” (“моим”) телом. Я никогда не познаю своего тела, я никогда не познаю себя в качестве тела... (с.55). Я знаю себя как покалывание в сердце, но это мое чужое (другое), настолько иное мне в этой самодостоверности я чувствую, я существую, что возникает мысль о расщеплении Я: Corpus высказывает Я, но это Я противоречит себе (moi) кричащим изнутри его тождества противоречием. Я существующего в теле существует по отношению к себе как другое, и это другое есть тело, которое произносит Я! Вот! Хочу!”, как только мы открываем рот: изо рта – ego cogito! – торчит тело, как будто выскочившее горлом сердце, стиснутое зубами. Corpus – различие Я внутри Я (или снаружи? Со стороны (тела)). Высказав Я!, тело немедленно отделяется, отходит, пульсируя внутри этого натяжения, как бессубъектное Оно. Быть тождественным себе в акте “ego cogito sum” означает соотноситься с телом, которое мне не принадлежит, которое уже отошло так что неясно, откуда доносится этот убеждающий голос Я мыслю, я существую” – и потому мне придется перепрыгнуть через тело, чтобы высказаться как есть... Перепрыгнуть через чужое тело, освойствить его как через могилу, через не-имение-телом-места чтобы попасть в Я мыслю, где тело, не будучи моим, все же обрело себе место и язык прижилось! и вот повторяет радостно и странно: я живу, я, я... Это язык сердца. Это голос сердца: Я тождественно своему отделению” – такова формула опространствования дальнего своей близостью (что может быть ближе чужого сердца, проталкивающего в тебя кровь, которая омывает изнутри твое живое, насыщенное кислородом Я?). Это говорю Я (Ego), но губами своего тела. Ego cogito, ergo, sum – полуутверждение, полувопрос: откликнется ли тело как место? Нельзя быть Я и не быть Corpus’ом, но и быть телом, утверждая себя как тело, невозможно... Я пульсирует телом как сердцем: cor-pus, cor-pus, каждый раз касаясь самого себя раз, еще раз, ego sum – на границе тела. (Совсем просто: полностью прибрать к себе тело, освойствить в его в границах Я невозможно, как невозможно облизать себя с ног до головы). Тождественное саморазличие расщепленного на границе тела Я.

О-ля-ля...

Но и Другойэто тело, потому что только тело и есть другой” (с.55).Так, принимая другого в себя телом, со-прикасанием другого, – мы узнаем его как тело (другого собственно), тело, входящее в рану тела и замещающее собою ущерб тела моего... Тело изначально есть распахнутая рана откровение раны, свидетельствующей не столько об орудии, которое ее нанесло, сколько о теле, которым мы существуем как поверхностью этой раны. (И еще об отсутствии другого тела или тела как другого, когда речь идет уже о ранености как его отсутствием, так и его наличием.) Эта рана призывно вывернута в сторону других тел, так же устремленных и растущих по отношению к ней, погружающих в нее свои персты и ареально замыкающих ее края. Рана, истекающая телом, наличествует, конечно, в экзистенциальном смысле. Но можно выразиться и по-другому: тело ранено вовне, все раны тела стигматы. (Точно так же, как внезапный сердечный приступэто симптом, потусторонность, мир боли; коллапсируя, сердце превращается в черную дыру, звезду саму в себе гаснущую и падающую”.) В этом теле, которое отныне толькопростирающееся”, простертость раны и ему отказано быть субьектом-внутри-тела, мы узнаем другого касанием, восполнением, притягательностью, перемещением, податливостью, противлением, т.е. телом. “ Или же я есмь протяженность, будучи отделенным, отнятым, вычтенным и противопоставленным” (с.55). Как Ego протяженного тела я отдан другому и отнят у себя, только так и оставаясь собою; будучи собой, я протяжен другим, восполнен им.

...“Допустим, мы будем писать телу”. Кому, как не телу, пишет Corpus? Чем, если не телом? Нет, не лекарствами; единственная возможность держаться тела в письме. Писать в смысле тела, т.е. и смысл отныне не сигнификация, не репрезентация, а касание смысла (затем уже и тело смысла). И смысл вытягивается на протяжении тела, делается протяженным. Даже мысль становится грузом, тяжестью, давлением и потому касанием” – такова мысль о боли, тяжести в сердце, мысль, больная сердцем и обремененная немоготой тела...

Сердце бьется внутри тела, единого этим сердцем, не потому, что сердце пожрано, как пожирает мистерийный взгляд Медузы (с.71-72), а потому, что оно привито касанием на границе этого тела. Собственно, нельзя сказать, что это сердце внутри, ибо оно не проглочено (а потому и не будет переварено, превращено в кашицу, лишенную органного достоинства), скорее, оно там, где можно касаться тела. Касаться же его можно внутри или снаружи, безразлично только границей: как орган тело есть пульсация границы единого целокупного тела, уходящего этой граничностью от гниения и распада. Сердце, cor-имплантат, обретает свое место прикосновением, опространствованием его органной структуры в единстве тела как места – “Mundus corpus, места схождения и прорастания всех тел. (О мир тел! Ни иллюзий, ни надежд; не жизнь и несмерть, но обретение места и окончание кошмара свободного падения в зияющую не-у-местность, которое хуже любой смерти, потустороннее ее.)

Тела не имеют места ни в дискурсе, ни в материи” (с.40). Конечно, если суть тела в том, чтобы отходить, то это нидух, нитело! Допустим, я переживаю себя в теле. (Кстати, мое тело оно где? Оно, как мое, не вещь в пространстве, в ряду других вещей, которые я там нахожу, ибо это тело не имеет признака моего. Там оно безразлично, как все прочие вещи: как шкаф, как стол. А с другой стороны, не я же придумал, что это тело мое, что у меня есть тело; я фактически нахожу себя (Ego) в теле, переживаю себя в нем но где локализовать такое переживание? Corpus meum мы касаемся его всей поверхностью тела сразу, без того, чтобы находить его там или тут, в какой-то части мирового пространства; тело мое для каждого из насвезде, его поверхность повсеместна и бесконечна, ареальна, мы касаемся ее всюду, где бы ни находились. Это уже не просто эпизод расположения вещи в пространстве, но первый опыт пространства как такового, прививка пространственности еще не переболевшей ею душе; в таком случае тело моеместо мое быть corpus’ом вмещает целый мир, “не знающий всеобщности, мир, поднесенный не человечеству, но его уникальным телам... мир плотный и весомый, тот мирный мир” (с.67). О, да.) Итак, предположим, я обнаруживаю себя в теле и называю его своим”, но что, если оно начнет отходить, отчуждаться от меня, будучи, казалось бы, моей неотъемлемой частью? Я же не смогу удержать его усилием воли, как не смогу подпереть другим телом или указанием на то, что оно тело человека”, “hoc est enim corpus meum” (“сие же есть тело мое”). Оно останется таким же теломи в качестве трупа после того, как окончательно покинет меня: но кто будет настаивать на том, что это его труп? (Ища свое тело в пространстве, мы и рискуем попасть в собственный труп.)

Тело всегда делает шаг в сторону, когда ты хочешь заключить его в объятия мое! нет, отвечает оно, не твое, но граница твоего”, “моего”, “нашего” – и спокойно удаляется из дискурса, из материи, из тела”...

Так говорил Corpus.

Становится понятным, почему на следующем шаге тело выступает уже не в субъектно-эготическом обличии, не как мое”, “его или ее, а как предел, как экзистенция, как сущность без сущности” (с.38). Тело удаляется своим способом, опространствуясь в сторону бессущностного существования, места без место-имения (тебе это что-то напоминает?). Взрыв надежды: нет смерти как обреченности на сущность” – обреченности моего тела не быть моим или быть другим сущностно, по существу трупом, наконец. Есть бессущностное опространствование тела, которое свидетельствует о том, что существование дается не для смерти как сущности или смерти в той, либо иной сущности. Смерти по существу. Нет, Corpus являет собою не субстанциальное консервирование жизни чертог заживо обессмертленных торжественной гипертрофией плотской массы но исход за пределы моей (твоей, ее) сущностной ограниченности, любой сущности. И разве не вправе мы предположить, что тело, которое здесь полагает границу моему (твоему, ее) существу, его принципиальную окончательность, быть может, по ту сторону опространствования, знаковости, эготичности, окажется началом бытия-вне-сущности?

И т.д.

...Сердце, перемещенное в тело (Corpus) – а где ему еще надлежит быть? стучало на полях книги, по выражению самого автора, “как диастола без систолы, каким-то немыслимым образом касаясь письма и тела одновременно, удерживая их вместе односторонним жестом набирания крови. Полным сердцем, хотя и чужим. Как возможно жить на вдохе? Как можно жить на диастоле? Это сердце взято от читателя и оно будет наполнено и, исполненным, возвращено, чтобы читатель дал ему систолу. Тогда тело текст, Corpus – будет жить: систолой-диастолой, диастолой-систолой. Качанием текста от автора к читателю и обратно, взаимным касанием на его поверхности. Se tousher toi – соприкасаться тебя.

2000 г.



Добавить комментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.