Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Архив номеров
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Культура-мультура

Главная» Культура-мультура» ФИЛОСОФСКАЯ ПРОЗА» Последний сын вольности

Последний сын вольности

Автор: Обмокни Ихтиандр  | 17.03.07

ПОСЛЕДНИЙ СЫН ВОЛЬНОСТИ 

1.

Войдя в подъезд, мои очки запотели. Вот так. Мог же Толстой написать: "Проходя на свое место, ее халат зацепился за скамью" ("Воскресение")?

Ну ладно, еще раз: войдя в подъезд, я снял очки и протер, пока поднимался по лестнице, запотевшие стекла.

- Сейчас одеваюсь и выходим, - сказал, проводив меня в свою комнату, мой коллега Модест Г.

Его письменный стол при самом беглом осмотре обнаруживал следы моего благотворного влияния: раньше здесь валялись "Доктор Фаустус", "Бледное пламя", "Процесс" и прочая заумь, теперь же расположились все книжки забавно-незамысловатые (и поучительные притом): философские повести Вольтера, "Машина времени" Уэллса, "Жизнь Льва Толстого", "Последний из могикан", "Мартин Иден", репринт "Клопа" Маяковского и даже "Тарзан"!

Надев строгий темно-синий пиджак, не вполне скрывающий малиновый бархатный жилет, Модест посмотрелся последний раз в зеркало и повернулся ко мне. На его столь же умном, сколь и фотогеничном лице заиграла непроизвольная, но оттого не менее светская улыбка. Послеобеденное солнце вспыхнуло в правом овале его новых элегантных очков, и самый молодой преподаватель кафедры искусствоведения сделался на несколько мгновений одноглазым персонажем Юрия Анненкова.

- В этих очках ты похож на капиталиста, - поделился впечатлением я.

- На брокера, что ли? - спросил Модест, не зная, обижаться ему или гордиться.

- Нет, на крупного капиталиста, на просвещенную финансовую акулу.

Модест промолчал: видимо, решил, что комплимент все равно сомнительный. Мы вышли и поехали, как условились, в университет поболеть за нашего приятеля Олега К., впервые исполнявшего там сегодня свой второй концерт для фортепиано с оркестром.

Продолжив в троллейбусе обсуждение комедии Луиджи Пиранделло "Человек, животное и добродетель", начатое вчера по дороге из театра, и согласившись, что "постановка не товстоногов", мы разошлись в понимании Центральной Идеи пьесы. Модест упорно отказывался видеть в ней конфликт интеллигенции и народа и говорил, что я "слишком русифицирую абстрактного гуманиста-итальяшку". Слушая его возражения, я продышал в окне глазок и поглядывал на пробегающие мимо фасады нулевых этажей: гастроном, библиотека, стереокинотеатр, пара кафе, три-четыре оптики, булочная, универмаг...

Опоздали мы совсем немного, но концертный зал Университета уже сотрясался раскатистыми эманациями неспокойного духа нашего талантливого друга. Из-за голов стоящих в проходах слушателей взмывали порой его львиная грива да танцующие, никак не слетающие с носа очки в розовой пятиугольной оправе: концерт Олега проходил, как и следовало ожидать, в бодром темпе пришпоренного Шостаковича. "Скорее ошпаренного", - злословила моя драгоценная Эльвира. "Очень ollegro", - отменно тонко и умно шутили с другой стороны старенькие университетские профессорши. Мне же, из всей музыки мира признававшему только Моцарта, Стравинского и Мамонова, Олегов подчеркнуто архаичный "шостакович-саунд" определенно нравился.

Провизжала последняя, сразившая аудиторию наповал, очередь победных аккордов, и я увидел, что просьбу мою Эльвира все-таки выполнила: появилась на сцене и вручила обалдело-счастливому маэстро роскошный куст итальянских хризантем.

Ах-ах, что за прелесть была ma chere с этим букетом, в этих изумительных лиловых чулках, бесподобно облегающем светло-зеленом платье, восхитительно узких черных очках (как у жены Гвидо из "Восьми с половиной") и на высоких, тонких, словно стрелы Амура, каблучках!.. (Недурственное подражание песням трубадуров с намеком на "новый сладостный стиль" Гвидо Кавальканти, неопознанной читателем цитатой из А.Блока и подобающе кудахчущей рифмой на "ах!".)

Оглушительно аплодируя, зрители вскоре начали выхлопывать финальную ритмическую фигуру концерта: тарарам-там-там! тарарам-там-там!..

Когда публика наконец вывалила в фойе (специальное место для вываливания ненужной далее репортеру публики) и едва я смог мое сокровище поцеловать, выяснилось, что сегодня вечером они с мамой должны закончить платье для эльвириной тетушки (я, кстати сказать, тоже красовался в очень стильном, военного покроя пальто, смоделированном Эльвирой): у тетушки завтра, как вспомнили в последний момент, день рождения, и поэтому не мог бы я съездить в одну очень хорошую кондитерскую и выбрать там симпатичный именинный тортик, желательно с земляными орехами?.. Что за вопросы, сладкая моя! Да не успеет солнце окрасить небо прощальным багрянцем... (следуют уверения и клятвы, данные графом Арманом де Пижо Изольде д'Артуа: "Жизнеописание Армана де Пижо". СПб., 1999. С. 28-64).

Вот в результате каких обстоятельств я, попрощавшись с друзьями, оказался в час между волком и собакой на одной из окраинных улиц, где находилась эта самая фирменная кондитерская. Однако своих красноречивых посулов мне сдержать совершенно не удалось. О чем, собственно, и речь. Знать, не судьба была эльвириной тетушке кушать на именины свой любимый ореховый торт!

2.

Который я, между прочим, купил. И понес, купив, на довольно отдаленную троллейбусную остановку, потому как такси поблизости не наблюдалось. Не наблюдалось и прочих автомобилей. И вообще никого. Фонари еще не зажглись, горели лишь некоторые окна сорокаэтажек. Когда-то я здесь, чудится, уже бывал. Падали редкие мелкие снежинки. Под ногами снег гулко хрустел, рождая отзвук в тесных пространствах этих безмолвных каменных джунглей. "Тарарам-там-там!" - фальшиво спел я, но эха не воспоследовало! Я обернулся. Следом за мною, на расстоянии метров тридцати, хрустел черными сапожищами здоровенный лоб в радужной, широко распространенной в известных слоях населения, фуфайке и длинном сребристо-белом шарфе. Шапку ему заменяла могучая растительность одномастного с сапогами цвета. К чему кривить душой, я не был рад видеть его гориллообразную фигуру! А ведь я еще не сказал самого главного - того, что сразу бросилось мне в глаза: О БОЖЕ, НА ДЕТИНЕ НЕ БЫЛО ОЧКОВ! Заметив, что я обернулся, он откровенно прибавил ходу. Поравнявшись со мной, этот Зоркий Сокол, пьяный этот обезьян, обратился ко мне с идиотским (шутливо-риторическим, однако!) вопросом:

- ПОПАЛСЯ?!

Такая игривость понравилась мне еще менее.

- Чо глядишь, не узнаешь? - снова вопросил он, хотя я, что называется, спокойно и с достоинством "продолжал движение", лишь однажды на него посмотрев. Затем он для чего-то представился, назвав такое же дурацкое, как он сам, имя - что-то на букву "эм", вроде "Макакий Макакиев"...

- А НУ БЫСТРО СКИДЫВАЙ ШИНЕЛЬ!!!

Раздраженный моим молчанием, детина внезапно вцепился в отвороты моего стильного пальто, плотно обхватив меня сзади. И в ту же секунду ноги мои оторвались от земли - сантиметров, по крайней мере, на пятьдесят!

- А ЗАЯЧЬЕГО ТУЛУПЧИКА НЕ ХОЧЕШЬ??! - отчаянно рявкнул (пискнул?) я и что есть силы лягнул обезьяна каблуком правого ботинка, кажется, по голени.

Что и говорить, это был опрометчивый поступок. Не буду утомлять читателя перечислением всех его печальных последствий, упомяну лишь, что траектория, а также длительность (то, что Бергсон называет duree) нашего с тортом полета в сугроб были поразительно необычны.

3.

Комиссар П., невысокий плотный шатен (если можно считать таковым пятидесятилетнего, с обширною лысиною, мужа) в мешковатом сером костюме радушным жестом указал мне на кресло. Преувеличенная мимика его выразительного круглого лица, казалось, пародировала интонации его собственного голоса; вероятно, это был способ комиссара оставаться непроницаемым для собеседника.

Я сел, скрестив вытянутые ноги, и воззрился на полицейского. Он повозился для виду еще несколько секунд с какими-то папками и перешел к делу:

- Вот тут ваш... обидчик-ответчик двинул, так сказать, бумаги навстречу...

- Неужели? - презрительно спросил я.

- Н-да-а, - протянул комиссар. - В самом деле, молодой человек, в самом деле. Вот, пожалуйста, послушайте!

Он поправил дешевые очочки в пластмассовой оправе и ораторски прокашлялся:

"ЗАЯВЛЕНИЕ

Уважаемый господин комиссар!

Я изложу как на самом деле, а не только то, что прибежал заявить на меня мало пострадавший гражданин Букетов. Он крупно исказил факт неподдельного события, хотя своих действий я не отрицаю. Потому что прав, по совести, я, и жаль еще, что мало проучил пакостливого кота, жаль! Судите сами, господин комиссар, что он там на меня наклепал! Я, мол, налетел на него ни с того ни с сего из-за угла, нанося его мирной личности вероломный ущерб! Во логика, господин комиссар?! На деле же все потому, что эта тля год назад запудрила мозги Мими, подружке моей сестры, обещала на ней жениться, я сам видел, как они гуляли: много ли пятнадцатилетней дурехе надо? А потом свалила в неизвестном направлении, тля! (Комиссар выразительно посмотрел на меня поверх очков.) Мими прибежала зареванная: "Маруська, скажи ему хоть ты, если увидишь!" Это так меня друзья зовут, потому что имя редкое. Куда там, напакостил и смылся, ни разу больше не показывался. Но мордочку его смешливую я запомнил, ох, запомнил, смотрю, идет! В той же шинели, веселый такой же, "тра-ля-ля" поет! Ну и захотелось проучить котяру: задрать пальто, да ремешком, ремешком пониже спины! И надо было, скажете нет, господин комиссар? А то он меня даже узнать не захотел, хоть я ему по всей форме отрекомендовался! Так что сожалею, что не довел, бабуся какая-то шум подняла. "Смотри, говорю ему, больше не попадайся - хвост оторву! Катись, пока цел, твое счастье, говорю, Васисуалий!"

Спросите у Мими, только мужу ее не говорите, - она скажет. И прошу занести в протокол. Но если малопострадавший Букетов заявление заберет, то я, ясное дело, тоже.

Псевдообвиняемый Марий Мареев".

Комиссар бросил листок на стол и уставился на меня:

- Ну, что скажете, молодой человек? Глаголют правду уста младенца?

Я опустил голову.

- Ну? Ну?

- Глаголют, - вздохнув, ответил я.

4.

- Та-ак, - сказал проницательный комиссар. - Так. И свое заявление вы теперь, молодой человек, надо полагать, забираете назад? - "молодой человек" в его устах звучало иной раз как "молодчик".

- Да. Забираю.

- Это хорошо, - сказал комиссар. - Это бла-ародно, молодой человек, это мне нравится. Только есть тут одна небольшая закавыка. Одно маленькое "но"...

- Какое же?

- А вот какое. Дело, видите ли, в том, что Марий Мареев НЕ УМЕЕТ ПИСАТЬ.

- ...Что же он, кому-то продиктовал?

- В том-то и дело, что нет. Вечером того же дня Мареев был арестован на пятнадцать суток за дебош в баре и все это время находится у нас. А "заявление" его пришло по почте, без обратного адреса.

- Кто ж его тогда написал?! - изумился я.

Комиссар П. снова пришпилил меня к месту взглядом поверх очков - пронзительным взглядом бывалого энтомолога В.В.Набокова.

- То есть как КТО НАПИСАЛ? ДА ВЕДЬ ВЫ, СВЯТОСЛАВ ЕВСТАФЬЕВИЧ, ВЫ И НАПИСАЛИ! Я ведь ваш, батенька-молодчик, да-авнишний поклонник. Еще со времен той, знаете ли, вашей нашумевшей статейки про народ-богоносец "Один с сошкой, семеро с ложкой", помните? Крамольная, между нами говоря, статейка-то была, с криминалом-с!

Комиссар выдернул откуда-то (мне показалось: из рукава) затрепанную газету, назидательно поднял вверх толстый палец и с воодушевлением зачитал: "Платон Каратаев и Андрей Платонов, ван Христофоров и Иван Северьяныч, жан-жаковский Адам и Иван... (комиссар запнулся) Иван Бод-хи-харма (не имею чести знать) - всем им нет места в современном мире, в структуре так называемого "постиндустриального, постмодернизированного социума", нет места даже в его паноптикуме: всех их хотят сделать холопами какого-то чуть ли не гоголевского Вия - какого-то подслеповатого Пана Оптикума! Прошу прощения за каламбур, но имеющий глаза - да видит!"

Комиссар опустил газету:

- Что, снова спросите, кто писал?

Я молчал.

- Вспоминаю я и вашу юношескую, под псевдонимом опубликованную поэмку "Ямбы к новому веку", где вы тоже посыпаете главу пеплом. Как же это, позвольте? - комиссар снова встал в позу и сделал широкий жест рукой:

Камо грядеши, век? И жадными очами

Следишь ты за каким безумным миражом?

О дивный новый мир - уж ты не за горами!

О Русь моя!.. Увы - уже ты за холмом!

Очень, очень эффектно!

Мне и в самом деле захотелось "посыпать главу пеплом": взять пепельницу и высыпать ее содержимое на лысину комиссара.

- Итак, написав у нас заявление, вы пришли домой и начали, потирая ушибленные бока, ЖАЛЕТЬ НЕСЧАСТНОГО МАРУСЬКУ. И сразу же стали думать, как бы вам ухитриться заявление забрать, а если мы вдруг сделать этого не позволим, то хотя-бы как-то смягчить маруськину вину. И придумали, нечего сказать. Я и сам, старый дурак, ни о чем не догадывался (левой рукой, небось, трудились?), пока не добрался до вашей чистосердечной подписи "ПСЕВДО... Марий Мареев". Вы были уверены, что, когда вы подтвердите "маруськины" показания, никакой Мими, выдуманной вами, мы искать, разумеется, не будем, верно? И скорее всего аннулируем обе бумаги. Хм, что ж, молодой человек, это бла-ародно, и я, как ваш старый поклонник и даже отчасти единомышленник, пожалуй, пойду вам навстречу. Привычке милой, такскать, не дам ходу... Не извольте, то есть, беспокоиться насчет вашего охломона. Конечно, за дебош в баре и за появление на улице без очков...

- Абсурд, - сказал я. - Почему едва ли не последний в городе человек с нормальным зрением должен напяливать на себя фальшивые очки?!

Комиссар развел руками:

- Закон DURA, как говорили шутники-римляне, но это закон! Так что недельки три-четыре придется ему...

- Вы скоро Библию перепишите, - перебил я его зло. - И поели они с Древа Познания, и увидели, что глупы и нет на них очков, и справили очки, и надели, и соделались ако бози...

Всколыхнувшись, комиссар одобрительно захихикал:

- Тогда уж не очки, а пенсне! Для исторического правдоподобия: деталь, мол, эпохи!..

5.

"Конечно, - мрачно думал я, шагая домой и комкая в кармане пальто два бумажных листа. - Отчасти он, безусловно, прав. Маруськино заявление я написал, вспомнив имя, которым он мне так по-идиотски представился ("Марий Мареев, не обижаюсь на Маруську", а не Макакий Макакиев, конечно!). Но откуда такая уверенность, что я не вспомнил и кой-чего другого, что я не написал ПРАВДУ, что у меня ничего не было с Мими?! Даже ни шиша не проверив - вот в чем, однако, вопрос! Допустим, я и в самом деле никакой Мими "мозги не пудрил", но ведь он так твердо уверен, так свято убежден, что Маруська прав не может быть вообще, по определению не может! ВОТ ведь что плохо, ВОТ что на самом деле-то досадно, увы вам, увы, бла-ароднейший господин комиссар!"

 



Добавить комментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.