Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Архив номеров
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Словарь Паутиныча

Главная» Словарь Паутиныча

Словарь Паутиныча

АБВГДЖЗИКЛМНОПРСТУЦЧШЯ


Словарь

СЛОВАРЬ - книга, в коей статьи разъясняют какие-нибудь понятия и статьи эти поставлены в алфавитном порядке. Собственно говоря, разъяснения понятий может и не быть, достаточно лишь одного алфавитного порядка. Но и это необязательно. Таким образом, лучше дать следующее определение: С. – книга, в коей слова, статьи и пр. расположены в порядке, удобном для нахождения.

С. – книга, которая почти никогда не читается подряд, то есть от первой страницы к последней. Чаще ее используют для нахождения требуемых знаний, впрочем, в словарях часто просто роются, листают бессмысленно и бесцельно, останавливаясь на знакомом или, наоборот, незнакомом, интригующем. С. являет собою странное соединение порядка и отсутствия оного. Точнее, в качестве принципа упорядочивания здесь избран совершенно формальный, и оттого в ближайшем соседстве оказываются баллон и баллада, Кант и кантабиле. Что может быть глупее и удивительнее, если мы рассматриваем С. не как скопление разрозненных, глухих и равнодушных к своим соседям статей, из которого по необходимости извлекаем то одну, то другую, а единый, особым образом организованный текст, вмещающий в себя целый мир, может быть. С. – образ мира и его замещение, приручение и одомашнивание. Все в этом странном, несимметричном и беспорядочном мире оказывается способно, сделавшись словом, занять положенную нишу, встав по соседству с явлением, ему совершенно чуждым. В этом произволе есть равнодушная жестокость фатума. После смерти нам стоять почти что рядом.

Мой С. – это мир, где являюсь абсолютным властелином.


Слюна

СЛЮНА – в высшей степени таинственная субстанция. Вот уже месяц я наблюдаю за тем, как мой рот наполняется слюною. Периодически ее объем достигает критической точки, и я делаю глотательное движение: вот так. Затем я снова жду, отмечая, как тягучая безвкусная жидкость обволакивает и затопляет мой язык; он делается осклизлым, набухшим и его хочется сплюнуть. Все это может повторяться до бесконечности.

Озера сверкающей С. плещутся между моими щеками, временами покидая свои берега. Когда я пишу, то иногда впадаю в забытье, и моя С. начинает, медленно сочась между зубов, стекать по подбородку и капать на рукопись. «Как это могло получиться?» – думаю я, аккуратно и вдумчиво обводя ручкой блестящие капли. Я положительно заворожен этим зрелищем. Кое-где нестойкие чернила расплываются, и тогда я вижу, как на листе бумаги проступает удивительно узнаваемый контур моего лица, словно всплывающий из непомерной глубины. Пробую в нее заглянуть, но внезапный приступ тошноты выталкивает меня на поверхность… Я сижу за письменным столом, рубашка моя мокра на груди и липнет к телу, кожа седалища отсырела и здорово зудит, да и в носках чувствуется сырость.

Порою мой рот переполняется С. настолько, что, будучи в общественном месте, я поджимаю губы, как старуха, и начинаю общаться знаками.

Если бы меня попросили дать определение С., то я бы сказал, что это, пожалуй, чистый экстракт Ego, источаемый им как нектар – золотистый напиток, струящийся из кубка нарцисса.


Смерть

СМЕРТЬ – если писать о наготе можно лишь будучи совсем голым, о бедности – бедным, то о смерти, что ли получается, будучи мертвым? Однако как же смогу я писать, будучи мертвым? Можно, правда, попробовать писать, находясь возле мертвого тела, например, в морге, собираясь застрелиться или принять яд, слушая траурный марш, на худой конец, что технически проще, однако это все меры не те, проблему они по большому счету не решают.

В смерти самое ужасное – это, что когда-нибудь она случится с тобой, притом, возможно, в самый неподходящий момент, когда ты именно, как писал поэт “предполагаешь жить” и получать от чего-либо удовольствие. Вот, предположим, ты, будучи веселым, здоровым и счастливым человеком, внезапно узнаешь, что жить тебе осталось каких-нибудь несколько часов. Можешь ли ты хотя приблизительно представить себе свои ощущения? Это будут, вероятно, часы редкой концентрации. Чего? – Всего. Вероятно, ты станешь совсем другим человеком. Возможно, ты будешь лучше, а может быть, тебя начнет от отчаяния распирать досада, злость. Однако жить этому новому человеку осталось так мало, что странно, не правда ли, говорить о какой-то новизне?

Хотя, согласись, неверно было бы твое переживание смерти другого человека целиком обусловливать тем, в какой степени он ее не хочет. Сравни свою реакцию на описание смерти закоренелого преступника, у которого от ужаса отнимаются ноги возле виселицы, и благолепного старичка на смертном одре, принимающего свой конец с благодарностью. Подумай сам, что на тебя сильнее действует: зрелище насильственной смерти здорового человека или же образ измученного пытками, болезнью, несчастьями и мечтающего о кончине бедолаги? Ужас, который вызывает у нас зрелище насильственной смерти, как бы мешает пережить смерть как таковую. Когда возле нас кто-то умирает, мы становимся бессмертными. Это как в романе: герой, не умирающий в конце, остается жить вечно. В нашем восприятии С. много странного, поговорим же о странностях С.

Любое переживание со временем притупляется, а о С. мы узнали так рано, что успели от нее основательно отгородиться. Мы пережили первоначальный ужас, но когда-нибудь, “и скоро, может быть”, он к нам вернется. Не факт, конечно, что мы по-настоящему сможем пережить С. Так, можно предположить, что умирающий молодым не до конца понимает происходящее, как бы умирает не до конца. Все это, конечно, пустые домыслы: мы не имеем возможности пережить С. смерть, будучи молодыми и здоровыми или старыми и немощными, а потом сопоставить впечатления. Но и вся эта статья в целом – праздный и пустой домысел. Уж тогда и начинать не стоило.

Но я продолжаю. Животное не переживает ужаса небытия, но ведь и человеку в разной степени может быть присущ этот ужас. Можно сказать, что человек, переживающий более сильный страх, сильнее осознает С., он дальше от животного. Но есть ли этот более сильный страх – то, к чему следует стремиться? Не следует ли по возможности оберегать себя от мрачных мыслей, как это, делают, например, врачи, скрывая от смертельно больного человека диагноз, как, собственно, делает культура? Я не знаю, честно говоря, чего больше в такой позиции – мудрости (если это сознательный выбор: да, я умру, но пока я жив и здоров, буду веселиться и не думать о смерти) или трусости.

Мы воспринимаем как свое кардинальное отличие от животных присущее нам сознание смерти. Но если принять во внимание такие факты, как стремление скрыть от смертельно больного человека его обреченность или табуированность в современной культуре размышлений о смерти, образов смерти, то окажется, что животное отношение к смерти мы воспринимаем как идеальное. Мы словно бы безуспешно стремимся приблизиться к этому недостижимому идеалу. Остается только сознаться в своей биологической неполноценности.

Но, даже специально думая о смерти, мы все же совершенно не осознаем ее, видим и не видим в одно и то же время. Возможно, что умирающий как раз менее всего способен на понимание, причем в равной степени это касается того, кто испытывает страх смерти, и того, кто не знает его. Наверное, невозможность сознания смерти является показателем невозможности сознания вообще.

Странно, что большая часть людей, о которых мы говорим, думаем, мертвы. Может ли мертвый научить чему-то живого? Не следует ли имя известного человека, его произведения табуировать сразу после его смерти? Умерев, он тут же утратил право на наше с вами внимание. Он себя, мертвого, сразу противопоставил нам, живым, совершил грех против жизни, который мы никак не сможем ему простить. Не следует ли наложить запрет на чтение книг, написанных мертвыми? Ведь это похоже на глумление над жизнью. Мы читаем о том, как этот, умерший 300 лет назад, человек, думал о будущем, заботился о своих детях, жил. Длительность его жизни казалась ему бесконечной, а смерть так мало места занимала в его мыслях, как будто она нереальна или маловероятна. Он прожил 29 лет, и в сравнении теми тремястами, которые прошли после его смерти, эти 29 кажутся таким же фантомом, каким некогда ему казалась смерть. Не правда ли, что-то странное происходит со временем, есть какая-то чудовищная ошибка в организации жизни, шутка чья-то, что ли? Кто смеется над людьми, Иван?

Может быть мне следует, дабы не чувствовать себя обманутым, жить все время как бы накануне собственной смерти. То, что я делаю в настоящее время, – это самое последнее. Я не строю никаких планов, я ничего не откладываю на потом, я ничего не начинаю. Если это возможно, то моя жизнь неминуемо превратится в серию однократных, разрозненных и законченных действий, каждое из которых получает смысл в настоящем. Это будет единственно разумное решение, ведь по большому счету я действительно могу умереть в любой момент, и тогда моя жизнь, насильственно оборванная, недодуманная, недоделанная, превратится в предложение, оборванное в самом неподходящем месте. Не лучше ли будет строить это предложение таким образом, чтобы после каждого добавленного к нему (неизбежно короткого) слова можно было поставить точку. Эту точку я буду ставить каждый день, каждую минуту и этим внесу свою посильную лепту в уменьшение общего количества безумия и абсурда в мире.


Совесть

СОВЕСТЬ – о, это надо понимать. Если понятие совести не тавтологично, то оно излишне. Поговорим, читатель, о совести, поговорим как совестливые люди, потому что бессовестному этого не понять. Совесть во мне будет обращаться к совести в тебе и это станет условием того, что диалог состоится. Не кажется ли тебе, что механизм совести безошибочен? Я хочу сказать, что совесть всегда сообщает нам, где мы совершили ошибку, поступая вопреки совести. Вот только механизм совести не имеет прямой передачи на механизм прочтения ее показаний, в силу чего мы нередко отклоняем доводы совести во имя доводов другого происхождения...

Ты полагаешь, быть может, что без совести жить нельзя? Но поразмысли сам: ведь это суждение того, кто ее уже имеет. Без совести жить можно и даже сколь угодно долго. Чего действительно нельзя, так это жить с совестью, а поступать так, как если бы ты жил без нее; экзистенциальное неприятие всего того, что “не по совести” и есть вернейший признак самой совести. Иными словами, совесть – это величина, обнаруживающая себя в момент несовместимости, дело с ней обстоит приблизительно так, как с фотоном, который, как известно, имеет массу только в движении. Полагаю, мой чуткий читатель, что ты по своему собственному опыту знаешь: совесть не столько склоняет, сколько заставляет воздерживаться. Как ты думаешь, почему Сократ утверждал, что его Даймонион – это голос, который слышен только тогда, когда он запрещает?

С некоторых пор понятие “совесть” так тесно переплелось с понятием “вера”, что без кровопролития очень трудно оторвать их друг от друга. Я  и не призываю этого делать. Однако давай-ка рассудим вместе: когда совестливый человек ответственно заявляет “Я не верю в Бога”, мы должны ему верить (хотя кто кроме его же совести способен измерить степень его ответственности?). Все это так, вот только во что он не верит? Он не верит в Бога, противопоставленного его совести, отвнешенного по отношению к ее живому императиву. Но он, по нашему убеждению, верит своей совести, как верил бы и в Бога, совпадающего полностью с ее определениями. Вероятно, такой человек просто не чувствует необходимости отделять Бога от совести и верить в эту дихотомию. Да и что такое Бог, противостоящий совести, равно как и совесть, из которой изгнали Бога?

И еще. Совести не бывает по принуждению, но перед тем, кто уже внутри совести, не стоит дилеммы: поступать по совести или нет. Как ты поймешь эту фразу, вдумчивый читатель?


 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.