Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Архив номеров
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Словарь Паутиныча

Главная» Словарь Паутиныча

Словарь Паутиныча

АБВГДЖЗИКЛМНОПРСТУЦЧШЯ


Кант

КАНТ Иммануил (1724-1804) – великий немецкий философ и ученый, всю жизнь прожил в Кенигсберге. Основные труды: “Всеобщая естественная история и теория неба”, “Грезы духовидца, проясненные грезами метафизики”, “Критика чистого разума”, “Критика практического разума”, “ Критика способности суждения”, “Религия в пределах только разума”, “Метафизика нравов” и др.

К. родился 22 апреля 1724 года в городе Кенигсберге Восточной Пруссии в семье мелкого ремесленника, где он какое-то время жил и развивался. Предки К., что подтверждено документально, были настоящими немцами, но сам он, по неизученной причине, предпочитал версию своего польско-литовского происхождения. Согласно авторитетным свидетельствам, в доме Канта-старшего (Cant – в написании отца) “властвовал дух сурового благочестия и набожности”: в обязательном порядке были троекратные ежедневные молитвы, рождество встречали всей семьей, детям запрещалось подолгу смотреть на лошадей. Ближайшие чадолюбивые соседи и родственники очень жалели маленького К. – он был очень маленьким, гораздо меньше своих одногодок, только голова у него была большая – и при каждом удобном случае старались, украдкой, подарить ему конфету. Доподлинно известно также, что Иммануила прочили в пасторы и только слабое здоровье отпрыска помешало родителям воплотить свои честолюбивые устремления. Надо сказать, что К. (Kant – в его собственном написании) был до крайности слабым и болезненным ребенком, так что, даже пытаясь взобраться на подоконник (откуда часами мог наблюдать за уличной жизнью), он все время падал. Никто не мог поручиться, что это создание доживет до следующего утра.

Однако, несмотря на все это, Иммануил с самого раннего детства и до глубокой старости оставался чрезвычайно пунктуальным человеком. Никогда он не забывал сделать ничего из того, что всегда помнил: бывало, оставив в одной из комнат, между делом, какой-либо мелкий предмет (перо, платок или пять талеров), он тут же возвращался и забирал его. Сам философ так и любил говаривать: “Пять талеров, которые я мыслю, ничем не отличаются от пяти талеров, которые лежат у меня в кармане!”. Пунктуальность и обязательность этого гения мысли были поистине безграничными. Широко известно, что когда К., уже будучи взрослым профессором Кенигсбергского университета, выходил из дому на прогулку, местные бюргеры, ожидавшие его появления на некотором отдалении, сразу же начинали сверять свои часы. Причем, если выяснялось, что часы какого-нибудь незадачливого бюргера спешат или отстают на полминуты, тот в ярости разбивал их о мостовую, не в силах заподозрить г-на К. в непунктуальности. Это было время простых и суровых нравов.

Еще в годы обучения во Фридриховской коллегии И.Кант выработал для себя несколько правил, позволивших ему на протяжении 80 лет поддерживать жизнь в этом хрупком и немощном теле, Богом созданном не для тяжелого пасторского труда, а для занятий философией. В частности известно, что пробуждался он не позднее 6 часов утра и всегда делал это в своей постели, не менее трех минут усиленно дышал возле открытого окна, а затем садился за работу. Писал он подолгу и с большим упоением, гусиное перо в его руке скрипело так, что можно было заслушаться. Нередко случалось, что его прачка, раз в неделю приходившая к нему на дом за очередной порцией ношеного белья (и с такой же периодичностью приносившая ему свежее), заслышав эту музыку, останавливалась под дверью его кабинета как завороженная, не в силах даже пошевелиться... Принимал пищу К. один-единственный раз в сутки, устраивая званые обеды, куда имел возможность быть приглашенным любой, кто хотя бы однажды ему понравился. Иногда бывало и так, что увидев на улице просто хорошее лицо, К. сразу же приглашал его на обед. (Великодушие этого скромного в личной жизни человека было и в самом деле достойным примером для подражания. Так, беседуя с Карамзиным, в период путешествия Николая Михайловича по Германии, К., имея в виду своих самых “черных” недоброжелателей, заметил между прочим: “Вы обязательно должны познакомиться с ними – все это милейшие люди!”). Никто из гостей не догадывался, что у великого философа весь день маковой росинки не было во рту, и все поражались его по видимости неестественному, а на самом деле вполне оправданному аппетиту.

Коротко говоря, все жизненные правила Иммануила К. сводились, так или иначе, к двум основным: 1) Никогда не делать того, чего делать не следует; 2) То, что делать надлежит, совершать неуклонно. К примеру, написал ты “Критику чистого разума” – будь добр, пиши “Критику практического разума” и т.д.

Отдельно следует сказать о его личных склонностях и причудах. По свидетельствам современников, К. очень любил гулять. Еще будучи ребенком он, как мы уже знаем, без устали мог любоваться через окно городскими видами, втайне мечтая о том, что и ему когда-нибудь посчастливится оставить родные стены и пуститься в нелегкое, полное приключений и опасностей путешествие. И вот, наконец, достигнув совершеннолетия, К. начинает совершать ежедневные прогулки по Кенигсбергу – конечно, в строго установленное время. Само собой, мы не станем утверждать, что этот удивительный человек отказывал себе в удовольствии погулять на 2-3 минуты дольше обычного, но то, что покидал он свое жилище в один и тот же час, это представляется бесспорным. Доподлинно известно также, что и во время променада К. не оставлял своей мысли о главном, тем не менее, стараясь не пропустить ни одного приятного лица и уже предвкушая обед. Иногда на пути величайшего филантропа Германии совершенно случайным образом оказывались женщины так называемого легкого и облегченного поведения, которые, по словам очевидцев, благосклонно ему улыбались, причем К. немедленно отворачивался или делал вид, что записывает что-то в свою тетрадь, с которой он никогда не расставался. Впрочем, возможно, он был настолько занят своими мыслями, что просто не замечал ничего постороннего. Иммануил К. так никогда и не женился. Он был родоначальником немецкой классической философии.

12 февраля 1804 года К. умер в лучах славы. Такова была жизнь этого выдающегося человека, гуманиста и просветителя.


Кич

КИЧ – понятие, не имеющее четкого определения. В.П. Руднев в “Словаре культуры ХХ века” говорит о том, что оно вышло из моды, будучи заменено в настоящее время термином “постмодернизм”. Но хотел бы я выступить сейчас в защиту К. (пойми меня правильно). Без этого слова трудно обойтись, так как оно отмечает странную и парадоксальную закономерность, свойственную искусству, а может быть и всему человеческому (я могу представить себе мир, устроенный иначе, и в чем-то он больше отвечал бы нашим представлениям о должном). В восприятии произведения искусства есть, как бы это сказать, инерция наслаждения. Когда нас спрашивают о том, что мы любим, мы называем книги и симфонии, которые нам когда-то понравились. Но ведь ничто не повторяется, в одну воду нельзя войти дважды. Следовало бы спрашивать о том, что для нас актуально, что мы в настоящее время пытаемся раскусить. То, что мы полюбили, уже перестало быть таковым, превратилось для нас в К.

Поэтому произведение искусства уподоблю ореху. Нам могут быть интересны только те, которые мы еще не раскусили. Из раскушенных мы изъяли вкусное зернышко. Оставшуюся скорлупку можно просто держать в руке, можно положить в ящичек или пытаться разложить осколки красиво на подоконнике, но раскусить орех еще раз невозможно. При этом слишком твердые орехи не подлежат раскусыванию и потому выбрасываются: мы боимся сломать зубы, да и зачем, если есть другие, и их тьма. Что с того, если ядрышко окажется другого вкуса. Врут на счет того, будто бы шедевр поддается многократному восприятию. Вероятно, мы его именно прочитали (прослушали), но не раскусили. Переболеть этим можно только один раз. Другое дело, если болезнь (или раскусывание) длится достаточно долго, чтобы вызвать иллюзию вечной любви.

Так порой, найдя наконец после долгих и упорных поисков нужный мне диск с любимым произведением в лучшем, в моем представлении, исполнении, я ставлю его на полку, и он занимает свое почетное место в коллекции. Так я перестал слышать симфонии Чайковского. Не оттого ли, что они уже давно стали частью меня, моей музыкальной составляющей?

Мы плохо слышим совершенно новую для нас музыку, но еще меньше способны услышать очень знакомую. Настоящее удовольствие от произведения искусства заключено между двумя этими крайностями. Возможно, ошибка коллекционера заключена в стремлении окружить себя любимыми и привычными вещами, в то время как ему следовало бы идти к неизвестному (правда, такой мир был бы пугающе неуютным). Повторить когда-то испытанное волнение он все равно не сможет. Любимое надо не собирать, а раздаривать, заменяя их новыми, пусть и менее ценными. Надо избавляться от того, что мы полюбили: книги, диски, фильмы, женщины. Насквозь фальшиво стремление еще раз пережить то же самое чувство и уверить себя в том, будто бы мы счастливы.


Книга

КНИГА – отложенная коммуникация, сообщение, отправленное неведомому и воображаемому адресату. Книги выбирают своих читателей, читатели выбирают свои книги. Может ли К. оказаться без читателя? Но К. в то же время нечто большее, чем просто сообщение. К. – это наркотик, это мания, это страсть, это образ жизни, это привычка. К. несет сообщение не только о своем авторе, о его эпохе, но также и о своих прежних читателях и владельцах, и в этом смысле К. глубоко человечна. Немного жутко приобретать книги, имевшие прежде других хозяев, трогавших их, ласкавших, дышавших на них, читавших их и думавших над ними. Приобретая такие книги, вы населяете свой дом призраками. И все же, может быть, подлинная К. – старинная К. Она делает прошлое осязаем, и может быть, только благодаря ей мы способны по-настоящему убедиться в реальности этого прошлого.

К. не только говорит, но и молчит. Ее речь может состояться только благодаря нам, нашей способности заполнить русло водой наших собственных слов и мыслей.

К., может быть, не столько форма сохранения знаний, сколько их утаивания и даже имитации. Мне представляется, что всякие там аннотации, пересказы и рецензии и т.п. кощунственны по отношению к идее К., ибо знание, сохраняемое К., по определению сакрально и не может быть легко доступным. К., вообще говоря, не демократична, а элитарна; она разрушается, вступая в сферу профанного. Профанирует идею К. дешевизна, низкое качество бумаги, поголовная грамотность и прозрачность. Я бы мог сказать, что идеальный случай, отвечающий природе книги, - это когда она написана на незнакомом нам иностранном языке. В этом случае она действительно в наших глазах содержит в себе истину, доступную немногим, в ней тайна. Читая К., мы постигаем эту таинственную истину, делаем мы это медленно, от слова к слову, от корки к корке.

К., пожалуй, в моем представлении действительно мифологизирована. Я приписываю (невольно) ей большую ценность, нежели та, на которую она может претендовать (можно поставить вместо “я” - “мы”). Имеется в виду представление о том, что на ее страницах открывается некая тайна, излагается знание, которое нельзя добыть иным способом, между тем как перед нами всего-навсего бумага с текстом, написанным человеком, который ничем не лучше (и не хуже) меня. Этот человек к тому же страдает, несомненно, многословием (иначе как бы он написал целую книгу). Этому человеку скорее всего нечего сказать и нечему никого научить, пишет же он лишь потому, что в этом состоит его работа, за нее, как обычно говорят в таких случаях, ему платят деньги.

Книги можно покупать, читать, перелистывать, ласкать, коллекционировать. Книжная мания – одна из наиболее распространенных и благородных. Может быть, мы приобретаем книги и заставляем ими полки, воспринимая их как будущих собеседников (или как потенциальный наркотик?). Может быть, мы воспринимаем их как способ легкого и быстрого приручения знания, возможности держать его в руках, носить с собой, подбрасывать в воздух, бросать в речку и сжигать в огне.

Скорее всего мы собираем книги, боясь остаться в пустоте.


Коллекция
КОЛЛЕКЦИЯ – неслучайное собрание предметов. К. нельзя назвать обычное собрание предметов. Человек, скупающий в огромных количествах книги, диски либо что-то другое, еще не является настоящим коллекционером. Собрание вещей лишь тогда превращается в К., когда начинает диктовать владельцу свою волю. Оно превращается в систему, требуя заполнения тех или иных лакун, хозяин же покорно и даже в некотором исступлении выполняет все указания К. Поэтому можно сказать, что не человек собирает К., а К. сама себя расширяет, пополняется, используя своего хозяина. Мне следовало бы обличить коллекционера, если бы я мог предложить ему другую, более достойную сферу деятельности. Я мог бы обвинить его в накопительстве, если бы в моем представлении накопительство и коллекционирование не представляли собой полные противоположности. Накопитель безумно стаскивает в свою берлогу вещи определенной категории, коллекционер же отдается во власть системы. В коллекционировании присутствует соблазн достижения определенной полноты, но эта полнота обусловлена пристрастиями владельца, а потому К. становится способом самосаморепрезентации. Здесь может быть стремление к оригинальности либо к утверждению своих ценностей. К. может многое сказать о своем владельце. Настоящий коллекционер не потерпит в своей К. случайных вещей. Скорее он согласится остаться без чего-то нужного, чем смирится с засорением пространства. Потому, хотя он и раб системы, но сама системы образуется, следуя за прихотливыми порой изгибами его вкуса. Организуя К., он не только выстраивает ближайшее к себе смысловое пространство, но и создает нечто вроде идеальной модели мира. Притом мира, в которой он все же чувствует себя властелином, ведь это именно благодаря ему создан хотя бы небольшой оазис в пустыне хаоса. Отсюда чувство уюта, охватывающее человека в окружении организованного микромира. Конечно, речь здесь идет о личности определенного типа, избравшей именно такой (далеко не единственный) путь преодоления хаоса.


Крошки
КРОШКИ – случай полисемии. Во фразе “Это мои крошки” смысл меняется радикально в зависимости оттого, на какое слово падает логическое ударение: “Это МОИ крошки” или “Это мои КРОШКИ”. Второй вариант в расширенном виде будет звучать как “Это мои возлюбленные КРОШКИ”, первый может быть преобразован лишь в “Это мои хлебные КРОШКИ”. В одном случае ты слышишь любовь и нежность, крошек хочется оберегать, заботиться о них, кормить, умиляться ими; крошки же ты стремишься смахнуть со стола, брезгливо морщишься, когда они оказываются на полу, хрустят под тапками, пристают к носкам. Одни за столом, другие под столом.


 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.