Silentium (подборка стихов)

             * * * * *

Мой дух проходит через ночь.
Кому принадлежал
он раньше? Я и сам не прочь
узнать, кому шептал
стишки, призывы к мятежу,
кого завел в тупик?
Я тайной духа дорожу,
как тесаком мясник.
Мой дух блуждает в темноте,
но этот путь его
и есть движенье к чистоте,
и жизни торжество.

             * * * * *

Жизнь есть жизнь. А может нет?
Может, это чей-то бред?
Может, это просто ложь,
как подкованная вошь?

Смерть есть смерть. А может нет?
Может просто яркий свет
загарается в полнеба
для Бориса и для Глеба,
для Андрея и для Павла,
чтоб мы помнили о главном?
Жизнь есть сон. А может нет?
Может жизнь есть пистолет,
точно бьет, не пощадя
ни раба и ни вождя?
Быть не быть? Не те слова,
ясно - жизнь всегда права,
горизонт - не перегнать.
Но -
бежать,
бежать,
бежать...

           * * * * *

Опоздал на одно только слово,
но, боюсь, навсегда опоздал,
и стихи мои, утром, восьмого,
проводил в путь безвестный журнал.

Это слово не терпит замены,
это слово звучит, как оркестр,
чтоб его записать - режут вены,
точкой ставят - из дерева крест.

Опоздал я - и мучаюсь мукой,
что-то важное рядом прошло,
не сложились в мелодию звуки,
и не выручило ремесло...

                            ПОЛНОЛУНИЕ

      Не рекомендуется гулять в полнолуние одним по ночному городку.
      Особенно, когда поднимается восточный ветер. 
                 Из свода правил "Самосохранение", Париж, 1368 год.

Улыбчивый мальчик, в темном, шумном кафе,
принес мне записку, испачканную французской помадой:
"Не изменился. Такой же. Я очень рада.
Помнишь наши игры? "Погони по Паучьей Траве?
Шесть лет как я замужем. Ладно, прощай. К. В."
Я пробежал глазами сидящих в зале,
я побледнел и уронил ложечку (нервы! старый паук!),
я описал глазами этот почетный, квадратный круг,
но нужного не заметил. Пили, заказывали еще, играли
в карты. Я рассказал анекдот. Взял сигарету. Руки дрожали.
В кафе молодежь. Большинство ходит с поднятым забралом.
Я чувствую себя спокойно только в этом зоосаде.
Девушки красивы и потому не пользуются помадой.
(Она тоже не пользовалась. А теперь, значит, стала.
Что ж, погоня  по Паучьей Траве приносит усталость.)
Я вышел покурить. Тушью по листу размазал пальцами вечер. Процокали
каблучки, уверяя в наивности и красоте.
За ними увязался было гном, но упал запутавшись в... бороде.
Я не вернулся. В пьяной компании вряд ли уход был замечен. Поднял гнома и
пошел за каблучками.
Нервная дрожь.
Полнолуние.
Ветер...

1991
 

 ЧЕРНЫЙ АРМЕЙСКИЙ ЮМОР

Пуля бросилась на шею,
зарыдала, как шальная:
я жена твоя родная,
хочешь, я тебя согрею?!
Полюбить хотела пуля, -
так ведь и убила, дура...

          * * * * *

Мне сегодня нужно к реке,
чтобы видеть бегущую воду:
плещут волны, строка к строке,
пишет речка бессмертную оду.

Обо всем будет сказано в ней,
все река отразит в своих строчках,
на наречии древних теней,
оживающих звездною ночью.

Я гляжу на течение вод,
на несуетность вечной природы,
как спокойно она живет,
и как бешено мчатся годы...

                   ВОЛЬНЫЙ СТРЕЛОК

Свободный художник Горелко любит гулять по улицам.
Он переходит толпу где мелко
и под тяжестью крыльев почти не сутулится.
Семен Горелко работает ангелом, и живет как Бог на душу положит.
Когда умер Данко, он работал факелом,
но потом отказался: "У меня есть бессмертная должность".
Снежного человека Горелко никто никогда не видел.
Хотя в существовании его не сомневаются.
Говорят его съел Бог, когда какой-то свин выдал.
Но это ложь. Он ни за что со смертью браком не сочетается.
Цельный мужик Горелко дружит только со своей головой.
К тому же, у него до сих пор не перерезана пуповина.
Его пуповина - прямая связь со страной, и больше нет ненужных и лишних линий.
Журналист Горелко появляется дома поздно, ужинает и успевает написать
несколько строчек.
А в полночь к нему сквозь стену приходят Пушкин и Иван Грозный, и заботливо
поправив одеяло, желают спокойной ночи.

               * * * * *

Мир начал с нуля, а закончил тобой.
Бог начал с тебя, а закончил войной.
Царство небесное вечной любви
замешано круто на нашей крови.

                    ВОТ!

Вот и прошло сто лет со дня смерти Бога.
Ну и что изменилось? Если говорить строго
ничего. Муравьи живут мудрее.
Повесив последних кумиров на рее

плывем без руля и ветрил, без царя в голове.
Полстраны говорит на блатной мове,
остальные молчат, будто взяли в рот,
все правы, как Ленин, дальновидны, как крот.

Вот и не повторился золотой век русской литературы,
о чем так много говорили в перестройку.
Так и сидим теперь, как старые девы, поэтические дуры,
никто и не взглянет, не то что, потащит в койку.

Вот и я провонял всеми цветами радуги,
а все потому, что слишком верил в сказки,
типа праведных героев из городской ратуши,
не нуждающихся в штукатурке, побелке, покраске.

Вот и чувствую себя, как труп семи повешенных.
Погубил нас, блин, индивидуализм вместо соборности крепкой!
Кто я? Потомок бунтарей на терроре помешанных,
читаю притчу, где дед да баба, внучка да жучка, и восхищаюсь
героической репкой! 

           * * * * *

Вот тебе тема: он любит ее,
а женщина любит кого-то другого.
Банально? Но это твое и мое,
вечно оно, потому и неново.

Вот вам сюжет: приезжает жених,
а суженой нет, ее выкрал соперник.
Сделать легенду из этих троих -
это и будет искусство, наверно.
 

             * * * * *

все чаще душа покидает тело
все чище душа покидая тело
все дольше душа покидает тело
все дальше душа покидая тело

1990

   ВТОРАЯ МИРОВАЯ

по опустевшему городу
в двух грузовиках
везут лошадей
все как у людей:
то ли на бойню
то ли в поле
на волю

                        SILENTIUM

Утро строгий анатом, туманом глазницы подъездов
и суставы проулков пакует, как ватой. Потом
залепляет прохожим глаза фантастическим тестом,
не забыв притвориться на ощупь пушистым котом.

Небо низко просело, скрипит половицею, словно
кто-то очень тяжелый уселся с другой стороны.
Облака будто камни летят кувырком с небосклона,
налетая на солнце, цвета опухшей десны.

День упал развалившись на сотни осколков по лужам,
по глазам, отраженьям, по шляпам, бутылкам пустым,
сквозь окно лег лучом на нетронутый умершим ужин,
на - теперь уже так - незаконченной книги листы.

Он скончался когда целовалась в подъезде соседка,
шебутная девчонка, с женихом своим двадцать вторым.
Что ж, ему повезло, смерть попала без промаха, метко,
он быстрее ушел, чем от спички развеялся дым.

Приходили друзья, постучав - пожимали плечами,
сам просил же зайти: "Что-то важное должен сказать".
В незакрытых глазах жизнь мелькала своими цветами,
и спокойно с портрета смотрела с улыбкою мать.

                  ЗИМА

Гибель цивилизации осенних листьев.
У детворы сегодня
праздник первого снега.
К вечеру
новая нация -
снеговики и снежные бабы -
заселяют пустеющий город.