Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Статьи
Архив номеров
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Тексты

Главная» Тексты» Проза» РОМАНЫ И ПОВЕСТИ» Хивинский поход (повесть)

Хивинский поход (повесть)

Автор: Родионов Александр  | 13.12.07
                        ХИВИНСКИЙ ПОХОД
   

 
  
     С каким легким и молодо-кичливым сердцем начинал Петр шведскую войну и как состарил он его за пятнадцать лет непрерывных потрясений!
    Сердце его могло лопнуть от досады и позора под Нарвой, но он сберег его, сбежав из-под крепости заблаговременно. Оно могло разорваться от полтавского восторга, но Полтава - это еще не конец войны... Могло его сердце трусливо разорваться при осязаемом приближении турецкого плена на Пруте, когда он умолял парламентера Шафирова: "Соглашайся на все, кроме шклавства...", то есть плена, но защитили клевреты царское сердце драгоценным откупом - взятка визирю спасла Его Величество от позора. И царь снова окунулся в пучину европейского дележа земель и городов, где каждый маломальский герцог или курфюрст, ища выгоды своим владеньям, раздувался до королевских величин и вовлекал в круговерть интриг все новых и новых участников.
    С каким легким сердцем начинал войну Петр, а спустя полтора десятка лет, состарив сердце, еще не знал, чем и когда она закончится.
    Для Петра, помимо отечественного дела, это была война за право восседать на русском престоле. Невероятно, но это вытекает из положений, в которых оказалась русская государственность до Петра. Любая тяжкая смута в государстве может аукнуться и через полвека и через век. И здесь вполне уместно упоминание о триаде, состоящей из трагедии, комедии и иронии истории...
    Первый акт триады начался во времена Великой смуты на Руси, когда в 1603 году Василий Шуйский подписал с Карлом XI договор о мире и дружбе. За военную и денежную помощь шведов при избавлении русских земель от поляков, Шуйский расплатился Ливонией. Тогда и потерял русский город Колывань на Балтике свое русское имя. Вольно временщикам свою безголовость оплачивать русскими землями, во все времена вольно... Тот договор столетней давности нависал над Петром, как меч, готовый в лихую годину лишить его жизни. В договоре был пункт о престолонаследии, по которому полагалось, если кто из государей, подписавших договор, умрет без наследника, "то другому под руку свою ево державство взять". Далее следует череда воцарений и наследований русского трона, своим естественным ходом исключавшая применение этого пункта. При этом надо не забывать, что началу рода Романовых в титуле царском способствовала шведская корона. Но прежде к Лжедмитрию второму в Тушино пришел Филарет Романов и получил из его рук патриарший посох... Чего ради шведы пеклись о том, кто сядет на русский трон? Все объяснимо. На русский трон примеряли седалище польского короля Владислава Вазы, а шведам это было противно. Дед Петра все условности Шуйского со шведами не отвергал, да и не было надобности, Густав-Адольф шведский погиб ранее, чем преставился первый из царей Романовых, в свое время принесший присягу новой шведской королеве Кристине. Но вот сын первого Романова - Алексей - вздыбился, поднялся против всех условий того договора и объявил войну северному благодетелю. Через два года договор о вечном мире со шведами был подписан - кардисское соглашение подтвердило все прежние русско-шведские пункты о престолонаследии, тишайший Алексей Михайлович признавал себя "младшим братом" короля шведского и подтвердил, что в случае его смерти, без наследника, место его на русском троне займет его "старший брат" - король шведов. Трон русский, как известно, достался Федору - старшему из трех сыновей "тишайшего". Бог сыновей Федору не дал, умер он безнаследно, но завещал трон Ивану и Софье. Царевич Петр в том завещании не назывался. Одного не предусмотрели составители русско-шведских договоров - о русском троне пеклась русская церковь. Патриарх Иоаким и Собор приговорили: Иван "скорбен головой", а значит править не может. За этим стояло не только перечеркивание шведских пунктов о престонаследии, но и полная независимость православной Москвы от протестантского Стокгольма. И рядом с Иваном восседает Петр. Когда начались распри между прополяченной Софьей и юным Петром, шведы заняли сторону последнего, заявив, что если с ним случится беда, они войдут в Москву. Петр сам справился с сестрой, а Иван оставался рядом как доказательство - в русском государстве престонаследие не нарушено, все идет, как и договорено со шведами дедом Петра, а Россия остается союзницей шведов против Польши. Петр в письмах навеличивает Карла XI "родным батюшкой", присягнув ему. Когда умер Иван, пришлось еще раз присягнуть. Король шведский расположен к единодержцу русскому и даже помогает ему в ратном деле - сбирается русский царь на Азов, а пушек недостает. Покупают у шведов. Но сверх купленных еще триста стволов получает Петр как подарок Карла XI.
    В третий раз присягнуть шведскому двору Петру было предложено в 1699 году, когда готовился к коронованию совсем молодой Карл XII. Он родился как раз в том году, когда Петра - десятилетнего отрока, подсаживали на трон к Ивану. Правда, ко времени коронования Карла XII русский царь не мог вспоминать без гримас о том, что он "младший брат" короля шведского. Он уже сходил с Великим посольством в Европу и на обратном пути, поспешая на расправу со стрельцами, все же побеседовал душевно с курфюрстом саксонским Фридрихом-Августом. До этой встречи Петр намеревался воевать только за выход в Черное море, уговаривая европейских христиан пойти в новый крестовый поход против басурманской Порты и Крыма. Его давно уже к этому подвигали и мольбы и упреки патриарха Иерусалимского Досифея: "...Мы упросили Бога, чтобы у турок была война с немцами; теперь такое благополучное время - и вы не радеете!.. Смотрите, как смеются над вами татары, горсть людей, а хвалятся, что берут у вас дань, а понеже татары подданные турецкие, то и выходит, что и вы турецкие подданные! Много раз вы хвалились, что хотели сделать то и другое, а все оканчивалось одними словами, а дела не явилось никакого..." Уговорить европейцев на войну со Стамбулом корабельному ученику Петру не удалось. Зато Фридрих-Август быстро уговорил Петра вмешаться в семейную ссору европейских властителей: для изгнания шведов из германских и польских земель требовался союзник, и Фридрих-Август обрел его в лице Петра. Что посулил Петру саксонец - нетрудно догадаться. Русские вернут себе те земли, что в свое время отошли шведам, как цена за преодоление смуты.
    ...Пылкий Карл XII еще твердил среди своих придворных, что ему не страшна вся Европа, "пока за его спиной верный младший брат царь Московский", а Петр уже клюнул на заманушку европейскую и готов в союзе с Данией, Пруссией и прочими вырвать шведскую кость из балтийского горла. Вот почему он отказался присягать Карлу XII, сославшись трусливо на то, что уже присягал три года назад. О союзе с Данией и пруссаками - ни слова.
    Карл XII проворно высадился с десантом на датский берег, одним ударом выбил Копенгаген из войны и уже принялся колошматить полки Августа Саксонского в ливонских землях. И тут до него доносится невероятная весть - Нарва под осадой русского "младшего брата"!
    Осилив приступ благородного шведского бешенства, Карл XII вспомнил: Петр на русском престоле появился вопреки пунктам русско-шведского договора. И поклялся, что он придет в Москву и, приняв православие, лишит Петра шапки Мономаха и державы.
    Трагедия, комедия и ирония - три сестры. Из истории не вычеркнешь давних событий: шведы ратуют за безопасность малолетнего Петра - он через несколько лет объявляет им войну, шведы помогают Петру отвоевать у турок Азов, а через несколько лет шведский король спасается от Петра под рукой султана. Петр, угробив тысячи русских солдат для победы над шведами, вернув балтийские берега Москве, готов все отдать шведам ради того, чтобы избежать плена и заключить мир с Турцией... И как венец всех несуразностей к 1717 году создается ситуация, когда Швеция более не хозяйка на Балтике, загнана в свои земли, но закончить войну с ней миром не удается - не гнется шведская шея!
    Потому и мыкался Петр по европейским дворам и подворьям, ища европейского сочувствия и не находя его. А в некоторых, не главных, на его взгляд, делах, меряя на свой аршин, решался обойтись и без участия европейских хозяев. Но это были мелкие судорожные движения, сродни обретенным в отрочестве конвульсивным подергушкам лица и тела: показались Петру пролив Зунд и пролив Бельты опасными, да накладно пошлину датчанам платить, и дернулась царская мастеровитая рука к лопате - приказал прорыть канал через северные германские земли и получить свой ход в море Северное. Однако германские герцоги не все считали себя обязанными Петру, да и прочие европейские королевские дворы - в первую очередь король Англии, узнав, что русский царь уже согнал солдат на рытье канала, живо воспротивились делам русского преобразователя германских ландшафтов.
    От физических конвульсий Петра избавляла его подтележная наложница - полногрудая Катенька, прижимая трепетавшую царскую головку к своим прибалтийским персям. От конвульсий по проведению канала через север Германии русского царя избавила, вероятно, Франция, поманив его дипломатическим пальчиком на парижскую грудь.
    В Париже, где делалось все, чтобы шведский король не остался без средств к ведению войны, Петр надеялся получить посредничество для выхода из войны с Карлом XII. Но пока петровские дипломаты уламывали герцога Орлеанского, обустраивая предстоящую встречу, царь на некоторое время застрял в Амстердаме и через своих царедворцев - Остермана, Толстого и Шафирова - принялся обихаживать французских дипломатов.
    Поездка в Париж и встреча с малолетним королем вскоре были делом решенным, но Петр не собирался остановиться только на Парижских встречах, он хотел еще и во Флоренцию и спешил удобрить тамошнего правителя. Между делами неотложными в Амстердаме царь отправил вице-губернатору Архангельскому Курбатову указ, чтоб тот, не мешкая, поторопился прислать "двух молодых ребят самоядцев с дурными рожищами и смешняя, летами от 15 до 17, в их платье, которых надо послать в подарок грандуке Флоренскому. И как их сыщите, то немедленно шлите их..." Пока русский царь обдумывал, как удивить торговую Флоренцию самоедскими "шитыми рожами", его вице-канцлер Шафиров, давно нашедший общий язык с амстердамскими торговыми евреями, устроил им встречу с Петром. Расторопные купцы в круглых шапочках наперебой расхваливали свои товары индийские, а также товары из Нового Света, которые они готовы круглый год доставлять в Петербург и Москву в обмен на русские натуральные продукты и меха. При этом торговцы амстердамские намекали на свое давнее знакомство с бургомистром Амстердама Николаем Витзеном, говоря лестным слогом, будто бы он давным-давно советовал им повстречаться с русским царем и попытаться получить торговые договоры прямо из первых рук государевых, коим повинуется такое великое царство, коему и среди европейских трудно равное сыскать...
    Слушая ласково стелящиеся слова, а им особую сердечность придавал перевод Петра Шафирова, царь глядел на толпящихся искателей русского торга и молча вспоминал свое первое визитование Амстердама: "...А не те ли здесь доброжелатели русского купечества, которых навязывал мне мой приятель Витзен?"
    Много их тогда, много терлось вокруг петровской свиты - искателей новых торговых просторов, но царь, не желая попасть впросак с незнакомым народом, и словом круглошапочных не удостоил... А теперь вот Шафиров ласково все обставил.
    Не глядя на своего вице-канцлера, царь спросил его:
    - А не родственны ли они тебе, эти надоедливые люди?
    - Нет, ваше величество. Но люди хорошие... - попытался смягчить недовольный тон Петра вице-канцлер.
    - За чужых так не пекутся. - Петр при этом остро глянул в лицо Шафирову. - Ты скажи мне по совести, они - иудейского закону?
    Шафиров, повинуясь взгляду царя, кивнул покорно.
    - И они все еще готовы вручить мне в руки сто тысяч гульденов?
    Еврейские купцы переглянулись, словно ничего не поняли. Петр подтолкнул Шафирова:
    - Ты ведь был со мной рядом в те дни. Напомни им про их жидовское домогательство до наших торгов еще двадцать лет назад. Я и тогда еще Витцену в конверсации трактовал, что я хотел бы видеть у себя в торговых частях магометан либо язычников, нежели жидов. Они плутуют сплошь да рядом. И потом не будет жидам в моем отечестве ни кровли, ни торговли! И ты им скажи, не следует воровски подкатываться ко мне через моих ближних, ради авантажного альянса!
    Предчувствуя нежданную грозу, Шафиров налился кровью, побурел, потупился и что-то ответил еврейским торговцам, и они уже затоптались уходить, но в петровских глазах заплясал бесенок:
    - Да пусть не спешат. Одного я могу пригласить в мое государство на хорошую должность.
    Шафиров перевел слова царя, и купцы вспыхнули глазами: "Должность при русском царе!!! Кто не мечтает о таком! Кто такое счастье упустит?!"
    Держа деловую мину на лице, Петр растолковал:
    - При моем дворе служит один ваш сродник, некий Ла Коста - португальский выходец. И не смотря, что он жидовин, он занимает весьма важную должность моего советника. Понеже ему в русской земле маклером быть не от чего, то я определил его в шуты. Шут он изрядный, скоро я повышу его в звании. Ла Коста будет королем самоедов и станет управлять "шитыми рожами" при моем дворе, а именовать его надлежит титулярным графом и церемониймейстером увеселений. Когда место его освободится, кто из вас готов ехать шутом в Петербург?
    Амстердамские купцы-евреи выслушали бывшего лавочника московского, а ныне дипломата царского Шафирова, переглянулись и, показывая спины, удалились - профессии никто из них менять не захотел. Шафиров крутнул пальцем у виска, глядя им вслед.
    Над своей шуткой смеялся только царь Петр, да мелко подрагивали над позументом воротника три подбородка Шафирова. Он, насилуя себя, изображал веселый смех, настолько веселый, что и слова не высказать: "Глупые, счастья своего не знают..."
   
    * * *
   
    Дождалась Франция русского царя. Встречали его от самого Кале, и дипломатический пристав при русском царе француз Либау доносил королевскому двору: "Этот маленький двор очень переменчив в настроении, пребывает в вечной нерешительности, и все, от трона до конюшни, невероятно подвержены гневу". Тем не менее, встречали Петра пышно и радушно: напоили и накормили да не знали прямо-таки, на какую кровать гостя спать уложить. Выбрали самую роскошную и знаменитую, ту самую, что сотрясал некогда со своей любовницей мадам Ментенон сам Людовик XIV. Однако же гость все дворцовые покои в Лувре забраковал так же, как и апартаменты в гостинице Ледигьер, а спать расположился в некоей караулке, не изменив своей походной кровати.
    Франция готова была показать себя во всем европейском блеске, но это удавалось не всякий день. Царь иногда ломал дипломатические и парадные порядки, предпочитая визитам к именитым французам разнообразные мастерские, да с учеными в Академии подолгу беседовал. Правда, уважая королевское достоинство, он несколько раз виделся с малолетним Людовиком XV, но вел себя с ним так, как ведет себя искатель любовных утех, пришедший к женщине с ребенком. Заигрывая с малолетним королем, Петр надеялся получить расположение незамужней мамы-Франции. Но мамой-Францией правил суровый регент герцог Орлеанский и ходу ей навстречу российскому соблазнителю не давал. Впустую закончились петровские вожделения в Париже - и в малом, и в великом. Испытал Петр привычное средство - межгосударственный брак, намекнул, дескать, у герцога Орлеанского дочь на выданье, а у него царевич Алексей овдовел... Не состоялся марьяж, герцог воспротивился. Ему больше нравились женихи за Ла Маншем, английские. Подбрасывая на руках малолетку-короля, думал царь о своей младшей дочери - Елизавете. Замолвили сваты придворное словцо, да так на уровне дипломатической молвы и осталось то царское желание.
    Большое сватовство - Францию склоняли к союзу против шведов - и вовсе лопнуло с негромким треском. Тихий аббат Дюбуа не позволил разрывать союз с Англией, и сохранил французское расположение к Карлу XII, заверили русских дипломатов, что французские банкиры будут обеспечивать шведов денежно вплоть до весны будущего года, как и определено было ранее утвержденным договором. Но при этом потребовали от русских диверсии против Германской империи в то время, как только это понадобится Франции. Петр такое требование отмел сразу же, но тогда французы стали кичиться обещанием своих гарантий мира в Северной войне.
    Очень неуважительно отнеслись русские к такому обещанию. Как записал огорченный французский дипломат Тиссе: "Эти господа смеются мне в лицо и отвечают, что вовсе не нуждаются в нас для этой гарантии, что они достаточно сильны для того, чтобы самим гарантировать себе то, что будет представлено им северным миром".
    Перед расставанием обе стороны уверили друг друга в том, что будут добиваться "генеральной тишины в Европе".
    Прежде чем распрощаться с ласкоречивыми французами, с веселым Парижем, которому Петр предрек скорое вымирание от смрада, русский царь раздал королевским придворным свои портреты в бриллиантовых оправах, золотые и серебряные медали, на коих были выбиты главные деяния на его царском пути. Парижане лестно удивлялись щедрости и познаниям русского государя, особенно в Академии наук. Правда, посещая королевскую библиотеку, Петр вяло слушал пояснения академика аббата Биньона, представлявшего ему первые тома словаря французского языка. Гордость аббата за свой труд не подтолкнула Петра к мысли о словаре русском, царя более волновал им затеянный "Лексикон вокабулам новым", где нашли место милые иезуитскому уху царскому слова голландские и немецкие. И все же Петр решил отблагодарить аббата Биньона и пообещал прислать ему куриозные рукописные свитки с непонятными и никем не прочитанными письменами. При этом аббат восклицал, откуда такие загадочности письменные у русского государя! Петр, не роясь в закоулках памяти, вспомнил, что писанные золотом грамотки доставлены ему губернатором маловедомой для парижан Сибири, а найдены в кумирнях кочевников на Иртыше. Глаза аббата живо вспыхнули - в библиотеке его величества королевского еще не было манускриптов из таких далеких мест! Все королевские знатоки всех языков мира почтут за великую честь прочитать те загадочные золотые буквы.
    Беседуя с французскими академиками, Петр далеких сибирских мест не забывал. Долгая беседа с географом Де Лилем еще более затянулась, когда царь велел достать карту Каспийского моря, нарисованную Бековичем. Царь предусмотрительно захватил ее с собой, наперед зная, что ни в одной европейской библиотеке, ни в одном европейском своде карт азиатских нет карты, точнее той, которую он развернул перед замершим от восхищения Де Лилем.
    Все европейские атласы, включая и труды пронырливых генуэзцев Портулами Медицио, Пицигани и Каталами, побывавших в песках Срединной Азии в XIV веке, утверждали одно: Джейхун, или Аму-Дарья, впадает в Каспий! Изумленный Де Лиль, не пропустивший в своих трудах по универсальной истории "От создания мира до 1714 года", казалось бы, ни единого географического открытия, не поверил глазам своим и устроил царю Московскому еще одну встречу - на сей раз со своими просвещенными коллегами Витценом и Гомману. Парижские знатоки азиатских водных путей, перелистав груды атласов, утверждали: да, старые карты неверны и не может Аму-Дарья впадать в море, которое называли то Хвалынским, то Гирканским, то Персидским. Знатоков географии поразило то, как стараниями подданных русского государя, клякса Каспийского моря приобрела новые очертания, в истинности которых теперь сомнений вовсе не оставалось.
    Де Лиль настойчиво советовал послать к берегам Каспия новых людей и с приборами обойти все побережье. Петр слушал горячие рассуждения воодушевленного француза о новизне для мировой науки открытий Бековича, но говорить пылкому французу о том, куда и для чего в это время движется со своим отрядом капитан Бекович, не стал. Еще рано было говорить о справедливости старых карт. Аму-Дарья, как и во времена путешествующих генуэзцев, будет впадать в Каспий, и это будет путь в Индию.
   
    * * *
   
    Солнце зависало над устьем Яика и переплавляло в закатную медь все протоки, превращавшиеся по весне в один сплошной залив, который от каспийского мелководья можно было отличить только по макушкам еле колеблемого тальника.
    В Яицком казачьем городке ждали капитана Бековича еще по высокой воде, но вот она давно уже схлынула в море, солнце по вечерам косо высвечивает берега стариц, а царского посланника все нет и нет. Яицкий казак Михайла Белотелкин отдыхал на вросшем в песок старом осокоре, как бы обозначавшем границу его двора со стороны реки. Осокорь лет двадцать назад паводком редкой силы и шалости выметнуло к дому. Высоченная в ту весну шла вода, ее страшились не только мельники, опасаясь за свои колеса и запруды, но и всякий человек, рискнувший поставить свой дом поближе к реке. Осокорина, подмытая водой где-то вверху, обшарпанная льдинами и отшлифованная песчаными бортами реки, лежала теперь в закатном свете искрасна-серебристой прогонистой рыбиной, которой уже не ударить по иловатой воде Яика стреловидной развилкой хвоста. Уже и жена Белотелкина давно приспособилась сушить на обкромсанных ледоходом сучьях-плавниках свои горшки и прочую обиходную утварь. Рядом с осокорем у ног казака за решеткой узкогорлой ивовой корзины вяло и редко похлестывали друг друга хвостами еще живые стерлядки. Белотелкин только что вернулся с протоки Бухарского ерика. Там, на култуке, выделенном казачьим обществом сотне, в которой нес Белотелкин службу, он уговорил сторожа, и тот разрешил ему порыбачить втаях. Гостя ждал казак, и угощать его надо было так, чтоб тот не сомневался, угощается у казака яицкого, дом которого без доброй рыбы и не дом совсем. На осетров не посягал Белотелкин, а вот стерляжье местечко знал и берег, мало кому показывал. Словом, нежился после рыбалки казак, отдыхал, млея в предзакатной истоме, и предвкушал, сейчас приедет его новый товарищ гребенец Вересай, они наварят ухи и будут прямо здесь у осокоря, лежа на потниках, пить хлебное вино и хлебать уху да перебирать радости-горести казацкого житья.
    Не успел Белотелкин и двух рыбин вспороть и обрадоваться икряному стерляжьему нутру, как послышался скорый дробный стук копыт - так в гости не едут, в намет шел конь. В соседних дворах засуетились люди, послышались тревожные короткие крики. Вот и к жилью Белотелкина конник подлетел, крутнулся на месте, поставив коня свечкой, и крикнул:
    - На круг! Скорой ногой! Голова скликает...
    "Так. Попировали, мать их, девка немужатая", - с досадой пробубнил себе под нос Белотелкин, на ходу вспоминая, где он бросил свои сапоги - не лететь же на сбор сотни в рыбацких ременных бахилочках. Только и успел он жене крикнуть:
    - Рыбу в ледник снеси... Да крапивой прокинь, авось я недолго...
    Сотня Белотелкина слетелась к воротам крепости проворнее других, и казачий голова, не дожидаясь, пока остальные сотни сгуртуются в полноте, обсказал коротко, зачем круг крикнули:
    - Каракалпаки отогнали наши табуны. Охрану скараулили и отогнали. Вдогон пойдете. Еще две сотни на подмогу доскачут... Харч довезут...
    В рядах казачьих засомневались:
    - Кто ж их ночью, воров, доспевать будет? Как? Следы по степи с факелами искать?
     - А то вы не знаете об том, что этим ворам ход один - поскорее за Ембу утечь. Ночь потеряем - неделями будем по солонцам рыскать. Давай не мешкай! - распорядился голова, и сотня Белотелкина ушла в степь, держась левее Хивинской дороги.
    Надо было к рассвету выйти на конские выпаса, где держали яицкие казаки свой главный табун да вдобавок к нему нагуливали там жирок перед походом кони прибывших в городок гребенских казаков. Каждый час дорог. Только станет заметен след - ведь не иголка в стогу, а табун! - пойдет погоня за барантачами. Три тыщи лошадей разом и в степи не упрячешь.
    Давно городок яицкий, все чаще называемый Гурьевским, не знавал такого наплыва казачьего народа. Еще весной прибыло из Астрахани пятьсот гребенских казаков, юртовских татар из Ногайской орды сотни две пришло, за ними следом потянулись караваны купеческие, тоже из Астрахани. Там капитан Бекович-Черкасский поторапливал участников будущего похода на Хиву, определив всем место сбора в Гурьевске. И гребенские, и яицкие казаки давно были в готовности. Не было в Гурьеве только самого Бековича. То-то обрушится на него новость - поход в одночасье обезножил, воры коней отогнали...
    Угнан табун был внезапно, но эта внезапность для яицких казаков была приготовлена тщательно и давно. Неспроста наведывались в Гурьев каракалпаки поодиночке, по двое-трое под видом торгашей.
    Царь Петр в Париже перед дипломатами и перед академиками и словом не обмолвился, послал он Бековича с войском на Аму-Дарью и даже далее... Не обмолвился, да однако же тайна европейская над азиатскими песками и солончаками давно летала вольной птахой. Ее поили и кормили у редких и пустынных колодцев судами-пересудами встречные караваны, проходившие хоть и нечасто из Хивы на Астрахань и обратно. И если бы та птица заставала те колодцы безлюдными и не долетали бы с караванной дороги новости до хивинского хана Ширгази - он все равно не находил бы себе покоя. Ветер каспийский мешал покою ханскому - русские собираются устраивать на море астраханском свои крепости, они допытываются у туркменских людей, где лежит древнее русло Аму-Дарьи. Ширгази грозился перевешать всех туркменов за то, что они не только терпят на своем берегу русских солдат, но еще и хлеб от них берут, еще и верблюдов дают им и поступают совсем как шакалы, которых прикормили вкусным куском, дают провожатых, когда русские тычутся по пустынным тропам, будто слепые вараны. Второй год нависала недобрая весть над ханским дворцом. Созвал он беков, все окрестные кочевья позвал на сбор, даже и врагов недавних, каракалпаков, не позабыл, чтобы спросить, как русских будем встречать? И кого встречать - воинов или послов?
    Каракалпаки первыми углядели: растут под Гурьевом табуны казацкие, вдвое и втрое увеличились. Для посольства шесть тысяч коней не готовят... И первыми, не умея ничего иного, как только воровать и отщипывать от степного пирога, дерзнули, отогнали большую часть приготовленных к походу коней. Пусть Бекович пешком в поход отправляется...
    Недолго радовались барантачи[1] своей кочевой удаче. День шли по следу казаки, перескакивая на запасных коней, ночь скоротали и к полудню следующего дня на безветренном горизонте дрогнуло пыльное облачко - такое только большой табун взметнет. Остаток дня и ночь угробили казаки на то, чтобы обойти воров слева и справа и перехватить каракалпаков, не догоняя сзади, а неожиданно встав на пути.
    И как только это удалось, конокрады рассыпались по степи, понимая, что перевес на стороне казаков. Даже и сабли не обнажив, пакостливо оглядываясь, рассеялись, побросав в беде нескольких барантачей. Да и те бы ушли, если бы не оказались затертыми в кипящий табун. Не птица - не выпорхнешь, не взлетишь над ходящими ходуном конскими крупами, когда табун начинают крутить и заворачивать, а ты вдруг оказываешься в середине его.
    Пока со злым хохотом казаки отлавливали в круговерти табуна воров, Белотелкин приметил, среди гребенских казаков мелькает шапка его товарища, вот уже Вересай и вывалил каракалпака из седла и нагайкой его обихаживает, не давая глаз к небу поднять.
    Избитых, с расквашенными лицами, упустивших удачу степных конокрадов свалили в одну кучу, и казаки стали переглядываться. Вересай подъехал к Белотелкину:
    - Ну, ладом их отвалторили... Какая у вас кара ворам?
    - Можно и ту кару назначить, что они нам приговаривают, коли попадемся.
    - В ясыри продать?
    - Можно и продать, а можно и подщетинить да отпустить - другим неповадно будет.
    - У нас на Терьку, мала-дела, такова в адате нету. Как подщетинить?
    - Да пятки надрезать и набить подрез конским сеченым волосом. Пусть в свой улус косолапят,
    - Это ж какая боль!
    - А нашим, коих подщетинивали, не боль? Квиты будем... Да этих надо в Гурьев брать. Глядишь, обменяем на кого из наших. Эй, ребятки! Прячьте ножики! - крикнул Белотелкин, заметив, что, пока он с Вересаем говорил о наказанье, казаки уже изготовились и принялись за привычный степной суд. - Не замай воров. Свезем - на размен сгодятся. Давай к дому правь, заворачивай.   
    Давно примечено, что коня по дороге к дому и понукать не надо, сам к родному торопится. Но и все же тот путь, что в преследовании одолели за два дня, при возвращении отнял почти четыре. Позволили себе казаки и дневки неспешные и ночевали, не торопясь по утру в седло. Степь яицкая еще не была выжжена летним зноем до той неприглядности, когда по ней дрожат, борясь безуспешно с ветром только невызревшие шары перекати-поля. Пока что на солончаковых блюдечках горела бурой побежалостью солянка и между солончаков широко серебрилась полынь вперемешку с редкими кустиками черкеза. Сшибали конские копыта сухие семена отцветших маков - остатки недавнего полыханья краткого степи, когда она бывает неописуемо красна.
    Подстраивая дыхание под шаг коня, сожалел Белотелкин:
    - Жалкую, Вересай. Не увидишь ты здесь красоту майскую - схлынула, погасла.
    - Будто и у нас долины не цветут. Чай, не в пустынях станицы терские, - отвечал Вересай. - И в нашей степе пригодных трав, чего больше. Как по весне хлестнет белотравье! Да и других цветов не счесть, гибель сколько.
    - Цветут у вас долины, да, думаю, не так, как здесь. Я вот как гляжу на степь: в маках она, в тюльпанах, думаю. Вот есть зимний Покров. А весной радуюсь, майский Покров пришел - вся окружная степь горит, и там, куда пойдем по Хивинской дороге, там вся пустынька полыхает. Будто небо перед жесточью жары отдых на любованье дает. Жаль, коротко то любованье... А когда мы там будем, - Белотелкин указал к полудню, - никакой красоты уже не увидим, маки в августе не цветут.
    - Откудова ты знаешь, в августе там будем? Сказывали, раньше... - удивился Вересай.
    - Не раньше, - уверенно сказал Белотелкин. - Ты подумай, маю конец, а выхода не видать. Нету этого князя кабардинского, какого царь над нами возначалил. самое-самое время в пески ходить - апрель. А мы тут каракалпаков по солонцам гоняем. Что он там, князь этот, сидит в Астрахани? Ты его там, чай, видал?
    - Был такой случай. Как раз к нему братовья с Кабарды прибежали.
    - Много их, братовьев у него?
    - Двое. Молодшие. Говорили, выкупил их князь недавно у крымчаков. И в охрану себе взял двадцать кабардинцев да ногайцев полсотни. Никак в разум не могу взять, зачем они ему? Веры он с русскими будто бы одной. Но коли охрана своя - веры нам нету, что ль? Ведет нас в поход, а обережку себе набрал инославную!
    Белотелкин ничего не ответил Вересаю, а просто смолк, но не надолго, и тоже спросил:
     - Я вот тоже не пойму, какая нужда князей кабардинских, да и прочих горцев к нашему русскому двору гонит? Что им дома не княжится? Сидели бы в своих владеньях. Нет, к русскому рубежу жмутся.
    - А оттого и жмутся, что нет им покою в своих землях. Не хозяева они себе. Казаки терские ихних узденей не трогают, пока абреки не напакостят. От нас ихним князьям, мало дела, беды нет. Им от турок да от крымчаков беда! Да и не всем сподряд. Те, кому Магомет пророком, те с турком скоро дотуркаются - у них одна вера. Те нас паче всех задирают. А вот христианские горцы дрожат, как бы их турок снова не подмял да жен их к себе в гарем не поволок. Да и князья у них - один другова спехивает с владенья. Ох! какая там вражда, знал бы ты! Кто у горцев по разным злым случаям оказывался, рассказывали, как идет турок на христиан-горцев, так кое-кто из них вскачь несется к мулле и в ноги падает - прими в магометанскую веру...
    - Обрезанцами становятся! - воскликнул Белотелкин.
    - Жить охота - вот и обрезают женилку.
    - Тьфу ты! Срамота, какая попускается. Что, и этот, Бекович, из обрезанцев?
    - Нет. Сказывали, его малолетним к Москве взяли. Под турком он не был. Правда, говорил кто-то, будто всю их семью захабарили в полон татаровья крымские. А когда Азов брали, еще при Голицыне, тогда и прибился к нашим шалашам малец, князем кабарадинским сказался. Ну, мала дела, кто-то из наших показаковал и словчил - продал княженка Голицыну. Так он и попал в Москву, там и вырос. А теперь при царе Петре вопче в силу вошел, выкупил братовьев. Эт токмо нашего брата никто выкупать не торопится. Мало ли наших русских в горах черкесских по ямам томится?!
    - Что ямы черкесские! Дойдем до Хивы, увидишь, как на рабий торг русских выводят. Людей торговых послушаешь, так там не одна тыща нашего народу в неволе. Людей, как коней, воруют да продают.
    - Купцов, поди-ка, не трогают.
    - Э! брат. Не трогают! Ты думаешь, от неча делать наш атаман Нечай на Хиву яицкие станицы подымал. Тут был круговой приговор, как только дошла весть до сих мест, что хан хивинский Абул-газы астраханца Кондратова со всей караванной прислугой побросал в зинданы, а товар купеческий на себя побрал воровски. Разом яицкие на кругу крикнули: "Хиву разорим!"
    - Так то невдавне было? - спросил Вересай, ничего не ведавший о гурьевских делах.
    - Поболе пятидесяти годов миновало.
    - Добыли Хиву?
    - Перессорились в песках. Попал какой-то караванишко раньше Хивы - взяли его да не поделили. И захлебнулись в песках...
    Разговор о Хиве, о предстоящем походе не раз возобновлялся между прочих дорожных бесед, которые сами собой прерываются, сменяясь долгой молчаливой скачкой, а потом снова возникают, как роздых, и тогда коня переводят на легкую трусцу, а потом и на спокойный шаг. Так и Белотелкин не гнал разговора, знал, много еще будет переговорено, когда соберется весь отряд и выйдет на Хивинскую дорогу. И все же Вересай по неясной тревоге, засевшей в нем, видно, еще в Терках, в его родной станице Червленой, когда он получил известие и приказ о выступлении в Астрахань, а потом и в Гурьев-городок, волей-неволей склонял Белотелкина к разговору о том, что их ожидает в полуденной стороне.
    Уже когда они вернулись в Гурьевск, оставив табуны на ближних к городку займищах, и довольно шумно бражничали в доме казака, вызволенного из недавнего краткого каракалпакского плена, подпивший Вересай дал выход томившему его вопросу:
    - А зачем поход на Хиву затеяли? Зачем? Кто мне толк даст?
    Примолкло застолье.
    Белотелкин не сразу нашелся, но все же сказал:
     - Теперича не говорят, зачем. Так раньше было, на поход охотников скликали, и некоторые шли доброволь. Было, сходили, добыли, подуванили. А ноне - указ! Как определит царев командир, так и выступай. Тут две воли: или голый ходи, или без рубахи.
    - Да вот сходил я в Астрахани с одним царевым командиром. Кожин его называют. В порутчиках служит. Так каково же он люто злобился на капитана Бековича! Кричал, куда ты гонишь людей? На погибель верную! Сгинете в песках не за щепоть тютюну... - Вересай пьяно уронил голову на кулаки, потом метнул кверху неприбранный чуб и показал пальцем куда-то в сторону степи. - Ты ж сам говорил про Нечая, захлебнулись его казаки в песках, спеклись. А то ж на Хиву метили...
    - Э-э-э! Нет, - возразил самый старый из застольников. - Не мог Нечай спекчись в песках. Нечаевские охотники не песками шли. Ходили они морем, а потом старой Аму-рекой подымались к Хиве, да нету уж того ходу - озбеки засыпали тот ход.
    - Видно, перепил старый, - рассудительно возразил кто-то в сутеми низкого казачьего жилища, набитого хмельным народом. - Не ходил Нечай ни морем, не рекой. То он известие давнее из похода вывез, будто реку Аму от Хазарского моря отвратили озбекские ханы. Опасение у них, вишь, каждогодное было - казаки с Дона по той реке Хиву грабить повадились...
    И пошла перепалка между гулявших яицких казаков, как ходил на Хиву Нечай: морем или сушей? Она неизвестно, чем бы кончилась, не раздайся голос Белотелкина:
    - Вы тут хоть чубы друг другу вырвите - не доспоритесь. Был не был Нечай на Аму-реке, дело миновало. А коли спросил ты, Вересай, зачем на Хиву, то я тебе отвечу. Пойдем крепость в песках ставить. И место ее уже лазутчики бековичевы определили. Как раз в тех урочищах, где река Аму старым током шла.
    Ошарашенно примолкли спорщики, но всего на миг, чтобы заорать наперебой и запальчиво:
    - Ты откуль знаешь?
    - Брехня все!
    - Придумки чьи-то, старый ток...
    - Кто тебе, сотник, такое сморозил?
    Белотелкин перекрыл гомон, почти крикнув:
    - Да Бекович сам и сказывал.
    - Бекович твой - он уж и в Гурьеве, что ль?
    - Вы какой день пьете, забубенные, - без упрека сказал сотник.
    - Уж третий день, как Бекович здесь. Морем пришел. Драгуны с ним. Пушки. Совсем немного, совсем ничаво вам гулять осталось. Скоро по седлам...
    Вопреки обещаниям Белотелкина, отряд Бековича не вдруг выступил из Гурьева. И еще не один день, не одну неделю прощально куражились казаки, гуртуясь по своим подворкам и вокруг царевых кружал и кабаков, как будто хотели вдосталь напиться, на весь долгий путь налиться хмелем, не имея надежды утолить грешное желание в пустынных просторах.
   
    * * *
    
    Бекович не внимал нетерпению казацкому, не лишенному резона - более ста лет казаки на Яике. Уж больно кручинно ходил он по Гурьеву, особенно после того, как почти вслед за ним вошли в устье Яика две небольшие лодки - пришло недоброе известие с мыса Тюб-Караган. А с крепостью на Тюб-Карагане морем переведались посланцы от фон Вердена. Вовсе худые дела в Красных водах - от гнилой воды перемерло уже почти пять сотен солдат и еще мрут... И в Тюб-Карагане тоже мертвых считали - за четвертую сотню. Было от чего посмурнеть Бековичу.
    Мало кто знал в Гурьеве, что гнетет его еще какая-то никому не известная боль. Но о ней помалкивали и братья его и прибывшие драгуны, хотя они-то знали, что стряслось с кабардинцем и с его ближними при выходе из устья Волги на каспийское мелководье.
    Накануне Троицына дня понеслась по городку казацкому от двора ко двору новость: пойдут казаки не на Хиву, а в море Хазарское, в новые крепости, вместо перемерших солдат стоять. Переполох не успел обнять городка, как другая новость успокоила казацкие дворы: не все казаки пойдут на морской берег. Распорядился господин капитан всего-то одну сотню туда отправить, полсотни - в Тюб-Караган, полсотни - на Красноводский мыс. Провожали ту сотню на лодках жалостно - дурная слава о каспийском береге, где крепости, уже вселилась в души, и ничем ее невозможно было искоренить.
    Бекович провел смотр своему войску и собрал совет. Все бы ничего, люди готовы к походу, да мало их! Чуть более двух тысяч воинского званья, остальные - купеческие, караванные люди. Капитан вынес на совете свое решение: людей взять у Аюки-хана. Казачьи командиры отговаривали Бековича от пустой затеи.
    - Не знаешь ты, князь, Аюку, - говорил гурьевский атаман. - Не даст он людей, отговорится, как лиса, выскользнет.
    - Как же не знаю! - ярился Бекович. - Он сам ко мне гонцов слал, просил моих драгун супротив кубанских татар. Знаю я Аюку, бывал у него в Черном Яру, еще когда царское величество приказал Аюке выступить на Кубан в защиту черкесов.
    - Ну и дал ты ему солдат против кубанцев? - усмехнулся атаман Бородин.
    - У меня указ царского величества не кубанцев к покорности приводить, а хана Хивинского к тому склонять. Для чего мне своих солдат Аюке давать? У него в улусах людей довольно.
    - Тем паче, не шли к Аюке листа своего. Не даст он оружных людей, поелику обиды умеет долго хранить. Ты ж ему не помог. Да и подумай, как же он пошлет своих людей на Хиву, ежели он давно желает чрез земли хивинские засылать в Малые Бухары к контайше Рабтаню своих посланцев. Аюке с ханом Ширгазием в миру жить желательно, - вывел атаман Бородин.
    - Аюка нашему государю присягу давал! - с досадой воскликнул Бекович.
    - Да нагляделись мы здесь на степные клятвы-божитвы. Видели, как они свои стрелы при даче шерти[2] целуют. Он сегодня шерть дает, а отвернулся и стыд под каблук, совесть под подошву!
    Загалдели казаки.
    - Какой каблук? Нету у калмыцкого сапога и каблука, некуда стыд прятать.
    - И совести ровно столько - под подошвой спрячется...
    Бекович оглянулся на своего главного советчика, на князя Заманова.
    - Как решим, Заман-бек? - почему-то вспомнил он прежнее имя новокрещенца из Гиляни.
    - Надо послать человека с письмом, - ответил знаток каспийских берегов, земель закаспийских и персидских.
    Послали. И застряли в Гурьеве еще на две недели. Аюка встретил посланного к нему астраханского дворянина Мартемьянова учтиво, хорошо угощал и знал с первого слова, зачем прибыл нарочный от Бековича, но с ответом тянул, дескать, послал гонца в улусы собирать всадников, и все застольничал да пировал с астраханцем. А между тем аюкин гонец до белых лохмотьев пены гнал коня к туркменцу Султан Дорже с тайным указом. На третий день Аюка проводил Мартемьянова в кочевье к тому же туркменцу, напутствуя, у Султан Доржи батыров много, он даст всадников столько, сколько Бекович просит.
    Аюка, конечно же, помнил тот случай, когда он, имея на то разрешение царя Петра, тихое и негласное, намеревался отомстить кубанским татарам за давние родовые обиды. Но сделать это он хотел, послав против них солдат Бековича. И он помнил отказ кабардинского князя. Но не эта, совсем недавняя обида владела им. Аюка-хан был правнуком Хо-Урлюка, приведшего род торгоутов из глубин Азии на ее окраину - на Волгу. Хо-Урлюк, джунгарская гроза для всех мелких князьков, кочевавших в Великой степи и деливших неделимое - власть, посягал и на предкавказские земли и не единожды набегами появлялся и на Кубани, и за Терек хаживал еще в те времена, когда там гребенских казаков и в помине не было. То был век семнадцатый. Шла кровавая сеча кочевого ламаистского колена с кочевыми коленами мусульманскими. И случалось, возвращался Хо-Урлюк на Волгу с победой - были и рабы, и дань дорогая. Но так длилось до тех пор, пока не встали на том берегу Терека против джунгар кабардинцы в союзе с соседями. В очередной набег за Терек с Хо-Урлюком переходило десять тысяч всадников и среди них три сына ахалакчи-тайши, главнейшего. Живыми, спасаясь от кабардинских сабель, на Волгу возвратилось только полторы тысячи. На том берегу Терека остался ждать вознесения на небо хищными птицами труп ахалакчи-тайши, и его сыновья там с жизнью расстались.
    Аюка хранил родовой обет - отомстить врагам. Но напрямую кабардинцу Бековичу он мстить не мог - присяга русскому царю, как ярмо на шее буйвола, мешала повернуть голову. А потому, как только Мартемьянов отыскал в степи туркменского подданного Аюки и потребовал воинов для похода, он тут же получил благовидный отказ: весь род салыр откочевал к Мангышлаку, там на туркмен напали каракалпаки.
    Мартемьянов скорым галопом вернулся в ургу Аюки-хана и снова потребовал всадников. Тайша калмыцкий невозмутимо развел руками и сослался на то, что его батыры ушли защищать северные улусы от башкирского набега и послать Бековичу большой помощи он не в силах. Но верного своего подданного, самого преданного туркмена, он приготовил. Ему цены нет!
    Едва Мартемьянов отъехал к Гурьеву-городку, как из белого дворцового шатра Аюки-хана полетел гонец в Астрахань. В письме к поручику Кожину калмыцкий хан сообщал, что Бековича под Хивой ждет беда, сам Ширгази знает, зачем идут русские, - послы с пушками не ходят...
    Высоко, как сокол степной, летал над Волгой и Аралом Аюка-хан и все, что творится в великой прикаспийской степи, видел и знал, даже о распрях между Кожиным и Бековичем ведал Аюка-хан. Он повиновался присяге, прислал Бековичу десять всадников, но без копья и сабли. Привел их человек, бывавший в Хиве, широколицый и улыбчивый Манглай. Казалось, его радости, не исчезающей с лица, хватит на весь отряд Бековича.
    Капитан слабо утешился. Еще один проводник в трудной дороге не помешает, хотя были и караванные, кроме туркмена Ходжи-Непеса и другие люди, знавшие хивинский путь, и хивинский торговец Шилла Узбек вместе с отрядом возвращался домой. Манглая Бекович принял как лишний козырь для хана Ширгази - посольство Аюка-хан шлет на Хиву во главе с Манглаем. Стало быть, теперь два посольства пойдет: его, бековичево, и калмыцкое.
    - Поголовщину когда сыграем? - угрюмо спросил гурьевский атаман Бородин капитана Бековича, когда казацкий городок уже истомился и изнемогал от затянувшихся проводов.
    - Завтра и сыграем, - ответил капитан. - Теперь все в сборе.
    Бековичу накануне выхода было недосуг, и он даже не вслушался в разговор Ходжи-Непеса и посланника аюкиного.
    - Бу ким?[3] - поприветствовал туркмен Манглая.
    - Салыр, - ответил тот.
    Ходжа-Непес никак не выразил своего сомнения насчет принадлежности Манглая к одному из прикаспийских туркменских родов, только кивнул молча и, вопреки родовому обычаю гостеприимства, не позвал Манглая к себе в гости. Главный начинатель похода - Ходжа-Непес был опытным скитальцем пустынных дорог и не поспешил сообщить князю Бековичу ничего о том, что одежда аюкиного посла ни одной ниткой не похожа на ту, что носят салыры.
    Уже к вечеру, когда обсуждались подробности выступления огромного каравана, появление Манглая вызвало неожиданные поправки в планах Бековича. Манглай замахал руками, когда узнал, что караван пойдет по старой Хивинской дороге, и принялся уверять князя, что знает иную. На старой дороге нет столько воды и корма, чтобы их хватило на такой большой караван. Бекович выслушал его доводы и согласился. Никто из офицеров в отряде не возразил ему. Коли определен караван-баши, то ему и лучше знать дорогу.
   
    * * *
   
    Первая неделя в степи за Яиком не принесла каких-то неожиданностей, тысяченожка каравана медленно ползла от колодца к колодцу. И того, что накапливалось в степных источниках, хватало только для ее головы, а следом идущий обоз и купеческая часть каравана принимались рыть перед ночлегом новые ямы и тягостно ждать, когда же наполнится водой хотя бы донышко скудного копанца.[4] Бекович уже наслушался ахов и охов караван-баши Манглая: "Вах! Вах! Дамла! Дамла чешме!"[5] И после недельного приноравливания к маловодице, к горькой воде степных колодцев, как только завиднелась низкая долина Эмбы, Бекович объявил двухдневный отдых. Ходжа-Непес уверял его: дальше пойдет настоящая пустыня, будет еще хуже, там от еспе,[6] который покидаешь утром до вечернего еспе, ровно один верблюжий переход. Поэтому надо запастись водой хотя бы на первые дни...
    Да где ж ее напасешься, когда, кроме людского скопления, есть еще огромный табун лошадей! Он шел не по нитке старой Хивинской дороги, на которую вывел караван Манглай за Эмбой, а бесформенной широкой волной, чтобы последним в караване не доставался только размятый копытами глинистый пухляк, а хотя бы тщедушное полынное редкотравье доставалось замыкающим караван. Лошади выбивались из сил, не столько от бескормицы, сколько от безводья. Сразу за Эмбой в небе над обозом заходили кругами стервятники. Вначале редкие и мелкие, они с каждым утром появлялись раньше солнца, все более многочисленные и прожорливые. Им уже не нужно было, сжимаясь камнем, обрушиваться с неба на ящерку или черепаху. Роскошным угощением лежали там и сям вдоль пути караванного вздувшиеся трупы лошадей. Ночью шакалы довершали дело стервятников. Кости безвинных коней, как первая жертвенная дань пустыне, забелели вдоль Хивинской дороги.
    Через полмесяца пути в караване гордо держали голову только верблюды. Правда, и караван-баши тоже голову в плечи не втягивал, не свешивал ее в полуденной дреме на грудь, как большая часть казаков и драгун, но чем ближе подходил отряд к Аралу, тем меньше улыбался Манглай и все пристальней всматривался вперед, словно ожидая чего-то. И вот когда разорванный на клочья караван одолел ровную, как стол, глинистую плоскотину Устюрта, когда стали нет-нет да и встречаться редкие ложбины, западинки и невеликие овражки, уходящие широким разлогом в марево, висевшее над неслышным морем, Манглай снова оживился и с веселым взглядом прокричал Бековичу, что теперь двигаться надо только на юг. Рукояткой плетки он указывал в зной, нависший над каменистой пустыней, и клекотал:
    - Гунорта! Гунорта![7]
    На привалах казаки повадились исчезать в оврагах, заросших по днищам мелколистым шиповником, колючкой, а кое-где и худосочной ежевикой. Там они и вонзали свои лопаты - эта ягода на сухом месте не живет! И приносили довольно сносную водицу, посасывали ее через наброшенные тряпки и блаженствовали короткий час.
    Повеселее зашевелился караван, стали пошучивать мужички друг над другом:
    - Что ты к логушку прилип губой? Будто год не целовался. Ты, чай, жбанчик с бабой перепутал.
    Заныривали караванщики в овражки, даже рискуя отстать от отряда. Их не остановил даже случай, когда из овражных зарослей астрагала пулей вылетел маленький лупоглазый казачок из терских и завопил, вертясь:
    - Ой! Что будет? Помру, видно, - змея. Змея тепнула в руку-у-у...
    Отсосали кровь из места укуса, присыпали золой, успокоили страдальца, и все вернулось к мерному колыханию людских спин и конских крупов.
    Но, как ужаленный змеей, завертелся Бекович у колодца Чилдан, когда наутро в лагере не оказалось караван-баши Манглая. Пропали калмыцкие послы - следа не оставили. Драгуны обшарили весь обоз - ни Манглая, ни с ним прибывших туркмен. Окрестность обскакали  - пусто! Потеряли полдня, надеясь слабенько, может, отлучился куда проводник?
    Не дождались, не нашли, и тогда Бекович велел Ходже-Непесу ехать рядом с ним и никуда ни на шаг не отлучаться. Ходжа-Непес, видя такое доверие и гордясь им, наконец решился поделиться с князем своими сомнениями насчет Манглая.
    - Он говорил мне, он из рода салыр. Я не верю.
    - Какая разница, из какого он рода! - зло отозвался Бекович, не глядя на нового караван-баши.
    - Он сказал, салыр! Это мой род. Наших у Аюки много, но Манглай - не салыр. У него одежда другого рода.
    - Какого же? - вяло спросил князь.
    - Такие халаты, как у него, шьют только в Хиве туркмены рода алили. Он из хивинских туркмен.
    - Но он же холоп Аюки!
    - У Аюки много туркмен, два рода: салыр и човдур. Они ему платят харадж.[8] Но род алили ничего не платит Аюке.
    - Кому ж платит?
    - Ширгази-хану. Хивинские ханы давно заставили туркменских беков платить хорадж. Первый - Абул-Гази заставил, когда правил Ховаризмом.
    - Когда жил Абул-Гази? - невольно втянулся в разговор Бекович.
    Туркмен что-то посчитал в уме и выбросил семь пальцев.
    - Семь раз по десять, столько наврузов прошло. Абул-Гази долго бегал от людей кызылбаш-хана. Он десять лет был аманатом в Хорасане. Прятался от людей шаха даже на Мангышлаке. А потом сумел захватить Хорезм и стать ханом. Тогда он хорошо заплатил туркменам за то, что они его выручили, спасли от аркана кызылбашского. Он собрал к себе на угощенье много наших батыров. И Дин-Мухаммеда, и Гулам-бахадура позвал, и Урус-онбеги не забыл... И с ними людей их ближних позвал. Хороший той[9] он устроил. Все на том празднике без головы остались. Вырезал беков наших, принялся за простой народ. Вырезал две тысячи туркменов, а все наши кочевья разграбил. С тех пор харадж Хиве платят и Мерв, и Атрек, и Азак, и Теджен.
    Бекович невольно сравнивал: вот Абул-Гази позвал на пир две тысячи туркмен и своих же единоверцев лишил головы. А он, князь Бекович-Черкасский, не обиженный русским царем, подданный его величества Петра Алексеевича, посол к Великому Моголу, идет незваным гостем к нынешнему хивинскому хану и ведет почти две тысячи войска. Каков же будет ныне пир у Ширгази-хана, когда караван придет в Хиву?
    Не ведая ответа на свой вопрос, наблюдал Бекович, как кружат и кружат над его отрядом стервятники, ждут терпеливо поживы и стремглав падают туда, где тянется хвост каравана.
    Пора было подумать о способе извещения хана. Недалек день, когда они встретятся с ним. Бекович собрал на совет всех офицеров и казачью старшину.
    - Ходжа-Непес говорит, нам осталось два перехода до спуска Албугир. Дальше дорога пойдет вдоль реки Аму. Пока наши известят хана Ширгази о посольстве, надлежит точно найти и определить то место, где ставить крепость, где вести канал к старому руслу. Понеже мы в сих краях все новики, то как выйдем в долину Аму, доезды казачьи пошлем, надо искать то место, где узбеки перегородили реку. По скаскам туркменским, место сие лежит близ урочища Карагач. Там суходол ближе всего к нынешнему руслу Аму-Дарьи.
    Казачьи командиры поняли, им придется рыскать в пустыне, и гурьевский походный атаман спросил:
    - Нет ли иного какого хода? Ну, хивинцев порасспросить...
    - А согласятся ли они показать? - с видимым превосходством, свысока спросил, как бы отмахиваясь, князь Заманов.
    - Искать будет весь отряд, кроме охраны казны и провизиона, - заключил Бекович.
    Майоры Франкенберг и Пальчиков только переглянулись молча и развели руками: "Да ведь наше дело - пушки. Мы здесь ни при чем..." Вслух капитану Бековичу никто не возразил. Франкенберг позволил себе только об одном напомнить:
    - Обоз на марше весьма растянулся. Он может быть разбит и захвачен в любую минуту. Надо стянуть колонну - на случай обороны.
    Бекович возразил быстро:
    - Здесь иные маневры, нежели у европейцев. И никто на нас нападать не собирается...
     Через два дня отряд сполз пологой дорогой с опостылевшего плато Устюрт и остановился на привал у колодца Яргызу. Вздохнули караванщики, скоро вдоль реки пойдет дорога. Пора, пора и соль с тела смыть - рубахи коростой подернулись. И в тот же день с сотней казаков в Хиву выехал дворянин Кереитов, чтобы доставить Ширгази письмо и подарки.
   
    * * *
   
    Наблюдая как бы со стороны за движением скопища людей и телег, которое с трудом влачило себя самое по пыли, Михайло Белотелкин пытался понять, кто и для чего в этом походе. Ну, купцы и их прислуга, эти сами по себе, эти уйдут на хивинский торг. Вон в середине растянувшегося каравана идут юртовские татары Булат Мурзы, эти казну охраняют и еще какое-то, никому не известное добро на повозках, обтянутых парусиной. Выходит, честнее юртовских татар в обозе людей нет, коли им казна доверена? Чудно определил кабардинский князь... Особняком же и всегда при своем скарбе идет более сотни мастеровых, кто-то из них назывался кузнецом, кто плотником, есть даже некие плавильщики и мастера по рудным делам. Гребенцы - ясно, для обережи всего каравана, как и яицкие казаки. Гребенцы на особь ото всех держатся, даже кашевары у них ни с кем не ладят, гонят всех от своих котлов, покрикивают: "Отойдите, мирские! Не лезьте к людям старой веры..." А более всех гонят татар: "Ступай прочь, ступай стороной, морда нагайская!"
    Драгунская часть каравана тоже отдельной сплоткой идет, и ей поход достается тяжельше всех. Большинство драгун - пленные, служили шведскому королю. Говорят, что они из немцев да из поляков, и в русскую службу поверстались не от хорошей жизни - за кусок хлеба. Все они, как один, похожи на рыбу, выброшенную на берег, рты разинуты с утра, будто воздуху им в этой необъятности мало. Ну, казаки - и гребенцы родные, и яицкие - стать знакомая. Для них тащиться, не обгоняя верблюдов - мучение. Давно бы ушли, да куда? Никто не знает, где станет весь этот разношерстный караван, коему предстоит закладывать какую-то крепость. Ясно, что лопаты в телегах везут не для того, чтобы копать огород хивинскому хану... Но есть слушок среди караванщиков, что отряд идет не только для того, чтобы ставить крепость. Есть будто бы некое особливое дело, будто бы пойдут люди вверх по Аму-Дарье дальше Хивы... - А для какого прибытку? Недоумение о цели похода, мучившее гурьевского сотника, разрешилось в один из дней, когда подошла ему очередь идти со своими казаками в ертаульный[10] доезд.
    Вместе с Белотелкиным выехало несколько слуг Бековича во главе с касимовским татарином Абрехманом: палатку хозяину приготовить, колодец выкопать, ужин сварганить. Проворная княжеская челядь скоро справилась со своим делом, и на берегу небольшой застойной старицы казаки вместе с людьми Абрехмана дожидались, пока подойдет основной караван.
    Белотелкин и сказал тогда, как бы между прочим:
    - Наехали ныне на городок - весь мертвый. Ни души!
    - Далеко? - резко спросил Абрехман.
    - Да с версту и в стороне от дороги.
    - Айда посмотрим! - загорелся касимовец. - Завтра князь не отпустит.
    Не очень охотно, но согласился Белотелкин, и они вдвоем, подседлав коней, неспешной рысью вышли к пологой лощине, уходившей на закат. На правом крыле впадины, полузасыпанные песком, стояли низенькие глиняные строения с полуобвалившимися куполами.
    - Давай войдем да посмотрим, коли хочешь, - не раздумывая предложил Белотелкин.
    Абрехман, чем-то взволнованный, соскочил с лошади и отвечал уже на ходу:
    - Нельзя тебе ходить здесь. Ты - немеджи![11] Ты крещеный. Тут мусульманину можно, тут мои предки, - с этими словами он приблизился к одному из строений, разостлал перед собой какой-то лоскут и, оборотясь лицом к востоку, поднял перед собой руки ладонями вверх.
    Тихий предзакатный час владел пустыней, еще не зашевелилась вся ночная нечисть, не слышно было ни шакальего хохота, ни загадочных вскриков незнакомых птиц, только несколько змей, неслышно струясь, выползли из провала в глиняной стене и замерли, приподняв головки к закату и нежась в ожидании ночной благодати. Их не беспокоило появление человека, поднявшего ладони к небу и замершего ненадолго. Он, огладив лицо ладонями, вдруг уткнулся лбом в плат, а потом проделал то же самое много раз. Он поднимал ладони к небу, будто принимал в них остаток дня и что-то шептал в сторону восхода солнца. Змеи, будто бы совершая свой древнейший ритуал, неподвижно смотрели на солнце, готовое закатиться. Свет предвечерний, предзакатный обрисовал такую плоскую и безликую днем местность, плавные скаты песчаных подков, обрезанные гребнем барханов и редкие кусты между ними, потемневшие сухие промоины на дне ложбины, и среди всего этого безмолвия стоял Белотелкин и смотрел, как истово бьет поклоны касимовец, так горячо рванувшийся увидеть мертвый городок.
    Откуда-то из-за дальних крайних строений, почти совсем засыпанных нашествием песка, с тяжелым хлопаньем крыльев взлетел орел-могильник и неслышно понес свой черный силуэт в воздухе, осязаемо плотно насыщенном золото-закатной пылью.
    Абрехман вернулся к Белотелкину и, как бы благодаря его за то, что он не докучает расспросами, сказал:
    - Спасибо тебе, Михайла. Ты привел меня на мазарчалык.[12] - И добавил: - Тут живут предки.
    - Да твоя ли родня здесь? - удивился Белотелкин.
    - Кто знает, - будто вопрошая окрестную пространность песка и мертвой глины, ответил Абрехман. - Ты не удивляйся, о чем тебе расскажу. Я выполнил то, что велел мне отец. Мы с князем были в Москве, и я ездил к отцу. Я тогда знал, куда князь Бекович пойдет из Астрахани. Отец велел у первых же мазаров стать на молитву - там наши предки.
    - Какие предки? Ты ведь сам толкуешь, что ты из подмосковных татар, из касимовских.
    - Э-э-э! дорогой... Наши пути только аллах знает. В семье нашей знают свой род до десятого колена, мой дед знает, мой отец знает. Я знаю. Отец знает, наш предок касимовский ходил на Астархан со стрельцами, был в походе с русским царем. Из Астрахана привез невесту, купил ее. Так можно - она была пленница. Потом невеста рассказала ему, откуда она родом. Ее родина - Ургенч. Она знала свой род, это род кипчак. Отец сказал, половина нашего рода - здесь.
    - Мы же не пришли еще в этот твой Ургенч!
    - Отец сказал, воля его. Я спрашивал купцов, хивинские купцы, они говорили, их крайние городки - рабаты, когда-то были очень многолюдны и стояли на границах Ховаризма. Теперь от городов остались одни мазары.
    Какое-то время они ехали молча, кони шли шагом, и было слышно только мягкое мерное шуршание песка под копытами. Потом Белотелкин спросил:
    - Как же ты у князя Бековича оказался?
    - Он взял меня совсем мальцом. Царь подарил ему касимовские деревни под Москвой. И нас всех подарил. Тогда князь и взял меня. Вырос я рядом с ним.
    - И на море, на Каспий, с ним ходил?
    При этих словах Абрехман нахмурился, сник и, похоже было, что он борется с собой, чтобы не увидел Белотелкин слезы. Одолел себя и договорил:
    - Если бы я был рядом с ними, с детьми княжескими, когда провожали его в Гурьев, я бы спас их.
    - А что приключилось?
    - Все, кто был в лодке - жена, дети, все погибли. В Астрахан шли. Отца выходили проводить. Буря была. Все погибли.
    Белотелкин перекрестился, и они ехали молча, не понукая коней.
    Михайла вспомнил кручинный вид Бековича, прибывшего в Гурьев. Ему теперь была понятна отрешенность в лице князя, возникшая вдруг, без видимой причины, и Белотелкин не понимал, окуда она, не было как будто внешних поводов горевать... А теперь, узнавши всю скрытую беду, удивился княжеской сдержанности. Значит, было что-то такое в Бековиче, что заставляло его преодолеть свое кровное. Помедлив, Белотелкин спросил:
    - Абрехман, ты неотлучно при князе. Скажи мне, зачем столько людей идет в Хиву? Ты, чай, знаешь, зачем?
    Татарин посмотрел на Михайлу долгим взглядом, развернул коня так, что они оказались с Белотелкиным лицом к лицу, и приложил руку к сердцу.
    - Ты помог мне исполнить отцовскую волю. Тебе скажу, зачем. Только поклянись, что никому не проговоришься...
    Белотелкин давно знал и был уверен, что в разговорах с иноверцами не надо выставлять свою веру, свое христианство как главный довод, и потому нашел то, что над верой и что всех роднит.
    - Я ведь не из воздуха взялся. И у меня есть мать и отец. Клянусь отцом и матерью...
    И Абрехман сказал ему:
    - Придем в Хиву, часть людей пойдет в Эркет искать золото, а другая часть каравана пойдет дальше.
    - Куда?
    - В Индию.
    - Куда-куда!? - воскликнул казак, невольно хватаясь за шапку.
    - В Индию.
    Ошарашенный, Белотелкин замолк. Слишком много новостей сразу обрушилось на его голову. Он даже не спросил, где это Эркет. Опомнился он только при виде лагеря. Караван уже подтянулся, над кострами взлетало и гасло золото огня, еще не смея соперничать с тем золотом, что покрыло весь западный окоем пустыни.
   
    * * *
   
    Посланных Бековичем астраханцев Кереитова и Волкова хан Ширгази принял без высоких почестей, к себе допустил не сразу, но ни сам Кереитов, ни казаки, его сопровождавшие, не почувствовали какой-либо враждебности. И жилье им отвели, правда, на окраине города, и стол накрыли, и даже подарками некоторыми обрадовали. Князю Бековичу были посланы подарки более щедрые: и конь ахалтекинский, и кафтан бархатный. Все говорило о том, что Хива готова встретить русское посольство вполне благосклонно.
    И конь, и кафтан были доставлены Бековичу, когда его отряд уже спустился с плоскогорья и тащился по изрезанной мелкими озерами и старицами приустьевой аму-дарьинской равнине. Не раз приходилось каравану пересекать полузасыпанные песком каналы и заросшие колючкой промоины, напоминавшие, что здесь властвовала не только природа. В стороне от иссохших водотоков стояли развалины мелких городков, и там и сям виднелись кладбища. Изможденными скелетами стояли одинокие мертвые тополевины, подтверждая, что здесь когда-то была иная жизнь.
    Бекович за все время, проведенное в пути, редко разговаривал с хивинским посланником в Астрахань. Шилла Узбек показался ему человеком скрытным, чуждым. Но теперь, пресытившись монотонными речами Ходжа-Непеса о том, как была богата эта туркменская земля, какие караваны ходили по древней Аму-Дарье из Индии, он послал слугу за узбекским торговцем, что он расскажет об этой земле.
    Шилла неторопливо пересел с верблюда на лошадь и догнал Бековича, ехавшего в голове каравана.
    - Почему брошены эти города? - первым делом спросил князь хивинца.
    - Здесь была жизнь райская, как в Хоросане, - отрешаясь от окрестного вида, сказал хивинец. - Вода в арыках пела, соловей над розой любовью томился. Река шла в Ходжи Тархан Арал.[13] И вся эта земля славилась. Ховаризм - была эта земля.
    - Мне важно знать, почему она в запустенье пришла? - прервал хивинца Бекович.
    - Во всем виноваты калмыки. Они тогда кочевали в шести днях от Ховаризма. Они часто угрожали нашему шаху. Он не хотел отдать в жены калмыку Барахану свою самую любимую дочь Турубью. Шах был стар и слаб, он мало заботился о своих северных границах. Он печалился о судьбе своей дочери - не видел ей достойного. И калмыки однажды напали на Ховаризм. Шаху отрубили голову, а его дочь спаслась и приказала закрыть себя во дворце и завалить все входы. Калмыки долго не могли взять дворец. Тогда их повелитель Барахан велел передать Турубье, если она разделит с ним ложе, он никого не тронет во всем Ховаризме.
    - Ну и что же Турубья?
    - Народ об этом ничего не рассказывает. Одно известно, через три дня и три ночи в час третьей молитвы правоверных раздался страшный шум, как будто гроза и гром разразились не в небе, а под землей. Потом настала жуткая тишина, весь Ховаризм замер, говорят, только змеи стали уползать прочь от города. Страх всех охватил, и самый высокий минарет во дворце, где заточила себя Турубья, покачался и рухнул, а за ним и дворец рассыпался в прах. И вода в реке мгновенно поднялась, затопила Ховаризм, все сады и пашни. С тех пор, говорят, Аму-Дарья никогда не текла в сторону Ходжи Тархана, а повернула в Арал. И Ховаризм вымер. А кто спасся, тот ушел к другим султанам.
    - Ты рассказал так - хивинские люди не виноваты в повороте реки? - с долей иронии спросил Бекович. - Калмыки виноваты?
    - Может быть, виноваты все, кто завидовал Ховаризму? Все, кто приходил сюда с черным сердцем.
    - Довольно я наслушался вашей похвальбы, - устало оглядывая безжизненные приплюснутые холмы, сказал Бекович. - И все об одном говорите, о некоем злом виновнике.
    - Князь! В нашей земле зло не исчезает. В этих песках, на этих камнях твоих людей уже кусал и будет кусать кара-курт. Если тебя, князь, ужалит кто-то, ты вспомни мои слова. Это обиженная злом душа, душа обиженных безвинных людей, превратившихся в ядовитую тварь опустошенного Ховаризма. Кара-курты мстят за черствые и злые сердца.
    - Нам за какие грехи мстить? Мои люди здесь никому горя не принесли.
    - Кара-курт живет долго и ничего не забывает.
    - Небылицы это твои - кара-курт и души, - прекратил неуместный разговор Бекович.
    Хивинец молча отстал и вернулся к своему верблюду.
    А для Бековича слова Узбека не прошли бесследно. Теперь, укладываясь спать, он всякий раз велел слуге получше перетрясти постель, чего раньше заведено не было. Бекович стал ловить себя на мысли, что он высматривает, не подкрался ли кара-курт. У князя все чаще и чаще стали мелькать перед глазами видения - его жена и дети бесконечно долго тонут в море, лодка, опрокинутая волной, неотвратимо накрывает выныривающие детские головки, его дочери тонут! А он видит себя уже пришедшим в край золотых песков - на Эркет вышел, и оттуда видна ему погибель семьи, но он не может даже пошевелить ногой - песок золотой выше колен и через край голенища в сапог просыпался, а он, командир большого войска, замер среди пустыни и не в силах стронуться с места, чтобы ринуться на спасение родных.
    Бекович мучительно долго засыпал, отгоняя видения, но во сне на него наползали полчища кара-куртов, и каждый из них, шурша жесткими ороговелыми ножками, казалось, нашептывал: "...я солдат, которого ты бросил на Красных водах, я врос в песчаную косу на Тюб-Карагане и не могу улететь на родину..." Ядовитые твари ползли несметно по стенам походного шатра князя, наполняли сапоги и рукава одежды. Князь в бреду ночном тянулся к фляге напиться, а из нее выползал и впивался в губы кара-курт.
   
    * * *
   
    Со времени отправки в Хиву астраханских дворян Кереитова и Волкова миновала неделя. Новостей от них не было.
    А на восьмой день житья за городом, Волков влетел в комнату, где Кереитов от безделья валялся на кошме, и крикнул с порога:
    - Вставай! Довалялись! Я видел проводника Манглая. К ханскому дворцу пошел.
    Не обманулся астраханец.
    Манглай, еще не переступив порога ханского дворца, упал перед айваном на колени и пополз к ступеням на четвереньках. Когда ишик-ака-баши[14] позволил ему поднять голову перед ханом Ширгази, Манглай только и выговорил:
    - Руслар душманын семеше гетмек... Душман гетмек дан топчылар.[15]
    Манглая встряхнули как следует и допросили. Вскоре глиняные дворы на окраине Хивы, где были определены на постой Кереитов и его сопровождавшие, были окружены сарбазами.[16] Казаки за дувалами почесывали затылки, трогали рукоятки сабель и приговаривали:
    - Кончилось гостеванье.
    Кереитов чем только не колотил в запертые снаружи ворота - на его стук и крики никто не отзывался. А ночью русских по одиночке, по двое вывели из постоялых дворов и пересажали всех в земляную тюрьму. Кереитов рвал на себе волосы, всего за день ддо заточенья он послал к Бековичу двух казаков в сопровождении ханских людей, чтобы сообщить князю, Ширгази ожидает посольство.
    И посланные ханом люди убедили Бековича, да, хан готов принять посольство белого царя, хан ждет. И весь караван еще целый день шел так же, как и все предыдущие дни, без тени военной тревоги. На ночевку остановились с обычными караулами.
   
    * * *
   
    Коротая вечерний час, Вересай сидел, прислонясь к высокому рассохшему колесу арбы, и чинил задубенелую от пота уздечку, напевая при этом еле слышно:
    Нету дождю,
    Нету всходу,
    Нету братца из походу...
   
Белотелкин привязал повод своего коня к плетеной решетке арбы и растянулся рядом с Вересаем, загадывая мечтательно:
    - Через два дня, говорят, пойдем вдоль протоков. Так солонина обрыдла - рыбки охота свежей да ушицы свежей, прямо с огня, постебать.
    - Два дня можно и не ждать. И мне охота глянуть, что тут за рыбка. Поди-ка, иная, чем у нас, в Терьках. Ты спросись у князя в отводной караул, мы там и спроворим рыбалку, - предложил Вересай.
    - Да не черед моей сотне, только вернулись.
    - А ты подговори очередного подмениться.
    - И неплохо бы подговорить, - лениво согласился Белотелкин, усталый и разморенный.
    Бекович без разговоров разрешил отправить полсотни казаков за рыбой - часть провианта была брошена в пути: телеги порассыпались и несчетное число вьючных лошадей передохло. Так что не помешает речная прибавка в походных котлах. Но ни Вересай, ни Белотелкин в тот рыбачий доезд не попали. Как только очередная сотня узнала, что можно выйти к реке, ни в какую не согласилась на подмену. Похлопывали парни коней по выпершим костям: "Ладно-ладно, доходяги. Завтра в реку да на травку..."
    Ушли рыбаки рано утром, а ночью к сторожевым кострам приплелся весь в кровище казак и тут же рухнул наземь.
    - Порыбачили, мать твою... Еле вырвался. Всех наших побрали...
    Его принялись тормошить.
    - Кто побрал?
    - Откуда вырвался?
    Шорох настораживающий пошел по ночному становищу. Привели казака к шатру Бековича.
    - Беда, князь, - еле шевелил языком спасшийся. - Напали на нас врасплох прямо в воде. Кто на берегу оставался, тех сразу перебили. Нас ловить принялись. Может, еще кто унырнул, акромя меня, а может, и нет. Коней сразу всех отогнали. Еле добрел я... Втаях берегом и по мелководью крался...
    К рассвету на совете было решено послать вперед усиленный отряд, а каравану поспешать до ближайшей речной протоки. Если и обороняться придется, то из одного колодца всех не напоишь. Река близко, надо стать к ней спиной, с реки узбеки не нападут.
    Франкенберг погнал лошадь в карьер, заторопился выбрать место для лагеря, а караван, сжимаясь до тесноты - телега к телеге, конь к коню, в молчаливой тревоге потащился следом за военным отрядом. Гребенцы замыкали обоз - налететь могут и сзади. Уже показались прибрежные тугаи,[17] уже не чувствовалось того изнуряющего зноя, что пригнетал людей к пустыне, река давала свое дыхание истомившимся караванщикам. Но ожидание возможной стычки с конниками хана Ширгази напрочь заслонило радость встречи с рекой, которой караван ждал более месяца.
    К полудню огромный обоз подтянулся к урочищу Харабумет, успел изогнуться крутой подковой, упершись концами ее в берег протоки, арбы, телеги выстроились в непрерывную цепь, кое-где даже в два ряда. Астраханские юртовские татары устраивали оборону на свой лад, заставляя верблюдов лечь на землю и располагаясь с ружьями за живым укрытием. Животные покорно валились на землю, как будто когда-то уже служили людям в подобном деле.
    Почти неподвижно замерли высоко в небе над становищем хищные птицы, предчувствуя поживу. Но в тот день и в следующие три дневным стервятникам не повезло.
   
    * * *
   
    Хивинцы налетели к вечеру, истошно подбадривая полет своих коней к ощенитившемуся стволами и пиками каравану. Уверенные в неожиданности нападения всадники неслись, картинно отклонясь в седлах, кто с ружьем, а кто подрагивая тетивой лука. Конники неслись, не заботясь о строе, это была рожденная степной стихией боевая лавина, готовая уже одним своим видом и тучей поднятой пыли привести противника в смятение.
    Закатное солнышко играло бликами на саблях хивинцев все ярче, как будто замерло оно в ожидании, чем завершится схватка.
    Казаки, не имевшие ружей, с досадой переминались с ноги на ногу в середине тележной крепости и, сжимая пики, наблюдали, как офицеры деловито принялись расставлять драгун с мушкетами по кромке обороны, сгущая их там, где оставлено было несколько нешироких проходов для возможного выхода казаков на сабельный простор. Однако же выходить казакам на прямую рубку с лавиной хивинской Бекович не скомандовал. Весь караван, как единое существо, замер, вглядываясь тысячеглазо в растущую на глазах волну всадников и стук сердца, у всякого за тележной цепью, по мере того как слух стал явственно различать нарастание ударов конских копыт по горячей сухой земле, учащался. Драгуны и пушкари ждали команды. Белотелкин изредка поглядывал из казачьей сутолоки то на приближающуюся конницу, то на Бековича. Казалось, офицер необдуманно тянет время, и его, времени, вот-вот не останется, чтобы выхватить саблю и остановить налетающую погибель. Уже и первые пули хивинские просвистнули над головами изготовившихся к обороне. И Бекович подал знак. Полыхнул порох на ружейных полках, побежал огонь по фитилям, врываясь в тела пушечные и взрывая заряды. Будто невидимой литовкой прошелся кто-то по передней части хивинской конницы после первого залпа. Закувыркались в пыли убитые и раненые кони, а после очередного залпа, сминая раненых, навалилась на них следующая волна всадников, и тут же образовался завал из трупов коней и людей, бившихся в предсмертных конвульсиях и неизбежно попадавших под копыта следующей волны.
    Конница хана шла со стороны пустыни смертоносным валом, более всего заботясь о том, чтобы разом сбить караван и его охрану прямо в реку, а уж потом довершить дело. Но когда заухали пушки и русские бомбы стали рваться не только перед фронтом конницы, но и в глубине второй и третьей и дальней волны, когда заметались по равнине приречной кони без всадников и всадники без коней, попадая под ружейный огонь, атака иссякла.
    Коршунье в небе видело, как к небольшому островку, вспыхивающему огнем по кромке, набитому до неимоверной тесноты людьми, верблюдами и лошадьми, приближается живо шевелящийся войлок конницы, и, не ударившись даже о каемку огненных вспышек, он круто стал отваливаться в стороны, разрываясь в клочья и закипая воронками, отползал на расстояние, недосягаемое для той силы, что берегла островок. Он раз за разом вспыхивал огненной каймой, и чем чаще были вспышки, тем круче и резче начинала отплескиваться от невидимой преграды конница.
    Все время, пока не раздался первый залп и во время пальбы, отражавшей неприятеля, Белотелкин чувствовал себя как бы спеленутым жесткой невидимой веревкой. Ему незнакомо было это ощущение - на тебя летит враг, а ты стоишь непростительно неподвижно, укрытый барьером огня, который ведут солдаты. Но вид первых сбитых русскими пулями всадников расхлестнул веревку вынужденной немочи, и, когда атака хивинцев схлынула, он вместе со всеми вздернул руки к небу, крича какие-то победные слова. А потом пробился к одному из пушкарей и принялся его обнимать. Бомбардир ответил ему тем же, а чуть успокоившись, перекрестился:
    - Ну! Слава тебе, Господи. Помогай. Распочали.
    Белотелкин тоже перекрестился и, радостно озираясь, вдруг потянулся к воздетой оглобле арбы. В плотной, обтертой боками коней древесине торчала стрела. Он с трудом выдернул ее, поднес близко к лицу, пристально разглядывая стальное острие, а потом невольно прижал стрелу к груди, оглянувшись во вражескую сторону.
    Пушкарь еще раз перекрестился.
    - От кого-то господь отвел. Спаси и помилуй.
    - Может, от тебя и отвел, - хохотнул нервно казак.
    - А может, и от тебя, - не утверждая, ответил пушкарь, проворно выдернул из рук Белотелкина стрелу, хрустнул ее через колено и резко метнул обломки в сторону нападавших.
    - Долеталась. Больше не прилетит.
    Бекович не дал каравану долго радоваться. Тут же прокричали офицеры и казачья старшина, чтоб все, кто без ружья, брали лопаты и вышли за телеги копать ров. Загремело железо разбираемых из повозок лопат, Франкенберг с фортофикатором из шведского эскадрона на скорой ноге обходили хлипкую цепочку телег, являвшую собой укрепление, и раставили людей по линии намеченного барбета.[18] Но не успели люди из каравана и на две лопаты углубиться в речной хрящ, как раздалась команда:
    - За телеги! В укрытие!
    Хивинцы снова шли на приступ. На сей раз с трех сторон. И было их, казалось, побольше, погуще шла конница. Но раньше пороха вспыхивал у оборонявшихся огонь первого боя, и стрельба пошла прицельнее. Выстелив подступы к русскому лагерю трупами, конница Ширгази отхлынула и больше в тот день не нападала.
    Всю ночь под визг и завыванье шакалов при свете костров оборонявшиеся орудовали лопатами. К рассвету земляной вал обнял лагерь Бековича. На три стороны с фельдшанцев смотрели надежно устроенные пушки, прислуга артиллерийская подремывала рядом, и только часовые, поддерживая костры рядом с огневыми позициями, поглядывали на горизонт да на фитили, наизготов приткнутые к затравочным воронкам холодных чугунных орудий. Каашевары еще раздавали и разносили завтрак вдоль земляного вала, а уже донеслось от часовых:
    - Идут! Идут!
    Бекович осмотрел горизонт в подзорную трубу и велел гобоисту сыграть сигнал "К бою!".
   
    * * *
   
    Еще три дня оголтелыми накатами шли всадники на русской окоп. Порой волны конницы неслись на лагерь так часто, что не успевали стервятники опуститься на трупы, как их с поживы взметывал ввысь несущийся боевой клич хивинцев.
    Ранним утром четвертого дня, поднявшись на вал, Бекович всматривался в окрестности. Тишина близ реки стояла полная, и если бы не помнить, что под слоем предутренней мглы, валяются перед укреплением убитые люди и лошади, то можно было принять вид неколебимых ветром тугаев и прозрачный утренний свет за благодать. Однако предыдущие дни благодати не обещали. Урон оборонявшихся был невелик - десять могильных холмиков образовалось рядом с крепостью-времянкой. Хоронили не по обычаю, сразу же, боясь вспышки болезней в такой невыносимой тесноте. И противная сторона должна бы уже, по обычаю своему мусульманскому, хоронить убитых тут же, но хивинцы боялись попасть под ружейный огонь, и на равнине перед валом никто не появлялся.
    Белотелкин пришел к своему новому приятелю-пушкарю и постоял на валу рядом с ним. Солнце уже полностью выглянуло из-за изумрудной кромочки тугаев, скрывавших реку. Тишина властвовала окрест.
    - Ни крику, ни зыку, - оценил обстановку казак.
    - Может, у них молитва ноне какая особая? - предположил бомбардир.
    - Молись не молись, а война войной. Не могет быть, чтоб они от нас так сразу отстали. Коварный народец, когда силу чужую чует.
    Вопреки тревожным ожиданиям в отряде, державшем четвертые сутки палец на спусковой скобе, в этот день налета конницы не последовало.
   
    * * *
   
    В шатре хана все было готово к началу высокого совета. Самые именитые беки расселись перед Ширгази плотным полукольцом. Взгляд хана ничего хорошего не обещал, Ширгази смотрел на всех и никого не видел, так велика была его злоба. Едва вошел предводитель войска, пытавшегося сбить лагерь Бековича, и поднес руку к губам, давая знак о неудаче правоверных, хан тут же указал слугам:
    - В зиндан![19] До казни привязать к его ногам мешок с голодными крысами.
    Советники ждали покорно, чей черед вот-вот наступит идти под саблю палача. Кара неминуема - лучшие батыри полегли. Хан отомстит, но не тем, кто их убил, а тем, кто вел их к русским телегам.
    Смелости говорить набрался только один человек, казначей хана Десим-бай. Только он мог сказать слово, не дожидаясь разрешения хана. Десим-бай выждал, пока решится судьба его давнего тайного врага, предводителя сарбазов, и тогда напомнил хану, что он, Десим-бай, хорошо умеет считать. Если так пойдет война с русскими, то хивинских сарбазов хватит на две недели. Русские привели много верблюдов, во вьюках много пороха и снарядов. Если так воевать, Хива очень быстро останется без войска.
    Не надо так говорить с русскими. Десим-бай знает, как поступить с русскими, у которых есть страшные пушки. Пока совсем не надо воевать. Жизнь всем дана аллахом для радости. Пусть все почтенные беки, здесь сидящие, лучше разделят между собой прекрасный арбуз и пусть языки их купаются в прекрасной мякоти, наслаждаясь радостью солнца.
    Ширгази чувствовал, здесь кроется какая-то уловка, но не мог понять, почему в час тревожный его беки должны наслаждаться. Однако же он верил Десим-баю и приказал внести арбуз. Беки почтительно передавали друг другу поднос с искрящимся разделенным надвое арбузом, и когда поднос пришел к крайнему, тому достался последний тонкий ломтик.
    - А теперь отпусти их, пресветлый! - обратился Десим-бай к хану. - У меня к тебе особое слово, есть совет.
    Беки, кланяясь и пятясь к выходу, удалились.
    Ширгази ждал, что скажет Десим-бай. Тот помалкивал, вынуждая хана заговорить. И дождался:
    - Ты приготовил совет. Я не слышу его.
    - Пресветлый, ты не мог его услышать, но ты уже увидел его, - ответил Десим-бай.
    - В такое время, когда русские подошли к порогу Хивы, ты зачем принялся угощать моих беков арбузом?
    - Это и был мой совет, - негромко ответил казначей.
    Хан молча открыл рот и оторопело посмотрел на Десим-бая. Непонимание шахское готово было в любой момент преобразиться в гнев. И казначей не стал испытывать терпение Ширгази.
    - Вначале я разделил арбуз пополам, а потом твои беки передавали друг другу половинки, и каждый отрезал свою долю.
    - И в чем здесь совет? - тупо глядел хан на казначея.
    - Точно так и надо поступить с русскими, - со спокойной улыбкой ответил старый Десим-бай. Глаза его были веселыми, но не настолько откровенно веселыми, чтобы из них явно выплескивалась радость превосходства над ханом. Казначей умел все хорошо считать.
    - Вай! Как просто! - воскликнул Ширгази, откидываясь на подушку.
    Теперь Десим-бай мог радоваться вволю. Хану совет понравился.
   
    * * *
   
    Через час к войску поскакали гонцы Ширгази, а в обозе, сопровождавшем ханскую конницу, наспех выбрали двух рабов и немедленно доставили их туда, где конница топталась на месте, не рискуя нестись навстречу русским пулям и бомбам.
    В то время дня, когда тень в пустыне бывает самой короткой, от хивинского стана, едва различимого за дальностью, отделились два всадника. Переговорщики, крича на плохом русском какие-то слова, приблизились к лагерю Бековича.
    На переговоры пошел Франкенберг и астраханский татарин Измаил-Мурза. Недолго беседовали они с хивинцами. Бекович прямо-таки жег своими черными глазами майора Франкенберга, когда тот еще только перешагивал земляной вал, вернувшись в лагерь.
    - Не тяни! - крикнул Бекович.
    - Они передали, хан прислал свое сожаление. На нас напали без его повеления. Хан готов наказать тех, кто устроил провокацию. Что ты скажешь на это, князь? - прямо глянул на Бековича майор.
    - Что еще было сказано? - не ответил командир отряда.
    - Они готовы мирно вести переговоры.
    Бекович ничего больше не спрашивал, ходил вдоль бруствера туда-сюда. В лагере было тихо-тихо. Лагерь ждал, что решит командир. Наконец Бекович спросил Измаил-Мурзу:
    - Ведомы тебе добрые люди в Хиве? Ты бывал там. С кем можно говорить, доверяя?
    - Я не ходил в Хиву. Ко мне в Астрахань приходил из Хивы Кулум-бей. Его слуги говорили, что он давно служит у Ширгази и человек добрый, - ответил татарин. - Ему можно верить.
    Бекович велел позвать хивинского посланника и удостоверился: Кулум-бей действительно очень близок к хану Ширгази. Еще можно довериться Назар-Ходже, он тоже в окружении хана.
    Пока длились в лагере расспросы и еще не принял Бекович решения, со стороны хивинской показалась небольшая кучка людей. Еще издали они кричали:
    - Урусы! Посмотри, кто на твой караван напал без ханского фирманта.[20]
    Кричавший призывал русских убедиться в справедливости хана и посмотреть, как наказал хан виновников. Толпа приблизилась, ведя впереди себя двух невольников, удерживаемых на веревках. Виновники нападения по всем статьям давно должны были рухнуть на землю, но их держала на ногах только страшная боль: одному из них веревку продернули через нос, другому - через ухо. Для большей убедительности несчастных подвели почти к земляному валу, и русский лагерь ужаснулся. Такого и во сне не приснится - веревки через живое продеты.
   
    * * *
   
    На переговорах Кулум-бей и Назар-Ходжа славили великодушие и справедливость хана, а Бекович уверял хивинцев, у него есть письмо для Ширгази от самого Царского Величества. Бекович, де, готов передать его в руки самого хана. И царские подарки передать готов. В знак верности своих слов хивинцы говорили, держа руку на коране и целуя его. Бекович клялся крестнознаменно. Вернувшись в лагерь, Бекович ободренным голосом тут же велел отобрать шесть сотен казаков, сотню драгун и объявил: завтра с этим отборным отрядом он пойдет к хану на переговоры. И еще Бекович объявил на совете всем офицерам, что главным в караване остается Франкенберг.
    Дождавшись, когда офицеры уйдут из палатки князя, Франкенберг спросил Бековича:
    - Как поступать с крепостью на старом русле Аму-Дарьи?
    - Они не дают нам двигаться вперед все корволантом,[21] о какой крепости можно говорить теперь!
    - Но есть приказ государя - крепость ставить, - напомнил майор.
    - И есть в том приказе пункты: достичь Еркета и разведать о золоте стараться. И еще: под любым видом достичь Индии, разведать, есть ли водяной ход в ту землю. Ну? Какой пункт важнее?
    Франкенберг давно эти пункты обдумывал. Вдруг с Бековичем что-то случится, тогда царские пункты исполнять придется ему.
    - Не имея за спиной надежного фельдшанца,[22] где можно было бы выждать, как двигаться вперед? Надо вести наш корволант весь к тому месту, где устроена плотина, а не разделять нас на караван и боевой отряд, с которым к хану выступать намерены. Не к хану двигаться надлежит, а к плотине и за фортецию браться.
    - Прежде всего - переговоры, а потом видно будет. Вернусь, определим наш маневр.
    "Вернешься ли? - подумал Франкенберг. - Семьсот сабель в такой земле, где всадники будто вырастают из песчаных холмов, защита ли это?" Но вслух Бековичу он ничего не сказал.
    Перед выходом Бековича казаки провели ночь почти без сна. Белотелкин не попал в отряд сопровождения на переговоры и укорял станичного атамана Бородина в том, что он не берет его сотню. Атаман урезонил сотника весьма просто:
    - Тебе нет разницы - и там рубки не миновать и здесь.
    - Да уж знатно, что будет рубка, - сокрушался Белотелкин. - Ты, чай, не слышал, отчего наш князь будто в изумлении каком?
    Бородин покачал головой.
    - Он мне ничего не сказывал.
    Белотелкин помолчал, вспомнил разговор с Абрехманом и свою клятву, но подумал, что беда Бековича - это не тайна, и решился:
    - Никому не говори, но знай: в недобрый час расстаемся, потому и доверяю тебе про князя. Он в одночасье обесчадел и жену потерял, как они выходили его в море проводить. Утопли они в бурю... Ох! Будешь ли тут в разуме! Ему теперь о своей голове от горя, видно, и печали нет. Да и что ж о нас печалиться, коли он о себе не печется?! Боюсь, обеспечит князеньку нашего разными сладкими словами хан, обеспечит, успокоит и обманет. Вот тогда и жди беды. Помнишь ли, мне знак на поход был плохой. Примета - курица петухом орала.
    - Теперь до примет ли, - нахмурился Бородин. - Может, еще и миром поладят. Хаживали наши люди послами в Бухары и сюда. Живыми воротились. Может, и нам так же выпадет. Да и много нас - не сломят.
   
    * * *
   
    Бекович ехал в голове отряда и перебирал в памяти все подробности первой беседы с ханом. Говорить пришлось больше Бековичу, а Ширгази только слушал и кивал, лишь изредка добавляя какие-то малозначительные слова и задавая короткие вопросы. Подтвердил князь Бекович и цель своего посольства царским письмом и подарками, внесли слуги сукна и лоуданы, сахарные головы на серебряных блюдах и прочие гостинцы петровские. Хан велел подарки принять. Бекович напомнил хану, и раньше через хивинскую землю ходили русские послы в Индию. Отец Его Величества Петра Алексеевича посылал к Великому Моголу, к его преславному павлиньему трону своего ближнего татрина Мамета Касимова.
    Ширгази на это кратко ответил:
    - Касим не прошел к Моголу. Его повернули назад в Кабуле.
    Тогда Бекович назвал посольство Семена Маленького, ходившего в Индию много позже Касимова, но и на это хан возразил:
    - Те люди шли не через Хиву. Их пропустили кызылбаши.
    Ничего не оставалось Бековичу, как напомнить о тех людях из Хивы, которые во времена Ярыгер-хана совершали великий хадж и к священному камню в Каабе ходили через Астрахань, всего три года назад возвратились и русские не препятствовали им. При упоминании священного камня Ширгази сложил ладони, и они несколько раз протекли сверху вниз вдоль складок угрюмого лица, так и не разгладив их. Хан замолчал, и Бекович тоже чего-то ждал, не продолжая своих доводов. Лицо Ширгази было непроницаемым, для него как будто не существовало окружающих. Наконец он очнулся и в первый раз повернулся лицом к русскому послу.
    - Кто привел тебя сюда?
    Бекович вспомнил о беглеце Манглае и назвал Ходжу-Непеса.
    - Отдай мне туркмена, - тихо сказал хан. - Я приготовил для его головы высокий кол.
    Не резко, но с достоинством Бекович возразил и сказал о том, что Ходжа-Непес - подданный русского царя и сам великий государь Петр Алексеевич знает этого туркмена. Государь будет весьма огорчен, если узнает о смерти проводника его посольства... Тем более огорчится, что надеется на дружбу Хивы и вхождение ее под руку его царского величества.
    Беседа ладилась плохо, шла какими-то рывками, Ширгази прощупывал русского посла. Видно, он хорошо готовился к разговору, и перед тем как закончить церемонию, спросил Бековича, не забыл ли он, князь Бекович, что в его роду был славный предок Гюрджи-хан? И Бекович подтвердил: да, был. Он помнит свою родовую кость. Но прежде чем прозвучал вопрос о предке, хан во время вялого обеда, проходившего под звуки зурны, как бы между прочим сообщил послу, что до Хивы они пойдут вместе, а в Хиве он скажет русскому посланнику нечто важное. Его слуги в столице ханства уже готовы, они запаслись зернами хазараспа.[23] Узбеки сжигают эти семена на жаровнях, когда встречают самых почетных гостей.
    И вот теперь они шли вместе, хан со своими ближними на версту впереди, а следом Бекович со своим отрядом в густой оторочке хивинской конницы. Ханских всадников и сосчитать было невозможно, они тянулись огромным шлейфом за русской колонной и, сколько не оглядывался Бекович, каравана, возглавляемого Франкенбергом, он не увидел.
    Неразличимой для кабардинского князя была и та даль родовая, о которой неожиданно спросил его Ширгази - о Гюрджи-хане. Да, где-то в каком-то колене была у кабардинского князя изрядная доля кочевой тюркской крови, принесенной из монгольских просторов в столицу золотоордынскую на Волге. Но он всегда, считая себя сыном Большой Кабарды, служил только русскому царю, с младых ногтей говорил и думал только по-русски. Почему же спросил его хан о Гюрджи-хане? Родство найти хотел? Так больно холодна беседа для родственников. А подумать, так чего же лучше, коли такое родство, пусть и дальнее, есть! Надлежит как можно полезнее это родство употребить в деле склонения хана под руку русского государя. Удалось же ему, князю Бековичу-Черкасскому, в те дни, когда собрался Петр Алексеевич на турок в Прутский поход, склонить к подданству русскому и князей Большой Кабарды. Даже кумыков, мичкисов и чеченцев звал он в русскую службу, и те соглашались за хорошее царское жалованье идти рубить хоть кубанских татар, хоть татар крымских.
    Как раз в то время, когда Бекович, получив от Аюки поддержку, вел переговоры с кабардинскими князьями от имени государя Петра Алексеевича, приезжали туда же послы от крымского хана, зазывали черкесских людей под крымское знамя. Горские люди выслали тех послов, не оказав и малых почестей, полагавшихся послам иноземным. И свершилось это не без участия Бековича. Правда, без участия Бековича черкесы иногда вместе с Кабардой бьют кубанских татар, но чаще бывают ими побиваемы. Их много, кубанцев. За ними  - Крым. За ними стоят турки. Кубанцы никого не щадят, когда приходят в Кабарду.
    Бекович, думая о своем, даже хмыкнул, возмущаясь, этому Ширгази непонятно, зачем кабардинец здесь... И вдруг в какой-то смутный миг вопрос хивинского правителя зародил сомнение, и у Бековича пронеслась мысль, поразившая его, а почему он здесь, но не в Кабарде? Почему он среди лучших кабардинских узденей не противостоит набегам кубанцев, не надеясь на помощь русских и калмыков, почему его два брата тоже здесь, а не там, где осталась старуха-мать, где не был он уже шесть лет?.. У него никогда не возникало мысли о том, что он бросит все: и флот, и эту экспедицию, чтобы навсегда вернуться на родину. Нет, он уже не мыслил себя в горах Кабарды, откуда его никто не пошлет в Амстердам или, вот как сейчас, - в Индию. У него крылья не для узких горных долин. Горделиво князь уже укрепил в сердце план свой. Он и братья его после похода в Индию будут в большой славе и почете при царе Петре Алексеевиче. Ради этого он и взял братьев с собой. А истекающий потом, Ширгази никогда не поймет, зачем он здесь.
   
    * * *
   
    До Хивы оставалось два перехода. Лампадка теплилась перед походным киотом Бековича, он молился перед сном. Рядом твердил христианскую молитву новокрещен Заманов. Слуга княжеский Абрехман не решался войти, ждал, когда князь поднимется с колен.
    Дождался и сообщил, что пришли люди от Ширгази и вернули подарки. Бекович побледнел, и Абрехман передал слова ширгазиевых слуг:
    "...в царском письме писано, сукна цельные, а хану поднесли рваные куски... Кула делись остальные куски? Украли? Развеможно красть у своего повелителя? Хан не примет таких даров..."
    Бекович сверкнул белками на замершего рядом Заманова.
    - Ты готовил подарки! Зачем рвал?
    Наступил миг, когда бледность залила лицо Заманова. Таким гневным Бековича он еще не видел.
    - Обратно как пойдем? - дрожащим голосом спросил Заманов. - Без подарков, без откупа нас шах обратно не пропустит. На обратный путь оставил...
    - Какой обратный путь?! Нам до Еркета! До Индии путь! - с надрывом завопил Бекович. Он окатил гневом всю растерянную фигуру Заманова и прорычал, еле сдеживая себя: - Будь проклят тот час, когда ты оказался рядом со мной.
    Утром от хана снова пришли гонцы и передали его решение: всем вместе, русским и хивинцам, двигаться дальше нет возможности. Столько людей и лошадей скопилось. Их всех сразу трудно кормить и поить, надо разделить караван русского посла и развести его по ближним городам. Их много рядом: Ургенч, Хазарасп, Шаграбат, Гурлян, другие недалеко, там будет богатое угощение, свежий корм для коней.
    Бекович без раздумья отверг такое предложение.
    Хан прислал нового гонца с вопросом: "Русский посол хотел пройти в Индию? Или он затаил другую цель?"
    Глава посольства исступленно замер. Какую другую? Какую? У него теперь одно осталось - честь гвардии капитана Его Царского Величества и полномочного посла к Великому Моголу. Какие цели еще могут быть у него, коли он присягал русскому государю, на которого он готов молиться с юных лет? Нет, он не отступится от главной цели, если даже ему придется идти вверх по Аму-Дарье одному. Если даже хан не пропустит его караван и силой оставит весь отряд здесь... Если...
    Бекович озверело заметался по шатру. И замер вдруг, решив, что надо еще раз встретиться с ханом. Надо доказать ему, что они одной крови и напомнить: много-много князей, выходцев из татар и кавказских знатных родов, служат русскому царю. Почему не быть с ним в дружбе и повелетилю Хивы!
    Пока Бекович терзался, как поступить, к майору Франкенбергу прискакали ханские люди и передали приказ: разделить отряд и дальше двигаться к разным городам. Франкенберг вне себя от ярости ответил:
    - Хану вашему передайте, надо мной командиром поставлен по указу его величества князь Бекович. Почему он сам не явился сюда? Что вы с ним сделали? Почему не он отдает приказ?
    - Князь отдыхает в шатре, поставленном для него слугами нашего пресветлого хана, - ответили гонцы.
    - Я выполню приказ только самого Бековича. Я жду его здесь!
    Среди тех, кто остался при Франкенберге, весть о решении хана разлетелась мгновенно. В лагере собирались отслужить молебен в честь Флора и Лавра, священник готовился окропить святой водой коней - для казаков это действо святое. Но все было смято и скомкано известием о разделе отряда. Под палящим зноем казаки, солдаты и все караванщики мирного звания сбились в беспорядочную кучу, толкуя новость на разные лады.
    И самым веским доводом в спорах были слова одного астраханского дворянина:
    - Разве станет хан обманывать? Ведь сами сказали, он куран целовал и на ем клялся пред князем нашим, дескать, все учинит без шкоды. Сказывали сами, князь наш с ханом на пиру в шатрах обнимался...
    Услыша такие речи, Михайла Белотелкин сдернул шапку с головы и ударил ею о земь.
    - И-и-иэх! Астраханцы! Язык - не бык. Повернешь, куда хочешь. Сколь уж говорено, коли обнимает тебя хивинец, то не для дружбы, а чтоб к себе поближе прижать, да место в твоей спине выбрать на ощупь, куда нож воткнуть!
    Вскоре к Франкенбергу прибыл с небольшим отрядом дворянин Званский и подтвердил, что князь приказал разделиться. Франкенберг молча взлетел на коня и помчался к ханским шатрам.
    - Господин капитан! Это правда - ты решил разделить нас? - отшвыривая слугу и полог шелкового шатра, спросил Франкенберг, замирая у входа. - Ты приказываешь разделиться? - добавил он, еще не веря, что получит в ответ утвердительное: "Да".
    Бекович кивнул.
    - Приказал. Мы идем через ханские земли. Надо оказать ему решпект.[24]
    - Князь! Это не решпект! Это - гибель.
    - Нас не тронут. Клятва правоверного на коране священна.
    - Нас уже четвертые сутки держат под саблями. Нас вот-вот начнут рубить, а ты - о клятве?
    - Не начнут.
    - Развести нас по городкам - коварная стратожема[25] хана!
    - Хан может вести разговор о подданстве нашему государю, а у тебя на уме коварство. Я решил! Я приказываю! - сорвался на крик Бекович.
    Франкенберг смерил понурую фигуру Бековича тяжелым взглядом.
    - Я выполню приказ. Но я считаю необходимым добавить, это прискорбно и весьма прискорбно, князь, что ты изучал военные науки в Европе. Тебе их постигать следовало на родине.
    Они расстались, не обнявшись.
    Еще одна ночь - последняя перед въездом в Хиву, была для Бековича бессонная. Он не намеревался что-то итожить решением о разделении своего войска и каравана. Главное должно решиться в Хиве. Там хан обещал дать ответ: склонен ли он принять протекцию царя Петра Алексеевича. Это и будет ответом, пропустит ли он Бековича с его людьми вверх по Аму-Дарье. Вряд ли нужно напоминать Ширгази о том, что его предшественник - Шах-Нияэ всего семнадцать лет назад присылал в Москву посольство с просьбой принять его со всем подвластным народом в подданство. Властители редко любят предшественников, особенно в этих землях. А Ширгази добыл себе трон немалой кровью... Надо, надо найти ту струну в душе Ширгази, на которой можно было бы сыграть при переговорах. Надо искать. Почему еще раз не переговорить с Шилла-Узбеком? Надо послать за ним.
    Абрехман вернулся и тихо доложил, что приходили в обоз вооруженные люди хана и забрали своего посланника, увели с позором - без коня. Тогда князь ухватился за ближнюю соломинку - велел позвать Заманова, хоть он и проклял его недавно, но кто лучше Заманова знает дела хивинские, бухарские и харасанские.
    Когда в прорехе шатрового входа показалась склоненная долу чалма с красными полосками, Бекович подумал, что опять кого-то прислал хан, опять новые требования последуют. Но входящий поднял голову, и кабардинец увидел, перед ним стоят князь Заманов, облаченный с головы до пят в исламское одеяние.
    - Ты опять стал Заман-беком? - спросил Бекович.
    - Это последнее, что может помочь нам здесь, - ответил персиянин из Гиляни, который сейчас не мог называть себя астраханцем.
    - Твое селле[26] может вызвать гнев Ширгази. Ведь он во вражде с шахом хоросанским.
    - Но он не во вражде с Магометом.
    - Надеешься, ему неизвестно о твоем крещении?
    - Никто не закрывал врата к Магомету для заблудших.
    - Мы не заблудшие. нам надлежит найти в переговорах такие пути, чтоб слова наши смягчили жесткость Ширгази, надо пройти вверх.
    - Он может пропустить. Надо напомнить ему о родственном, о предках...
    Бекович понял: они думали об одном и том же - о давних и дальних корнях, от которых тянулись, не почитавшие друг друга, родовые ветви.
    - Может быть, надо сказать ему, что мы идем не только в Индию, не только искать гызыл чегеси,[27] но ты еще хотел поклониться могилам предков?
    - Я бы поклонился им и без объявления о том хану, когда бы знал, где они упокоены на этой земле. Нет. Надо иное в поводы.
    - Ширгази не любят его подданные. В любой день его могут свергнуть. Я слышал об этом...
    - Но не в эти дни. Теперь весь гнев хивинцев хан обратил на нас. По всем городам и кочевьям пущен слух: мы пришли отобрать у них Аму-Дарью и повернуть ее туркменам.
    - Я не договорил. Если хана могут убить свои, то надо обещать ему защиту русского царя.
    Бекович ничего не ответил. Заман-бек ничего нового не придумал. Остается уповать на промысел божий и ждать переговоров в Хиве. Он вяло махнул рукой, давая понять - разговор окончен.
   
    * * *
   
    - Смотри, князь, смотри, Девлет Кизден Мурза, смотри, Александр-бек, каких сарбазов назначил я встречать твое посольство! - торжественно возглашал Ширгази, сидя у своего шатра ранним утром. - Одну часть твоего войска поведет к себе гостеприимный Азарыс-бек, другую - Арал-бек, третью - Ургенчи-бек.
    По мере того как он называл имена, из первого ряда хивинской конницы, густо заполнившей просторный берег Аму-Дарьи, выезжал очередной бек и, приложив правую руку к сердцу, тут же отъезжал со своим отрядом в сторону русского каравана.
    Бековича покоробило многословие хана и особенно упоминание его имени, данного ему до крещенья в Кабарде. К чему это напоминание? Может быть, руку родства протягивает?
    Ширгази, не глядя на посла, продолжал:
    - С собой оставь самых дорогих тебе людей. Они будут моими гостями. Я сам о них позабочусь - для тебя и для них у нас все готово...
    Началась сутолока. Из семисот всадников, бывших при Бековиче, отделили казаков и драгун. С ним осталась только охрана, его братья да несколько астраханских дворян. Мимо ханского шатра, двигаясь в сторону Хивы небольшими группами, каждая в сопровождении узбеков, прошли понуро караванщики и воины Бековича. Еще пыль за ними не улеглась, как хан глянул пристально на стоявшего рядом с послом главного советчика его - князя Заманова рассматривал Ширгази.
    - Ты помнишь, Заман-бек, тот день, когда ты селле кызылбашей сменил на русскую шапку? - недобро спросил он.
    Заманов молчал. Лицо его покрылось испариной, он дрожал, и конь под ним поплясывал на месте.
    - Сейчас ты вспомнишь, - без угрозы, простоголосо продолжил Ширгази. - Ты думаешь, если ты снова нахлобучил свою запасную чалму, то все имамы станут тебе покровителями? Ты не ошибся, Заман-бек? Они покровители только для тех, кто идет дорогой Магомета. А тому, кто продал его, предстоит другая дорога. - Шах сделал знак слугам.
    Заманова мгновенно сдернули с седла, и не успел он крикнуть - на лицо ему завернули полы одежды и содрали с него халат и исподнее. Поверженный на колени, Заманов не видел, как над ним сабля сверкнула. Бекович рванулся было к Заманову, но тот уже лежал ничком, а голова его неестественным образом была развернута лицом к небу.
    - Хан! За убийство человека из посольства ты ответишь! - взъярился Бекович.
    - Я отвечаю только перед Аллахом. Ты уже видишь мой ответ на письмо твоего царя, Александр-бек. Слезай с коня - ответ мой получишь. Эй, помогите послу! - приказал Ширгази.
    Крепко схваченный сарбазами, Бекович оказался на земле, и его силой повели в сторону от шатра.
    - Ферраш![28] Приготовь кабардинскому беку и русскому послу намазлык,[29] - распорядился шах.
    Перед Бековичем разостлали кусок красного сукна.
    - Становись на молитву, посол Девлет Кизден Мурза, - с улыбкой сказал Ширгази. - Ты давно не становился на намазлык.
    - Я веры не меняю, хан! - твердо ответил Бекович.
    - Помогите ему, - махнул хан слугам.
    Бековича подтолкнули к лоскуту красного сукна, горевшему зловещим пятном на фоне поблеклой от солнца глины. Удар сабли пересек князю поджилки, и он невольно рухнул на колени.
    - Ты назвал себя послом русского царя, Александр-бек. Ты понял, почему я тебя спросил, помнишь ли ты о предке своем Гюрджи-хане? У нас одна мать - Золотая орда. А мы - дети ее, но разными путями идем...
    Уже не было сил преодолевать боль и ярость, клекотавшие внутри. Бекович крепился из последнего запаса гордости и сил. И все же он уронил голову на грудь, теряя сознание. На него надвигались полчища каракутов, обжигая ноги укусами.
    - Помогите ему посмотреть мне в глаза, хладнокровно продолжал пытку Ширгази.
    Сарбаз кончиком сабли поддел подбородок Бековича. Теперь они с шахом смотрели друг на друга, князь очнулся от новой боли. Смотрели друг на друга далекие потомки золотоордынских хозяев Великой степи и окрестных земель. Они были разделены по высшей воле не пятью саженями выжженной досуха песчанистой земли, а пространством столетий. Но той же высшей воле было угодно свести их здесь, в том месте, где некогда их предки когда-то устраивали жизнь на свой лад: один из противосмотрящих - Ширгази, остался на той земле, которую его предки жгли и грабили. Теперь он тоже жег и грабил окрестные племена и ханства. И хотел делать это только один, только своей волей, не делясь ни с кем властью и добычей. Другой - Бекович, пребывая в землях, которые ордынцы тоже грабили и жгли, но так и не смогли навсегда одолеть. И вот теперь оттуда, как предвестник возвратной волны, пришел Бекович, говоря своим появлением, что христианские люди придут сюда, чтобы нашла выход непреодолимая, неуправляемая, глубоко сидящая во тьме веков месть, о которой никто не помнил уже, никто ее не вынашивал, но она жила во всех стихиях: в воде, в воздухе, в почве и в камне, независимо и ждала часа своего неумолимого свершения.
    До Бековича сквозь наплывающую мглу долетали слова Ширгази:
    - Видишь, князь, я не предал веры своих предков. А ты нашел себе не только новую веру, но и служишь чужому царю. Ты думаешь, я не знаю, думаешь, я не понял, зачем ты пришел с пушками в мои владенья! Тебе нужен золотой песок и наша река Аму. Но без меня ты не сможешь получить и то, и другое. Хива никогда не платила харадж московским царям. Нашим предкам они платили! Ты из рода Гюрджи-хана, а значит имеешь право стать ханом в Хиве. Ты пришел за золотом, но для того, чтобы его получить, ты должен убить меня, сесть на мой трон - стать властелином Хорезма и служить русскому царю! Ты достоин самых высоких почестей, наследник Гюрджи! Я выбрал для тебя высокое место в Хиве.
    Единственное, что успел сделать Бекович, пока говорил хан, - это отыскать в горсточке его свиты полные слез глаза младших братьев. Мгла ворвалась ему в душу, затопляя ее; по нему поползли сонмища каракуртов, впиваясь в тело, достигая душевместилища и готовясь войти убийственной болью в самое средоточие его жизни.
    Сабля взлетела над ним, палач рванул клинок с оттяжкой на себя и, прежде чем тело князя забилось в судорогах, разбрызгивая вокруг кровь, первые ее капли, стекая по долику[30] струйчатого дамаска, упали в сухой суглинок, мгновенно спекаясь в багровые зерна граната.
    Тело князя затихло на красном намазлыке, а голова его, подхваченная на скаку с земли вертким всадником, понеслась к Айдарским воротам Хивы, над которыми в бесцветное горячее небо уперся свежий тополевый кол.
    Еще миг назад душа Бековича вжималась в самый дальний уголок сердца, спасаясь от нахлынувших каракуртов, уберегая себя от скрежета их ороговелых лап и челюстей. Но вдруг она почувствовала, что эти пауки ползут не к ней, а мимо, рядом с ней, и увлекают ее с собой. Душа Бековича оглянулась - она тоже превратилась в каракурта и теперь была ничем не отличимо от тех существ, что веками ползали по горячей азиатской земле и стремились ужалить все живое. Она двинулась в сонмище ей подобных странствовать меж песков и камней, избегая копыт хивинских коней, мчавшихся к воротам города, в котором, воздев к небу длинные горластые трубы, карнайчи трубили славу мудрому Ширгази-победителю.
   
    * * *
   
    Белотелкин в полубреду, еще не шевельнув ни рукой, ни ногой, почувствовал, кто-то давит ему на грудь, хрустит что-то на его груди. Он с трудом, будто глыбы каменные раздвигая, приподнял веки - на нем топтался грузный пустынный ворон. На иссиня черной груди птицы можно было разглядеть каждое перышко.
    В раздувшемся зобу стервятника, когда он переступал с ноги на ногу, перекатывались бесформенные куски конской падали и выклеванные глаза людей. Ворон был сыт по кончик клюва, жируя уже второй день на побоище, устроенном хивинцами посреди мертвой равнины. Опускаясь с трупа на труп, ворон еще не знал, ударит ли он тут же клювом в самое лакомое место, чтобы достичь содержимого черепа, или просто так посидит и посмотрит на пирующих рядом собратьев. Ленивые стаи хищных птиц черными волнами всплескивались над полем, уже не способные от пресыщения даже созывать из прибрежных урочищ тех пернатых, что еще не поспели на пиршество. Не все стервятники пустынные знали то, что знал ворон. Он не помнил, сколько лет он живет в этих местах, но никогда не забывал, если собирается вместе много людей, то нужно терпеливо не отставать от них. В какой-то день одно людское скопище встретится с другим, и будет для ворона долгий пир!
    Ворон-пустынник сделал шаг по корке рубахи и, наклоня голову набок, покрутил ею - он прицеливался к смеженным векам человека, которого он выбрал среди других трупов. И вдруг не только жестким когтем, но и всей ороговелой лапой он почувствовал, что под ней и под грязной кровавой коркой, покрывающей грудь человека, что-то слабо толкается, стучит ровно, тихо, но неостановочно. И в тот миг, когда Белотелкин приподнял веки, ворон уже знал всем своим существом стервятника - он безнадежно стар, он не может уже отличить живого от мертвого... Горячей волной обдало лицо раненого казака, ворон взлетел над ним и исчез из поля его взгляда. Да это было и не поле, а небо его взгляда - только небо видно было поверженному на землю казаку. И ворона или иного стервятника в нем он не видел, над ним никто не кружился.
    Белотелкин, пересиливая боль в затылке, перевалился набок. Приподнялся на локте и повел глазами, насколько хватало сил повернуть шеей. Ни единой живой человеческой души вокруг. Только птицы лениво перескакивают по земле, не взлетая в небо.
    Он вспомнил, как вчера начали рубить казаков озбеки, стаскивая с коней, вываливая из седла ударом чекана или кривой сабли. Немногие казаки успели обнажить свои клинки - никто не ожидал, что расправа начнется сразу же, как только отделившаяся сотня в окружении ханских конников отъедет на полверсты от каравана. На каждого казака приходилось по три-четыре хивинца. Михайла еще силился отбить удары двух сарбазов, подлетевших к нему слева и справа, как сзади его по шее полоснула третья вражья сабля, а следом за сабельным неточным ударом последовал причмокивающий удар боевого топора. Белесая степь, на просторе которой клубилось побоище, вдруг расцвела, будто весенним маковым ковром покрылась. "Вот тебе и на!.. А говорили, степь не цветет в августе..." - только и успел удивиться в тот миг Белотелкин, когда замертво валился из седла.
    Неподвижный, залитый кровью, он никому из хивинцев не был нужен, понадобился только ворону, нечаянно приведшему его в чувство. Ранняя заря вставала над амударьинскими приречными полями и пашнями.
    На счастье, его сотню, отделенную от обоза, начали рубить недалеко от реки. Он дотащился до берега и весь день отлеживался там, в тугаях, возле самой воды. Раны на голове и повыше плеча заставили его застонать, когда он принялся отмачивать и смывать кровавую корку. Простирал рубаху, разодрал еле-еле и, как мог, перевязал раны. Изредка он выходил из зарослей, чтобы посмотреть в ту сторону, где стоял разграбленный обоз. За весь день ни души не появилось на месте расправы.
    С наступлением сумерек Белотелкин вышел на место побоища и, шатаясь меж полуобнаженных и обезображенных тел, набрел на разбитые телеги. Выпотрошенные баулы и переметные сумы, рваная одежда и сбруя валялись вокруг. Не без труда нашел Михайла брошенный вспоротый мешок с сухарями, набил ими подвернувшуюся котомку, прихватил кое-что из тряпья для перевязки и, крадучись, вернулся в заросли у реки. А когда совсем стемнело, пошел, держась недалеко от дороги в ту сторону, откуда пришел он со своими казаками. Шел, словно в тумане плыл, трудно передвигая ноги, не в силах одолеть головокружения и боязни - в тумане не видно, вдруг обрыв впереди. Или земля неожиданно опрокидывалась на него, и тогда он не шел по ней, а карабкался. Тогда он останавливался, выжидал, пока приречные кусты и высвеченная луной дорога слева станут на место и земля будет готова ложиться ему под ноги, не наваливаясь на него. И он снова двигался туда, где село солнце - домой.
    К утру, во время одной из передышек, он услышал за спиной звуки, похожие на шаги человека. Оглянулся. Никого. Пошел, держась поближе к зарослям.
    Прислушался.
    Кто-то шел следом за ним.
    Затаился в кустах, не теряя из виду дороги.
    По дороге, поминутно озираясь, быстро шел оборванный и грязный человек, и уже достаточно рассвело - лицо его можно было рассмотреть. Михайла высунулся из зарослей тамариска и прохрипел:
    - Вересай! Вересай!
    Просторна пустынная степь, а риск сгинуть в ней - никем не мерян. За всю свою казачью жизнь, наполненную постоянной тревогой приграничного житья, Михайла Белотелкин еще никогда так не был рад встрече со своим братом-казаком. Они рванулись друг к другу  - казак гребенской и казак яицкий - и долго стояли, уткнувшись друг другу в плечо, молча всхлипывая, оплакивая и самих себя и всех тех, кто не вышел на возвратную дорогу.
    - До чего же наша жизнь одешевела, - успокаиваясь, проговорил наконец Белотелкин. - Налетает бусурман сзади и готов на тебе метку смертную чеканом поставить...
    - А кто одешевил ее, жизнь? - отозвался Вересай. - Кто нас, будто веник по прутику, в степи разметал?! Ох! Переведись его корень, кабардинца энтова.
    - Его, поди-ка, и в живых теперь нет?
    - Не знаю. Когда съехались к шатру ханскому, нас отделять взялись. Улыбались, якши твердили, якши! Шербет сулили - слаще некуда. С командиром человек сотни с две оставалось - драгуны. А нас, мала дела, отвели с версту от шатра и наездом великим - сабель с триста на одну сотню - раскастричивать взялись. Кого на месте в мясо иссекли, а кого свалили на земь живьем, повязали да между собой подуванили.
    - Тебя, видно, и рубануть не успели.
    - Смяли. Отдали при дележке какому-то старику, Мухаммед-ака называли его. Одного меня ему отдали. Он и вывел меня к реке, сам с коня слез и мне велел свалиться, руки от седла отвязал. Сам пошел что-то на берегу смотреть. Че он там выискивал, не знаю, может, место для молитвы. А меня на это время деть некуда. А я и делся сам - куда смог. В кусты, в реку, да камышом, камышом... Там и затих. Орал, орал Махметка мой, охрип и стих. Помочь ему никого рядом не случилось. Так и ушел он без меня - ночь согнала. А я и ночевал в камышах, на какой-то коряге прищурился и проклевал носом до утра. Слышу, еще с вечеру, шум перестал из степи долетать. Видно, всех развели к Хиве, кого не перебили. Выкрался я к шатру, где кабардинец пред ханом стоял, а там, господи!.. Там одни голые драгуны лежат...
    - Как же ты узнал, что драгуны?
    - Да ведь токмо их шквадрон был будто бабы - волосья до плеч. Вот их всех и пощебечили начисто - песок кругом кровищщей налит. И никого вокруг - одно воронье.
    - Веришь, нет, мне в себя прийти ворон помог, - усмехнулся горько Белотелкин. - Я глаза открыл, а он, весь линялый какой-то, перья на зобу торчат, сидит на мне и примеряется, с какого глаза распочать меня.
    Вересай не удивился сказанному - перед его глазами все еще стояло увиденное в том месте, где был шатер Ширгази, и стояли в ушах предсмертные крики его гребенцов, когда их принялись рубить у реки. Он уронил голову и в землю проговорил глухо:
    - Не знаю, что я на Терьку скажу людям... Не поверят! Уходили в пять сотен, а я один уцелел. И почему на меня кара такая - весть в станицу такую нести смертную.
    - Ох, Вересай! До станиц нам еще, даст ли бог, дойти? - засомневался Белотелкин. - У меня земля под ногами кругами идет.
    - Надо дойти. Ты вспомни, сколь чего по дороге побросали. С голоду не подохнем. И воды на двоих в этой степи тоже хватит.
    - Знаешь, Вересай, что я подумал, - заражаясь решительностью гребенца, но еще не очень веря в их спасение, сказал Белотелкин.  - Хоть нас и ободрали до нитки хивинцы, да не дочиста - по гайтану на шее оставили...
    - Как жа! Потягалась наша овца с ихним волком. Хребтина торчит белокостьем... Че ты не досказал?
    - Кто знает, как у нас выйдет, что с нами будет. Давай приговорим себе: ты ли дойдешь до наших станиц, я ли доберусь, но если нам благоволенье господне будет - дойдет кто, тот и весть всем подаст. Ради клятвы давай крестами поменяемся.
    - Дело божье, - ответил Вересай и снял свой крест. Белотелкин тоже снял и, одев друг другу кресты, они троекратно расцеловались, и не было на тыщи верст во всей округе ничего крепче этой крестной клятвы.
    - Ну, пошли, побратанец, - с улыбкой подбодрил друга Вересай.
    - Пошли, наперво тебе третью ногу подберем. С палкой полегче будет - не так голову обносить будет, обопрешься.
    Через пять дней, ночуя в укромных местах, они вышли к подъему на плато Устюрт. Тугаи и приозерные заросли кончились. Дальше дорога предстояла самая изнуряющая. Поднимались, чуть светлело небо и слабая ночная прохлада берегла их до самого восхода солнца. В самый зной залегали в овраги, дожидаясь, пока накопится скудная водица из свежего копанца да схлынет жара, чтобы двигаться и двигаться, хоть по десять, хоть по семь верст к закату ежедневно.
    Побратимы опасались надолго выходить к тем колодцам, что были прямо у дороги. Но вот когда вышли к тому месту, где метался Бекович в поисках бежавшего проводника Манглая, решили заночевать здесь же, на Чилдане. На случай опасности - овраг близко. Вечер готов был вот-вот выстелить мягкой ровной мглой окрестность, а потом и темнота полная незаметно наступит. Оба казака, полулежа на боку, смотрели в сторону заката. Слабый ветер долетал со стороны Арала - море сообщало свое дыхание и стена жары заметно слабела, отступая в глубь устюртского раздолья. И вот по этому раздолью мимо казаков вяло прошелестело перекати-поле.
    - Ты гляди-ка, - сказал Белотелкин, - проворней меня трава бегает.
    - Да, не угнаться нам за ней, понял шутливый тон товарища Вересай. - Поперед нас до Гурьева-городка докатится.
    - А у тебя под станицей теперь тоже такие катуны катаются?
    - Как жа! Да прозвище катуну у нас иное. Покатиха либо кура ее у нас называют. Хороша трава. Догадливость людям дает.
    - Колдовки ей пользуют или что?
    - Нет, без колдовок дает. Ты, поди, слыхал байку про Сашку Догадихину?
    - Нет. Не доводилось.
    - На Терьку ее все знают. Жила, значит, девка Сашка. Здоровая, справная - ейные плечи не во всякое бабье коромысло входили. Ну, вот пришла пора взамуж ее отдать. Да отдали за неровню. И хоть баба Сашка была с дурцой малость, да все ж и она понимала - для чего бабе мужик. А ее мужичонка молодой, видать, и вправду не гож был кунашку Сашкину в радость привесть. Ну и решила Сашка мужика зарезать. В поле они дожинали рожь. Припозднились. Глазу стороннего не видать - она его прирезала да в песок, в бурун. Ну а пока резала, тут случилось - мимо покатиха, кура, по-нашему, пробегала, да в сторону станицы. Тут мужичок Сашкин и говорит: "Ты меня режешь, а кура все видела, она атаману все скажет". Сашка мужа в песок да сама скорей в седло - к атаману. Прилетает, атаману с порога: "Кура не пробегала?" - говорит. "Прибегала",  - тот отвечает. "И что я свово мужа убила, рассказала?" - "Рассказала". Ну, смекнул атаман, арестовал Сашку. И стала она с той поры прозываться Сашка Догадихина, потому, значит, шибко догадлива.
    Михайла посмеялся вместе с Вересаем негромко, кротко и тут же посуровел:
    - Думаешь, найдется среди хивинцев такая Сашка, что до Гурьева доскачет да скажет: пробегала ли покатиха, а потом и признается, что весь караван бековичев порешили?
    - Сашка не Сашка, а может быть, уже и знают на Яике, что с нами стало, - ответил Вересай.
    - В станице? В городке?
    - Нет. В кочевьях. Ты думаешь, те поганые, что от нас на полпути бросили и сбежали, в песке сгинули?
    - Калмыки, что ль? Манглай?
    - Калмыки или трухмены, я их не разобрал. Да вот раздумаюсь, некому было на караван охулку положить пред ханом. Душа у этих манглаев надвое устроена. Днем речь - ручей медовый, а ночью - нож в спину. Напрокудит впотай, а улыбается, вроде ему родней тебя во всей земле никаво.
    - Даст бог, сведаем. Может, и верна твоя догадка.
    А перед рассветом им повезло. Вересай растолкал побратима.
    - Слышь, кони ржут. И недалеко. - И приподнялся, озираясь.
    И в самом деле, в полверсте от них, но к ним двигались вольной рысью кони.
    - Схорониться бы надо, - предложил было Михайла.
    Но вскоре они разглядели, кони идут без всадников, и Вересай заорал:
    - Так это жа наши кони! Наши! Домой идут. Из наших табунов при караване. Ловить их надо. Три наших, родненькие!..
    Слегка одичалые, но вовсе не изможденные, отъелись в приречных лугах и зарослях, кони легко дали себя поймать на воду - кругом сушь и зной. И сухарей для спасителей Вересай не пожалел.
    Они ехали теперь даже ночью, не заботясь о том, что заплутают. Конь дорогу домой копытом узнает. Белотелкин, когда они только подманили коней и садились на них, усмехнулся:
    - Как нас провожали, женка моя слезами изошла. Подносит мне стременное, а в стакашке - больше слез, чем вина. Я и шепнул ей тогда: не плачь, золотко мое. Поход богатый выйдет, вернусь, осыплю золотом, в бухарские шелка одену...
    - Во-во! - поддакнул Вересай. - А теперя что придется говорить?! Пошли за шерстью, а вернулись стрижены? В шелках...
    - Да и не совсем стрижены. Голову-то до плеч не состригли, - в тон побратиму ответил Белотелкин. - А золотко нам, Вересай, ныне одно - дорога. Теперь нет нам ничего дороже!
    И-и-иэх! Золотко мое - дорога...
   


[1] Баранта - воровской угон скота (туркм.).

[2] Шерть - клятва, присяга (туркм.).

[3] Буким - какого ты рода (туркм.).

[4] Копанец - мелкий колодец.

[5] Дамла чешме - скудный источник (туркм.)

[6] Еспе - колодец (туркм.).

[7] Гунорта - полдень, середина дня (туркм.).

[8] Хорадж - дань (туркмен.).

[9] Той - пир (туркмен.).

[10] Ертаул - передовой (туркмен.).

[11] Немеджи - неверный, вне ислама (туркмен.).

[12] Мазарчалык - кладбище (туркмен.).

[13] Каспийское море (туркм.).

[14] Ишик-ака-баши - хранитель дворцового покоя (туркм.).

[15] Русские враги идут... Враги идут с пушками (туркм.)

[16] Сарбаз - воин (туркм.).

[17] Тугаи - лес в пойме реки (туркм.).

[18] Барбет - земляной окоп, вал (туркм.).

[19] Зиндан - земляная яма, иногда со львами (туркм.).

[20] Фирмант - указ (туркм.).

[21] Корволант - соединенный отряд.

[22] Фельдшанц - полевое укрепление (туркм.).

[23] Хазарасп - семена травы (туркм.), которые при священных обрядах сжигались для гостей.

[24] Решпект - уважение.

[25] Стратожема - военная хитрость.

[26] Селле - чалма кызылбаша (туркм.).

[27] Гызыл чегеси - золото рассыпное (туркм.).

[28] Ферраш - растилальщик ковров (туркм.).

[29] Намазлык - коврик для молитв (туркм.).

[30] Долик - желобок на клинке.



Добавить комментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.