Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Статьи
Архив номеров
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Тексты

Главная» Тексты» Проза» РОМАНЫ И ПОВЕСТИ» Семь сторон света (истории побед)

Семь сторон света (истории побед)

Автор: Гундарин Михаил  | 17.03.07


Михаил Гундарин

СЕМЬ СТОРОН СВЕТА

истории побед

 

электричество смотрит мне в лицо
просит мой голос
но я говорю
тому кто видел Город
уже не нужно твое кольцо

                                    БГ


I. ЭТОТ ГОРОД

1.ГОРОД, ЕГО ВОЗНИКНОВЕНИЕ И ИСТОРИЯ

     Город П. возник давно. Не то чтобы очень давно, но все-таки скорее давно, чем недавно. В восемнадцатом, стало быть, веке. О его конкретном расположении  сказано будет позже, а пока о том, как же он, город, то есть, возник. Не сам по себе, разумеется, а путем человеческих усилий. Посредством, если можно так выразиться, духовно-материальных инвестиций.     
      Образно об этом пишет доцент П-ского университета В.В.Малашкин в своей книге "Экранируемая история: к логике инвестирования": "Волна ли, бурный ли поток созидательной активности хлынул тогда на нашу Сибирь. Простые люди, обремененные нравами и обычаями, понесли на Восток не их, а волю к их отторжению.... Но фигура казацкого урядника Фомки Стриженого даже здесь выходит за рамки и подпирает исторический свод своим совершенством в сотворении совсем свежих, совмещенных со Сварожьим восставанием "супротив Севера", свар". Сказано неплохо, вот только насчет мистического язычества (а то, что эти самые "Сварожьи восставания", типа коллективных оргий в степях Северного нынче Казахстана, описаны чрезвычайно подробно, вообще Шарашкину скорее беллетристический минус, чем научный плюс. Или наоборот.).
     Свар, конечно, в казачьих отрядах хватало. И в итоге Стриженый-таки до города П. не дошел, основав в тридцати верстах от него маленькую крепость под обычным для того времени названием Камешек, да и  загуляв там в компании инородцев тюркского происхождения и женского пола. Вперед была выслана маленькая экспедиция под началом немца Шустера. Этот самый (шустрый, знать) немец и основал наш город П. - то есть, деревню П-ку.
     Злые языки из ниспровергателей исторических мифов говорят о том, что и название-то у нашего города появилось благодаря немцу. Якобы, не найдя переправу через бурную Великую реку и потеряв несколько обозных кобыл с полным грузом, он в сердцах воскликнул с немецким акцентом: "П...!" Будь на месте Шустера тот же Стриженый или кто попроще из его удалой ватаги, город наш назывался бы Б. Ну да это все сплетни, обман натуральный и неприкрытый, который мы, в наших исторических изысканиях, в расчет просто не берем. Малашкин, может быть, и взял бы, а вот мы - ни капли.
     И так вот возник город. Так или не так, повторимся, принципиальной роли не играет. Но что вот интересно, так это то, что... Стоп, как-то запутался. Ну вот, поразительно все же, что ни разу наш город Б. не переименовывали. Ни ранние большевики после 17-го, ни продвинутые после 36-го, ни финалисты после 82-го. Да и не родился никто, заслуживающий поместить свое имя туда, где столько лет - и до сих пор - значится не очень-то почетная буква П. И продолжение не более благозвучно.
     Долгое время город был центром добывающей чего-то там (но вполне благородное, впрочем) промышленности. Потом и рудники поопустели, и народ разленился. Вот и начал П., во второй половине XIX века переживать пору упадка, превращаться в заштатное сибирское местечко, ровным счетом ничем не приметное, ежели не считать отзывов заезжих путешественников. Не знаем уж почему, город им глянулся. Один немецкий профессор, направляющийся на поиски могилы Чингис-Хана (это вообще любимое занятие местных географов - наряду с поисками Истинного Полюса, но об этом позже), так вот, этот самый профессор сказал, что П. - натурально, Сибирские Афины. Умолчим уж о том, почему это мы оказались Афинами (и Афинами, спрашивается, какого периода - уж не синхронного ли высказыванию, то есть "младогреческого"?). Заметим только из скромности, что не менее 10 городов нашего, так сказать, региона также заявляют о претензиях на это наименование. И во всех случаях его автором был тот самый профессор, ничего, разумеется, не нашедший!
     Еще один недостоверный исторический эпизод - якобы именно в нашем городе П. у великого русского писателя Д. случился первый приступ э. Кстати, уже в недальнее время триумфально возвращаясь из эмиграции (совершая путешествие из Владивостока в Москву), столь же великий (но значительно более бородатый) писатель С. посетил и нас. Зашел в Музей народного творчества, где увидел гобелен "Николай Второй осматривает царь-пушку", сделанный руками членов кружка "Истинные хранители древностей". И очень уж он ему понравился! Однако в дар писатель С. принимать что-либо отказался, он просто благословил кружок на дальнейшие, столь же созидательные действия и был таков. Вот это факт так факт, исторический в полный рост.
     А насчет первого случая э. у писателя Д. в городе П. - так те же самые города региона упорно у нас его отспаривают! Наверное, правы. Не было здесь ничего, что могло бы поразить тонкую, мятущуюся душу несчастного Д., только что вышедшего из каторжных работ в солдаты. Ни страшного, ни замечательного.
     Еще одним, увы, ударом для П. стало то обстоятельство, что Великая Сибирская железная дорога прошла в трехстах  километрах мимо. В результате все варианты для роста получили не мы, а не ждавшие - не гадавшие того соседи.
     Да и гражданская война никакого особого разнообразия в наши палестины не принесла. Хотя П. переходил из рук в руки несколько раз, но происходило это таким образом, будто он не переходящий приз, а какая-нибудь разменная монета. Разрушений особых не произошло, массовых злодейств - тоже. Опять-таки, все они группировались по обе стороны (и в минимальном окружении) Великой Сибирской дороги. Равно как, повторим, и точки некоего индустриального прогресса.
     Поэтому и все первоначальное советское время с промышленностью в П. было плоховато, а стало быть, значение города никак не могло вырасти. Так продолжалось до войны, когда в П. было эвакуировано несколько заводов, в том числе будущий флагман нашей промышленности - Электровозостроительный (откуда-то из Харькова или Одессы). Он же - ЭВСЗ. Вот с этого момента и начинается новейшая история П., достойная, конечно же, более лестных эпитетов, чем отпущенные нами выше. Мы даже думаем, что более лестных чем все те, на которые мы способны.

2. ГОРОД, ЕГО ТЕАТРЫ

     А чем вот еще хорош наш город П., так это своими театрами. Их у нас ни много ни мало, 15 штук! Думается, не спроста, ибо как хорошо нашему человеку подержаться, хотя бы и взглядом, за бархатные портьеры, выпить в буфете коньяку (а в буфете надо коньяк пить, кто что другое пьет, так и вон, вон его отсюда!).
     Начиналось все давно, в древности, хотя и относительной, пропорционально нашим масштабам. Вот, допустим, когда было 100 лет со дня основания Рима? Да и не знает никто, а кто знает, тех в расчет не берем, не нам ибо они чета. А вот П. уже в девятнадцатом, железном, то есть, веке отпраздновал первый большой юбилей. А театр был уже тогда - "Hосителями самых стойких театральных традиций были в П., -  свидетельствует историк,- "благородные любители" из среды лесных офицеров и чиновников", игравшие пьесы чисто классического репертуара. Театр П-ского лесного округа, просуществовал более 100 лет, снискав П. славу "Сибирского Вавилона". Пожалуй, сказано сильно крепко - отчего же Вавилона? Но, с другой стороны, что за предубеждение - ежели Вавилон, так уж и неприличия разве сплошные? Вовсе нет! Театр назывался "Кружок Терпсихоры".
     Но что Терпсихора! Что Талия с большой буквы! Иные, говоря театральным языком, лампады нужно было возжигать! Не то чтобы даже и лампады, но и вовсе факелы! (Электричество-то делало только первые шаги!) И возжигали их, разумеется, по мере сил - вот ведь и самая активная театрально-просветительская деятельность была у Любительского театра Общества попечения о начальном образовании (1884-1917). Ежегодно любительская труппа давала 15-20 спектаклей, сборы от которых являлись одним из основных источников дохода Школьного Общества.
     Благотворительной же театральной деятельностью прославился в П. Кружок любителей драматического искусства, организованный межевым инженером Алексеем Аскольдовичем Горным. Hа протяжении почти аж двадцати лет (1897-1916) каждый спектакль Межевого Кружка давался любителями с особо оговоренной в театральной афише благотворительной целью. Вот например: в пользу первых бесплатных начальных и воскресных школ города П., недостаточных учеников П-ского реального училища или бедных (бедных...) учениц П-ской женской гимназии, на обучение студентам местного землячества, в пользу Общества Красного Креста, пострадавшим от наводнения или пожара, или же на усиление средств Арестантской библиотеки при П-ском тюремном замке.
     Главной постановкой Межевиков, запомнившейся городу надолго, стал спектакль "Hа дне" Максима Горького. Когда запели артисты "Солнце всходит и заходит", когда Артист (единственный из всех с большой буквы), надорвавшись, взмахнул рукой с авансцены - кто ж мог не зарыдать? Такое повторилось только спустя 90 лет, на премьере "Детей Арбата", специально сыгранной в самом большом зале города - ДК «Электровозостроитель». И ведь полон был зал, до отказа!  А ведь вот еще что, возвращаясь к историческим хроникам, спектакль «На дне» был поставлен у нас 21 марта 1903 года, всего-навсего четыре месяца спустя после знаменитой  премьеры Станиславского и Hемировича-Данченко во МХТ (царапает, между прочим, отсутствие большой А между какими-то сомнительными Х и Т)!
     Упомянутая восходно-закатная песня стала, между прочим, на целых полгода самой популярной у жителей нашего П.
     Но бывали у нас и настоящие, то есть, заезжие знаменитости. Вот, в 1899 году событием в театральной жизни П. стали гастроли знаменитых русских трагиков братьев Роберта и Рафаила Абдельбергов. В их репертуаре были вот какие произведения мировой классической драматургии: "Эдип-царь" Софокла, "Разбойники" Шиллера, "Гамлет", "Отелло" и "Король Ричард III" Шекспира, "Фауст" Гете и "Кин или Гений и беспутство" Дюма. В дальнейшем братья Абдельберг еще      дважды бывали с гастролями в нашем городе - в 1904 и 1908 годах. Хотя в петербургских газетах того времени (самой разухабистой направленности, впрочем) немало намекалось, что и не братья эти самые Роберт с Рафаилом, а - известно кто, наши, если бы и прочитали, не поверили бы. И правы были бы абсолютно, ибо это они на свободе известно кто (да и то вряд ли), а на сцене, в окружении бархата и плюша, совсем, совсем другое!
     В 1908 и в 1909 годах П-ская сцена принимала известного драматического артиста Мариуса Петипа, сына прославленного русского танцовщика и балетмейстера Петипа (Мариуса тож). Обладая пленительной внешностью, он блестяще играл роли первых любовников и фатов, был замечательным исполнителем ролей в комедиях и опереттах - а все думалось, вот сейчас станцует! Вот сейчас взовьется над упомянутой П-ской сценой! Нет, однако. Но ведь и так сезоны с Петипа делали в П. громадные сборы, чего ж, если вдуматься, ему скакать-то. А ожидалось все равно.
     Но отправляемся далее. В зимнем сезоне 1910-1911 гг. наша сцена засверкала фейерверком подлинно праздничных спектаклей, которые подарила ей Художественная драма П.П. Гайдебурова и H.Ф. Скарской. Этот выдающийся в истории российского театра коллектив - Первый передвижной драматический театр - объездил со своими спектаклями всю Россию, пропагандируя в самых отдаленных уголках Пушкина и Гоголя, щедро высевая Островского и Толстого, Чехова и Горького, Шекспира и Мольера. Передвижная Художественная драма Гайдебурова показала в П. "Бориса Годунова" и "Ревизор", "Грозу" и "Власть тьмы", "Вишневый сад" и "Hа дне" (ценители сочли, что у наших было круче), "Гамлета" и "Тартюфа".
     В сентябре 1916 года несколько спектаклей на сцене Hародного дома дал прославленный русский актер-трагик Павел Орленев. Весть о предстоящих выступлениях легендарного театрального скитальца, Летучего (орлиного, в соответствии с фамилией) Голландца мгновенно распространилась по городу, и еще до его приезда все билеты были раскуплены. Hа сцене Hародного дома Павел Орленев предстал в своих самых знаменитых ролях: Раскольникова в "Преступлении и наказании" по роману Достоевского и Освальда в "Привидениях" Ибсена, а также сыграл "при участии местных сил" (межевого инженера Горного, сошедшего после этого со сцены) заглавную роль в новой пьесе "Евреи" Чаприкова.
     Да и сейчас все пятнадцать театров работают очень хорошо, ставя все время новые пьесы, а также инсценировки классических произведений. А драматург Щ., начинавший некогда руководителем театрального кружка в ДК «Электровозостроитель», и вовсе прославился - его пьесы ставятся даже в Европе.

3.ГОРОД, ЕГО ЦЕРКВИ И МУЗЕИ

     Не то, чтобы вот у нас в церковь любили ходить, но все-таки иногда ходят. Было бы вот куда, так что ли? А ведь и есть, и есть уже немало времени.
     Вот посудите - первый собор, появившийся в нашем городе, был построен аж в XYIII веке и просуществовал до конца этого столетия, которое, помнится, было "обло, озорно и лайяй". Это собор Первоверховных святых апостолов Петра и Павла. Сразу двух, заметьте, что на силе тамошних молитв не могло не сказаться. Сгорел деревянный собор по неизвестным причинам - некоторые говаривали, что и от молнии. Вроде бы такое невозможное, ибо чего это небесному электричеству в святое место ударять? Проинтерпретировать ли этот факт в духе мести древних богов (говаривали, что раньше на этом месте находилось капище диких племен)? Вообразить ли себе традиционное разгильдяйство? Бог, вот уж действительно, весть.
     Первый городской монастырь - Богородице-Казанская женская община
- был основан с вековым перерывом, уже в 1894 году. В общине было свыше 100 "посельниц" (послушниц тож). В 1900-м году община была переименована в общежительный монастырь - так не очень внятно гласит
нам история. Парадокс, кое-что проясняющий в этом непонятном названии (и правда, чем общежительный от прочих монастырей отличался?): после закрытия монастыря и ряда последующих пертурбаций здесь разместилось общежитие электровозостроительного завода. Монашек не осталось ни в каком виде...
     Самый старый храм, из существующих в городе П. ныне - Знаменский. Он был освящен в 1850 году. А самый молодой - храм во имя святого пророка Божия Иоана Предтечи - освящен весной 2000 года, через 150 лет, причем в том же самом месяце и примерно того же самого числа. Знамение таким, несколько пародоксальным образом, исполнилось.
     Самый большой храм, существовавший у нас - Богородице -Казанский. Он был построен из камня, освящен в 1899 году и вмещал 1500 человек. После революции, понятное дело, его собирались превратить во что-либо более полезное народу. Были благие идеи - сделать из него музей. Но победил трезвый расчет, и в каменном храме разместили склад.
     А музей в церкви все же был открыт - в другой, имени (ежели так можно выразиться) Бориса и Глеба. Да мало того, в 1925 году сюда были привезены работы столичных авангардистов - все больше Кандинского и Малевича. Называлось все это "Галерея революционного искусства", и включало в себя, помимо чуждых большинству посетителей наворотов, полотно сибиряка Ефима Конопли (sic!) "Партизанские вожди на привале".
Полотно было масштабным, и неудивительно - перед ним стояла главная
задача: закрыть собой, в буквальном причем смысле, сомнительные с  идейной точки зрения росписи. Получилось этак пять на шесть. В тридцатых годах музей был ликвидирован. Полотно Конопли перенесли в
фонды музея краеведческого. Кандинский и Малевич исчезли. Вот просто
взяли и исчезли. А представьте, сколько их работы нынче бы стоили? А может быть, и до сих пор на каких-нибудь чердаках или в подвалах пылятся? Нет, ну представьте! Представили? То-то.
     Упомянутый же Конопля прожил долгую счастливую жизнь, правда, город П. покинул навсегда еще в период коллективизации. Уехал в Москву, к тамошним храмам поближе. Но художники вовсе у нас не перевелись, и если уж от храмов перешли мы к ним, то и быть посему.      Вернемся с этой целью на некоторое время назад, и услышим, что гласит история. А именно вот что: первым природным жителем П., получившим профессиональное художественное образование (причем за границей), был И. Н. Жако (1850-1925). Более о нем мало что известно - рисовал пейзажи, ездил в Абиссинию, где познакомился с Гумилевым. Опять же, до революции в П. возвращался изредко, после уехал совсем. Жил в Новосибирске, Томске, Омске, Красноярске. Собственно, и все. Увы, П-ские искусствоведы не проявляют большого интереса к его творчеству. Хотя, может быть, и поделом - трудно сказать, никто плодов оного ведь и не видывал...
     Вернемся к художественным потерям. Самой крупной потерей для художественной культуры города, помимо, конечно, Малевича с Кандинским, считаются работы Н. И. Семенова-Борисоглебского (1891-1938). В 20-х годах он переехал из Ленинграда на постоянное место жительства в П. Был, точнее, выслан - а еще точнее, бежал сам, высылки не дожидаясь. Жизнь его таинственна, подозревают, что он был в молодости офицером Генерального штаба. Вот и заметал следы до китайской границы включительно. Ну так и умер зато, несмотря на угрожающую конечную дату, своей смертью - во время портретирования начальника местного управления НКВД Урюпина. От сердечного, представьте, приступа. А вот самого Урюпина, что да то да, расстреляли через полгода. Портрет остался недописанным.
     Так вот, после смерти Семенова-Борисоглебского несколько сотен (!) его произведений (живопись и графика) были переданы на хранение в П-ской краеведческий музей. Версия о том, что их как "ненужный" хлам могли сжечь, кажется вполне правдоподобной. Или уж, во всяком случае, не слишком невероятной.
     Самым значительным из небольшого числа европейской живописи коллекции нашего музея является портрет Александра I с мифологическими персонажами вокруг. Писал его - сразу же после воцарения задумчивого императора - знаменитый в то время австрийский художник А.Р. Менге. Забавно, что художник жил на оси "Рим - Мадрид", ни о какой России он и не думал. Живописуя императора, он полагался на свое воображение, а не на натуру. Закономерно, что портрет стал самым любимым произведением Александра. Об этом свидетельствует то, что он скупил все наследие художника. Как упомянутое полотно попало к нам - не знает толком никто. Поговаривают, что из коллекции арестованного и разоблаченного купца первой гильдии Вячеслава Корнева. Корнев, между прочим, первым построил в городе электростанцию. Но об этом позже.
     А заканчивая разговор о художественном наследии, вспомним, что некоторое время, в золотых восьмидесятых, на месте Малевича, Кандинского и Конопли в церкви-музее висели работы юных П-ских авангардистов. В выделении помещения, которое до этого занимало местное "Спортлото" им пособил комитет комсомола электровозостроительного завода. И основное место среди них занимала громадная инсталляция «Электрический Бог», имевшая размеры семь с половиной на девять с половиной. Была она чрезвычайно красива, видя ее, хотелось натурально пасть на колени, но никто не знал, каким образом электричеству молиться - и возможно ли это делать вообще. История, как говорится, повторяется. Не всегда, и не полностью - но это уже совсем другая история.

4. ГОРОД, ЕГО СВЯЗЬ И НАСЕЛЕНИЕ

     Первая П-ская уездная почтовая контора была образована в 1868 году. Ещё раньше, в 1865 году открылась первая городская телеграфная станция. 2 октября 1865 года в 8 часов 38 минут Самсон Гаврилович Грошев, городской голова, а по совместительству видный краевед и путешественник (автор пятитомных "Записок", в которых подробно описано, как он тридцать с лишним лет искал могилу Чингис-хана - но неудачно) отправил первую в истории П. телеграмму. Она гласила: "1 октября открыт здесь П. телеграф сегодня 2 числа отслужен молебен благодарственный Грошев". Телеграмма направлялась в Русское Географическое Общество, членом-корреспондентом коего Грошев и состоял. Телеграмма была успешно принята Санкт-Петербургским городским телеграфом и зарегистрирована под номером 5.
     В то время население П. составляло 10 тысяч 55 душ. В общем, немного. Но город рос, и в 1927 году в П. проживало уже 73 тысяч 900 человек (отсчет по душам был отменен). Почему именно этот год упомянут? А потому, что именно в двадцать седьмом в П. приехал молодой парень из недалекой деревушки Волопаевки, став, таким образом, 739001-м обитателем П. Приехал - и поступил работать на телеграф. Работал он в этой системе лет пять, потом уехал в Москву. Но даже это пятилетие дало патриотам П. гордое право заявлять письменно и устно: "К сожалению, еще немногие знают, что на П-ском телеграфе работал в годы своей юности известный певец, солист Большого театра, лауреат Государственной премии, народный артист СССР Александр Огнев. Александр работал монтёром сначала на Телеграфе, затем на междугородной телефонной станции". Вот так-то вот!
     С этого самого момента лет 60 ничего замечательного в области почтовых, с позволения сказать, отправлений в нашем городе П. Не случалось. Отгремели тридцатые - началась война; закончилась война - началось строительство, в том числе самое главное, Электровозостроительного завода. В связи с этим население города стало вдруг увеличиваться, и даже призрак начала строительства метрополитена стал вырисовываться на туманном горизонте - для этого городу П. Нужно было набрать миллион человек. Этого так и не произошло, общая численность П-цев так и не превысила 700 тысяч. Но об этом позже. Вернемся пока именно к делам связистским. И назовем год, недалекий уже
от нынешнего - 1991.
     Да, именно 20 марта 1991 года было послано первое в П. Сообщение по электронной почте. За несколько секунд почта дошла до адресата в Москве, после чего было получено подтверждение о получении. Как ни парадоксально, об отправителе и получателе история умалчивает. Знать, не настолько еще в то не немного, повторимся, отстоящее от нас время, была развита публичность как общественный принцип и страсть.
     Но вернемся назад по маршруту, уже пройденному ранее. Немного дат и цифр. Первая почтово-телеграфная контора появилась в городе в 1890 году. Это произошло в результате объединения почтовой конторы и телеграфной станции. Принадлежала она ведомству Сибирского почтово-телеграфного округа. А в 1907 году П. в числе немногих сибирских городов получил ещё одну форму связи - телефонную. Именно в 1907-м в городе открылась первая телефонная станция на 200 номеров. Весьма немало, если вдуматься!
     А особенно занятно, что есть еще, есть в П. жители (вернее, жительницы) которые упомянутый временной маршрут, чисто умозрительный для нас, могли наблюдать, да и наблюдали, непосредственно. Их у нас пять человек. Да, пятерым жительницам П. посчастливилось пожить в девятнадцатом, двадцатом веках, а еще и перешагнуть в третье тысячелетие. Самая старшая из них родилась в 1888 году, самая младшая - в 1896-м. И имена у всех истинно русские: Меланья, Евдокия, Пелагея, Лукерья, Антонина... Старики, понятно, в России до таких лет обычно не доживают.
     Но своеобразные рекорды устанавливают и П-ские связисты-почтовики. Так, 119 отделение почтовой связи лидирует по приему письменной корреспонденции, 157-е - по приему переводов денежных средств и посылок, 152-е - по сумме доставляемой пенсии, а 167-е - по количеству обслуживаемых адресатов.
     Мы уже упоминали о 1927 году, любопытным и тем, что тогда, синхронно с переездом Огнева (впрочем, post hoc non est propter hoc), в П. начался определенный демографический взрыв. Пусть и вялотекущий, растянутый по времени. Судите сами: рекордным стал 1992 год, когда население города составляло 665 тыс. 400 человек! А потом, увы, снова на убыль.
     Особо запомнился работникам городского ЗАГСа 1960 год. В этом году в П. наибольшее количество пар - 5166 - сочеталось узами брака. А меньше всего браков (за период с 1924 по 1998 годы) было заключено в 1943 году - 677.
     А вот 1987 год порадовал горожан другим обстоятельством. Тогда на свет появилось 9665 (!) маленьких П-цев. За период с 1924 по 1998 годы это самое значительное количество родившихся (в год) детей. Меньше же всего ребятишек - 2182 - появилось на свет в 1933 году. Вот совершенно непонятно, с чем связана эта демографическая точечность - никаких объективных привязок здесь нам не видится. Что в 1933-м мало - ну не великий же голод тому виной, ибо наши места он обошел практически полностью. И не с перестройкой даже пресловутой связан 1987-й пик!
     Кстати (и в очередной раз) о связях. Самым быстрым способом передачи письменных сообщений, который широко применяется в нашем городе с 1991 года, является, разумеется, электронная почта. А самую быструю возможность пересылки денежных сумм, сбора, контроля и обработки информации по денежным переводам, говорят нам связистские анналы, предоставляет электронный перевод. Равным образом как самым быстрым и надежным способом доставки документов или посылок во все страны мира и по всей территории России стала экспресс-почта. Веяние нового века, как ни крути! Ваше сообщение сперва распадается на поток электронов, потом они доходят до получателя, а там и вновь преображаются в текст. Как правило - тот же самый, что вы и отправляли.
     Только не очень многие горожане  пока такой разборке-сборке доверяют, а жаль.

5. ГОРОД, ЕГО ЭЛЕКТРИЧЕСТВО

     Говоря о городе, понятно, не сказать об электричестве нельзя. Мы, возможно, и затеяли рассказ, только чтобы об электричестве рассказать. Да и то: ни связь, ни церкви и музеи, ни население в целом без этой, важнейшей в городском раскладе системы, жить просто не могут. Вот о ней и скажем. Причем начнем, по обыкновению, издалека. Верно, вы уже заметили, что патриоты-краеведы любят такое выражение: "немногим, к сожалению..." И так далее. Но здесь не поспоришь: о мастеровом Матвее Жданове известно мало кому.
     А ведь именно он (никто иной, ни в России, ни, тем более, на Западе) попытался поставить на службу человеку принципиально новый источник энергии - пар. Ждановская машина проработала в 1763 году около двух недель, "приводя в действие без воды мехи при правильных печах", как сказано в отчете. Обратите внимание на дату - почти 250 лет тому назад! Увы, "огненная машина" так и осталась в глазах большинства игрушкой.
     Но были в нашем П. у Матвея Жданова и последователи. Один из них, Трофим Лушников, составил проект "активной паровой турбины". Ее модель была изготовлена в 1808 году. Кончилось, впрочем, все тем же - а Лушников вдобавок и плетей получил.
     Что тут скажешь - все это были лишь отдельные опыты энтузиастов, намного опередивших свое время. Система электрического устройства города П. стала складываться лишь к концу позапрошлого века.
     Тогда электричество становилось все более и более доступным. И происходило это вследствие целой лавины технических открытий, которые в течение считанных лет вывели электроэнергию из научных лабораторий "в массы". Вспомним дуговую лампу - "электрическую свечу" россиянина Яблочкова (1876 г.), лампу накаливания американца Эдисона (1879 г.). С началом применения постоянного тока было связано и строительство самых первых электростанций станций местного значения и домашних электростанций (70-е годы XIX в.).
     А вскоре (в 1882 году) была построена и первая в мире линия электропередач. Насчитывала она всего 57 километров и соединяла два немецких города - Мисбах и Мюнхен. Автором ее был голландец Пауль Фридрих Госсен.
     Но что же происходило в Сибири? Как обычно, столицы опережали регионы в шествии по пути технического прогресса. Однако не очень существенно. Судите сами. Первая в России электростанция была построена в Санкт-Петербурге, в 1879 г., для освещения Литейного моста. А первая домашняя электростанция в Сибири появилась в Красноярске, в доме купцов Тумаковых, хотя и в следующем десятилетии, но не позже середины 80-х годов XIX в (их отдаленный потомок женского пола, поэтесса Вера Тумакова прогремела на П-ском небосводе со своим богато иллюстрированным сборником классических сонетов "Непристойные предложения и намерения" - после чего она сходила пешком в Париж и, вернувшись, изменила пол!).
     В П-ском округе первые электростанции появились еще через несколько лет - в начале 90-х годов XIX в. Именно в 1892 г. начала действовать гидроэлектростанция на Агафоновском руднике и электростанции на мельницах нескольких богатых купцов. Интересно, что Агафоновская ГЭС, по мнению ряда историков, была первой промышленной гидроэлектростанцией в России! Мощность этой электростанции составляла 150 кВт, ее энергия использовалась и для производственных целей, и для освещения жилых помещений.
     Так что никакого существенного энергетического отставания у сибирской провинции того времени не было, а если и было то его быстро ликвидировали умные и предприимчивые купцы и промышленники, которыми Сибирь славилась всегда. Начиная с 90-х годов XIX века и до сей, в принципе, поры, электроэнергетика в П. начинает развиваться стремительно.
     В 1890 г. устроил электрическое освещение на своей мельнице, в 216 верстах от П., близ селенья Волопаевка, томский купец В. О. Тихонов. Станция питала 50 ламп.
     В 1892 г. начала освещаться электричеством Троицкая мельница П-ского предпринимателя Вячеслава Вячеславовича Корнева. Мельница была довольно крупным промышленным заведением. Она была построена еще в 1866 г. отцом Вячеслава Вячеславовича-младшего, Вячеславом Вячеславовичем-старшим в компании с отставным майором Ковалевым и подполковником Куляпиным. В 1890 г., например, она произвела 70 тыс. пудов муки-крупчатки! Причем ее мощность была рассчитана на 100 тыс. пудов. Hа мельнице трудились до 30 рабочих, сбыт муки производился не только в Барнауле, но и в Томске, городах Восточной Сибири.
     Акт осмотра мельницы был подписан губернским инженером Десятовым 5 октября 1892 г. Двигатели на мельнице были водяные. Они приводили в движение динамо-машину. Ток шел по четырем магистральным линиям, кроме одной все они питали лампочки накаливания системы Эдисона на мельнице и только одна линия шла к даче Вячеслава Корнева. В жилом доме (даче) было 10 лампочек, на мельнице не менее 30.
     В 1895 г. Корнев устраивает электростанцию все в той же пригородной Волопаевке, где размещался его винокуренный завод. Динамо-машина и электрооборудование были закуплены в самой крупной промышленной державе того времени - Великобритании. Ток поступал для освещения самой мельницы, винокуренного завода и домов управляющего Дмитрия Юрьевича Латышева и винокура Даниила Христиановича Евстигнеева.
     В самом же П. первая электростанция, появилась в 1898 г. в доме купца Самуила Бузмакова, из выкрестов, по адресу улица Большая Губернская, N 25 (ныне ул. Достоевского). Электростанция разместилась на первом этаже кирпичного двухэтажного дома и предназначалась для освещения самого дома, магазина и усадьбы. О бузмаковской электростанции в номере за 1 декабря того же года даже сообщила томская газета "Сибирская жизнь".
     Но значительно большее значение для жителей П. имела все же электростанция упомянутого Вячеслава Корнева, построенная в 1900 г. Она имела мощность 140 кВт, размещалась в специально выстроенном здании на территории усадьбы владельца. Усадьба же находилась в самом центре города. Здание электростанции размещалось в глубине усадьбы. Помимо этого усадьба имела мастерские, склады, амбары, небольшой садик. Паровой котел был привезен с известного тогда как передовой в своей отрасли завода "И. Вдали и К. Порогов".
     Гораздо позже на этом самом месте поднялись корпуса электровозостроительного завода.
     Вот тут-то, как сказал один писатель совсем по другому поводу, все реально и завертелось!

6. ГОРОД, ЕГО ГЕОГРАФИЯ

     Скажем же, наконец, и о географии, понимаемой, естественно, всеми по разному. Но со всех точек зрения город П. находится все же в Сибири. Казалось бы, этим и можно ограничиться, разве что обозначив дополнительные координаты - насчет Юга, Севера, Востока и Запада. Ан нет! Дела обстоят куда более сложно, а может быть, даже и куда более туманно, и о многих точках зрения мы говорили совершенно не случайно.
     Дело тут вот в чем. Не нами замечена закономерность смещения центров мировой истории (точнее - мировой культуры, хотя не один ли черт?). Начинается все в IV тысячелетии до нашей эры с Эламской цивилизации, а после этого все движется неуклонно на Запад. Вот доказательство: если соединить одной линией центр этой самой Эламской цивилизации (неподалеку от нынешнего города Келат), древний шумерский город Ур, греческие Афины и французский Париж, увидим странную штуку. Дуга, соединяющая эти центры, оказывается разделенной ими на секторы ровно в 35 градусов! (Отметим, что такова же крепость главной гордости П-ской промышленности, ежели не считать наших электровозов, настойки "П-ские зори" - в этом городе многое что зорями называется!). Да мало того, именно на 35 градусов по эклиптике смещается точка весеннего равноденствия за период времени, равный 2165 годам. Эта некруглая дата не случайна, именно такой промежуток времени отделяет расцвет названных культурных центров друг от друга. 4000 тысячи лет до нашей эры - Элам, 2000 - Ур, примерно 2000 лет тому назад (конечно, побольше, но точность сравнительно с масштабами времени не принципиальна!) Афины, и, наконец, современный Париж, носящий неофициальный титул столицы объединенной Европы. Кстати, в начале 90-х годов ХХ века город П. был здорово удивлен следующим событием (мы о нем уже упоминали в связи с историческими корнями распространенных в П. фамилий, напомним же в связи с мистико-географическими аспектами): походом пешком местной художницы и поэтессы Вероника Тумакова до Парижа. Напомним еще (гораздо более интересное) - вернувшись в свои свояси она произвела операцию и  стала мужчиной! Такая вот переоценка ценностей случилась с ней по дороге, на оси П. - Париж..
     Однако вернемся к дугам (и питерскому географу Семену Дугину-Висковатову, любителю этих самых дуг, на исследования которого в наших изысканиях мы во многом опираемся). Если провести описанную выше дугообразную линию на Восток, то через те же 35 градусов на ней обнаруживается столица Тибета - Лхаса, а дуга той же кривизны, только, понятно, принадлежащая окружности большего радиуса, соединяет Иерусалим и Рим! Вот так-то! Но тут встает вопрос самый главный: а где центр этой самой окружности?
     Существуют на этот счет две, прямо противоположные точки зрения, не так давно представленные во время шумной дискуссии на географическом факультете П-ского университета. Некоторые считают, что дуги мистической окружности везде, а центр ее - нигде. Другие, стоящие на более материалистических позициях, опровергают столь необоснованное высказывания. Согласно им, центр ее находится в непосредственной близости от нашего П., в районе деревни Волопаевки!
И это не просто какая-нибудь абстрактно-геометрическая точка, нет, это - Истинный Северный Полюс!
 Общеизвестно, что Северный Полюс Мира вовсе не является неподвижным, он постоянно смещается (в силу явления, называемого в астрономии предварением равноденствий) вокруг полюса эклиптики. Но если небесная ось неподвижна, то земной-то шар повернут в пространстве относительно нее ровно на 35 градусов! Не случайное совпадение! Если соотнести точку северного полюса земли с актуальной полярной звездой - альфой Малой Медведицы - то центр эклиптики будет проецироваться как раз на легендарную дугу (и даже - Дугу).
 Конечно, вы уже поняли, что город П. находится как раз на этой Дуге, по пути к Тибету. Но почему мы говорим об Истинном Полюсе как о Великой Волопаевской Точке?
     Тут нам на помощь приходят первые глобусы Земли, составленные в эпоху Возрождения. На них под тем же углом в 35 градусов (или "оборотов", как говорят П-ские ценители "П-ских же зорь"- настойки, а не литературного альманаха) была нанесена проекция эклиптики, наклоненная к земному экватору и отмечающая, соответственно, северный тропик Рака и южный тропик Козерога. При этом важно, на каком именно меридиане поместить проекцию знака Козерога - ибо решение данного вопроса позволит определить порядок проецирования созвездий на земной шар, а также найти на дуге точку, соответствующую центру эклиптики.
Все старые глобусы и карты нашей планеты отвечают на сей вопрос однозначно. Исходя из позднесредневековых и возрожденческих знаний, знак Козерога - самая южная точка эклиптики - проецируется на меридиан, проходящий в аккурат по городу П. (точнее, прямо через Волопаевку). Но на этот же меридиан привело нас изучение древних цивилизаций! Значит, полюс эклиптики, Истинный Полюс Мира, при проекции на земной шар соответствует полюсу окружности, по которой происходит смещение очагов цивилизаций в течение тысячелетий. И здесь находится знаменитый, многократно воспетый мистиками разного толка и темперамента "центр семи сторон света"!
     Если мы, при определенном логическом усилии (противники изложенного выше говорят - при определенном насилии над логикой) способны все это понять, то и древние народы это понимали прекрасно. На таком соотношении Земли и Неба была построена вся сакральная логика племен, обитавших в районе нынешнего П. И как нам не подхватить эту идеологию, как ни предстать новыми гиперборейцами (имеем полное право!).
     Вот еще одно доказательство - в древних легендах о гиперборейцах всегда подчеркивается "растительный" характер их даров - колосьев пшеницы. А именно П-ской регион по праву считается житницей Сибири, что еще в советские времена писали на городских домах вместе с партийными лозунгами.
     А на здании заводоуправления электровозостроительного завода, который был, кстати, воздвигнут на месте древнего капища, обозначавшего Истинный Полюс, и вовсе красовался однозначно мистический лозунг: "Цвети мой край, жемчужина и житница Сибири!"

7.ГОРОД, ЕГО ЗАВОД (1)

     Наша, может быть, главная индустриальная гордость, Электровозостроительный завод (именуемый в дальнейшем аббревиатурно - ЭВСЗ) переехал, как было уже сказано, в город П. с Украины, во время военной эвакуации. Назывался он тогда, понятно, иначе - Паровозостроительный. В суровый ноябрь 1942 года несколько десятков падающих от усталости и скудных пайков женщин и подростков сумели наладить производство - а потом к ним подтянулись и сотни других, из самого города П. и пригородных деревень. Так что уже в 1943-м завод работал вовсю, выпускал локомотивы, приносил пользу армии. А после войны, по просьбе местных властей (да и с точки зрения экономической целесообразности так было лучше) завод обратно не вернулся, стал, как это говорится, флагманом П-ской индустрии. Более того, именно наличие столь мощного предприятия дало толчок к новому витку развития всего города - к строительству жилья, подъездных путей, сферы, так сказать, соцкультбыта. При заводе и его огромном Доме культуры действовало несколько больших хоров (один из них - Академический), множество кружков, крупное литобъединение, а впоследствии, уже в годы перестройки, и несколько рок-групп (самая известная - "Броненосец Потемкин", гремевшая одно время - более в прямом, чем в переносном смысле - на всю Сибирь).
     Но не это, конечно, было главным в жизни завода. Главным были не очень видные со стороны, но определяющие все в жизни заводчан проекты, как это принято называть сейчас.
     Вот, например, цепь событий, могущая быть названной (при известной тяге к торжественности - а что ж ее нам бояться?) "Краткой историей системы электрической тяги 6 кВ постоянного тока". И это такая история которую, применительно к нашему заводу, смело можно писать с большой буквы.
     Вообще-то идея повышения напряжения в тяговой сети постоянного тока высказывалась еще в 30-е годы. Однако тогда не было технических средств для ее осуществления. Вернулись к этой идее в конце 50-х годов, сначала в головных научных учреждениях. Так, в МЭИ под руководством доктора технических наук, профессора В.Е. Розенфельда были разработаны основные концепции системы электрической тяги 6 кВ постоянного тока.
     Значительно позже, как, собственно, и следовало ожидать, идея стала приближаться к практическому воплощению. В МПС было принято решение переоборудовать на эту систему несколько электровозов и электропоездов, и наш завод сумел получить этот заказ!
     В 1964 г. на ПЭВСЗ были начаты работы по проектированию электровоза, предназначенного для участков, электрифицированных на 6 кВ постоянного тока, и в 1967 г. электровоз, получивший сложное, но красивое обозначение ВЛ8в-001, был построен.
     Первоначально предполагалось, что преобразователь будет выполнен по инверторной схеме, однако к моменту постройки схема была изменена на частотно-импульсную с применением тиратронов, изготовленных заводом "Светлана". Вторая секция этого электровоза была выполнена на тиристорах, только появившихся к этому времени. В общем, технологии были самыми передовыми. Другое дело, что, доверяя нашему, равно как и
другим провинциальным заводам осуществлять сложные проекты, московское начальство ввод в эксплуатацию доверяло совсем не им. Право на проведение пробных испытаний, на которые, естественно, всегда отпускались повышенные ассигнования, были заветной целью всех железных дорог. В это раз своего добились грузины.
     Построенный в П. электровоз проделал множество обкаточных рейсов на участке Гори-Цхинвали Закавказской железной дороги. Одновременно решался вопрос создания электропоезда на 6 кВ постоянного тока. Для отработки системы на МЛРЗ был переоборудован шестивагонный электропоезд ЭР2-559. Напряжение сети для него было принято 3 кВ. К 1970 г. этот электропоезд прошел наладку и испытания на кольце ВНИИЖТ. Было принято решение о переоборудовании на МЛРЗ электропоездов ЭР2 на 6 кВ. Для этого была организована специальная межведоственная конструкторско-технологическая группа, куда были включены и наши специалисты. По проекту этой группы был переоборудован четырехвагонный электропоезд ЭР2, состоящий из моторных вагонов 55604 и 55606 и головных вагонов 867 и 868. Этот поезд получил обозначение ЭР2в. В 1974 г. этот макетный поезд был испытан на кольце ВНИИЖТ и направлен для испытаний на Закавказскую дорогу.
     В 1970 г. было принято решение перевести на 6 кВ Кахетинскую ветку Закавказской железной дороги. Опять же при активном участии наших инженеров был разработан проект переоборудования электропоезда ЭР2 на 6 кВ, причем частотно-импульсные преобразователи были установлены на крыше моторных вагонов. Преобразователи были разработаны и изготовлены заводом МЭЗ (г. Москва), дроссельное оборудование - нашим заводом.
     В 1976 г. на МЛРЗ были переоборудованы 8 секций электропоездов ЭР2, также получившие обозначение ЭР2в. В процессе разработки пришлось решать не только вопросы, связанные с тяговыми преобразователями, но и с питанием вспомогательных цепей и цепей управления от сети 3 и 6 кВ. Для этого впервые была применена схема из двух инверторов напряжения, соединяемых параллельно на 3 кВ и последовательно на 6 кВ.
     Одновременно на ПЭВЗ было переоборудовано несколько старых электровозов ВЛ22м и им присвоено обозначение ВЛ22и. В 1977 г. были проведены тягово-энергетические испытания электропоездов и электровозов на экспериментальном кольце ВНИИЖТ. Они показали увеличенный расход электроэнергии по сравнению с ЭР2 из-за большой массы преобразователей и вынужденного усиления кузова для установки их на крыше, а также потерь в преобразователях, постоянно включенных во время тяги и рекуперации. Кроме того, было отмечено то, прямо скажем, немаловажное обстоятельство, что частотный способ регулирования создавал значительные помехи в линиях связи и СЦБ.
     Понадобилась существенная доработка, и тут уж руководство нашего завода, поразмыслив, решило от этой работы устраниться, посчитав, что, во-первых, для славы завода сделано и так уже не мало, а во-вторых, и это, конечно, было самым главным, ПЭВЗ в это время активно работал над еще большим заказом.

8.ГОРОД, ЕГО ЗАВОД (2)

   Речь идет о длительной и не всегда простой истории с электровозом ЭР2В, буквально-таки грянувшая на рубеже 60-70-хх годов. Если говорить языком, понятным, хотя бы отчасти, для непосвященных, главным достоинством нового электровоза должно было стать использование в нем частотно-импульсной системы преобразователей в качестве основной. Опять же, надо было догнать и перегнать Запад, выпускавший электровозы, основанные именно на таком принципе. Сказано - сделано.
     Принципиальную разработку системы провели научные работники кафедры электрического транспорта МЭИ. Проект переоборудования поезда был выполнен в 1969 г. ПКБ ЦТ МПС. Ну а доведение до серийного уровня, и, соответственно, доработку всех важнейших узлов передали в П. - что руководством завода было воспринято как несомненная победа. Да так, собственно, и было в действительности.
     В самом начале 1970 г. П-ской электровозостроительный завод переоборудовал на импульсную систему шестивагонный электропоезд ЭР2-559, состоящий из трех моторных, двух головных и одного промежуточного прицепного вагона (поезд был обозначен ЭР2И). Электропоезд поступил для испытаний на П-скую линию Западно-Сибирской железной дороги, где 25 августа (темпы были тогда, действительно, ударными!)совершил поездку от П. до Волопаевки и обратно.
     Однако история на этом вовсе не заканчивается. Несмотря на решение, принципиально принятое в пользу П-ского завода, у него был мощный конкурент, один из заводов прибалтийских. Во время испытаний выяснилось, что кое в чем прибалты наших явно побеждают. Нет, безусловно, и П-ской вариант имел свои, столь же явные преимущества. Так, в отличие от электропоездов ЭР2И Прибалтийской дороги на электропоезде ЭР2И-559 импульсный преобразователь был постоянно включен в цепь тяговых двигателей. При этом напряжение на их выводах могло поддерживаться постоянным, независимо от колебаний напряжения в контактной сети, что позволяло более полно использовать мощность (например, поднять рабочее напряжение на их выводах с 1500 до 1650 В, то есть, на 10%).
     Преобразователь (доведенный до ума, а по сути, переделанный заново в П-ском КБ) состоял из фильтра и собственно импульсных преобразователей  - четырех фаз. В каждой фазе имелось восемь тиристоров, дросселей насыщения, конденсаторов и десять диодов. Частота тока в каждой фазе менялась от 25 до 600 Гц. Для перехода на рекуперативный режим использовались двенадцать контакторов, которые работали при отсутствии тока.
     Система позволяла осуществить абсолютно плавный пуск тяговых двигателей, получить неограниченное число тяговых характеристик (зависимости силы тяги от скорости) и иметь рекуперативное торможение практически до остановки поезда без применения специальных устройств для возбуждения тяговых электродвигателей. Главный барабан контроллера машиниста представлял собой обычное переменное сопротивление, а вспомогательные машины и электропечи электропоезда питались непосредственно от контактного провода.
     Но с другой стороны, преобразователи, выполненные по схеме МЭИ и П-ского КБ, оказались более тяжелыми по сравнению с преобразователями электропоездов ЭР2И Прибалтийской дороги и моторные вагоны электропоезда ЭР2И-559 стали весить 58,1 тонн.
     В итоге Государственная комиссия осенью 1970-го так и не смогла придти к определенному решению, и, не по вине заводчан, конечно, вопрос, натурально, повис в воздухе.
     В течение 1971-1973 гг. опытный образец электропоезда ЭР2И-559 периодически совершал поездки все по тому же маршруту П. - Волопаевка, в том числе и с применением рекуперативного торможения, но затем работы по его испытаниям и наладке были прекращены... Обосновано это было неким соломоновым решением, созревшим в главке - достижения П-ского завода использовать, но лишь частично, а в основу серийного производства положить все же модель прибалтийскую. Так, увы, все и вышло.
     Директор завода слег с первым инфарктом, рабочие не получили долгожданной премии - но, в общем-то, все все пережили благополучно. Видали ведь и не такое.     
Тем более, что параллельно с решением судьбы ЭР2И-559 завод стал работать и в другом направлении. Для опытной проверки системы электрической тяги на постоянном токе с номинальным напряжением 6 кВ, кроме переоборудования электровозов ВЛ22М на это напряжение, в период 1971-1975 гг. велись работы по созданию импульсных преобразователей постоянного тока 6 кВ в постоянный ток 3 кВ для моторвагонных электропоездов. Эти работы выполнялись, опять же, на основе исследований, проводимых МЭИ, и опыта применения частотно-импульсных преобразователей на электропоезде ЭР2И-559. Так что совсем неудачным этот опыт назвать никак нельзя - в будущем он для завода очень пригодился.
     Семидесятые, вообще, были для электровозостроительного десятилетием плодотворным - увы, восьмидесятые его подкосили настолько, что и до сих пор он не может из этой ямы выбраться. Но пока речь не об этом. Нужно видеть и оценивать всякого во дни его триумфов, а не во дни его поражений - именно такой должна быть, как нам представляется, исследовательская установка.
     Да, триумф - семидесятые. За эти годы на нашем заводе вначале по эскизному проекту МЭИ, а затем на основе разработок МЭИ по проектам проектно-конструкторского бюро ЦТ МПС, было переоборудовано для работы на постоянном токе 6 кВ три четырехвагонных и один восьмивагонный электропоезд ЭР2, получивших обозначение ЭР2В ("высоковольтные"). Первая двухвагонная секция электропоезда ЭР2В-556 (моторный вагон N 55606 и головной вагон N 867) была смонтирована в 1972 г., вторая секция этого поезда (моторный вагон N 55608 и головной вагон N 868) - в 1973 г.
     Что характерно - впервые в отечественной практике строительства железнодорожной техники частотно-импульсные преобразователи на моторных вагонах были расположены под кузовами вагонов, причем тиристоры, диоды и вспомогательное к ним оборудование были размещены в баках, залитых трансформаторным маслом.
     И это были еще далеко не все перспективные новшества.

9. ГОРОД, ЕГО ЗАВОД (3)

     Каждый моторный вагон нового электропоезда имел по четыре фазы, причем в каждой фазе было 13 тиристоров ТЛ-150-8 и 24 диода ВЛ-200-8. Частота тока в фазе менялась, как и на электропоезде ЭР2В-559, от 25 до 600 Гц. Импульсные преобразователи позволяли плавно поднимать напряжение на выводах двух последовательно включенных тяговых электродвигателей до 3000 В и поддерживать заданное напряжение независимо от величины напряжения в контактной сети.
     Для питания двигателей вспомогательных машин на электропоезде были установлены статические преобразователи постоянного тока 6 кВ в постоянный ток 3 кВ. Вес моторного вагона после переоборудования увеличился до 60 с небольшим тонн - то есть почти на 6 тонн.
     Первоначально электропоезд ЭР2-556 налаживался и обкатывался на путях завода, а затем в 1974- 1975 гг. на том же участке П. - Волопаевка Западно-Сибирской дороги и экспериментальном кольце ЦНИИ МПС. На этом кольце в июне 1974 г. электропоезд начал совершать поездки при напряжении 6 кВ. А в режиме рекуперативного торможения впервые электропоезд испытывался в 1975 г. при напряжении в контактной сети 6 кВ.
     Инженеры и конктрукторы тут столкнулись с одной проблемой, которую никак не могли предположить. Это была проблема, так сказать, психологическая. Машинисты приняли новый электропоезд натурально в штыки! Благо, забастовок в то время быть не могло в принципе, однако кое-кто из разработчиков всерьез стал опасаться каких-нибудь актов
саботажа - настолько глубоким оказалось неприятие железнодорожников!
     Дело в том, что они попросту испугались - и за себя, и за пассажиров. Машинисты были убеждены в опасности, в прямо-таки недопустимости размещения под кузовом вагонов аппаратов в баках с маслом. Им объясняли, что под моторными вагонами электропоездов ЭР9П находятся трансформаторы с масляным охлаждением, им демонстрировали все системы безопасности - и все безрезультатно! Дело дошло до министра,
который, поразмыслив, принял решение, которое должно было удовлетворить обе стороны - и инженеров, и эксплуатационников. Решение было вот каким: принять электропоезд в целом, но произвести ряд доработок.
     В итоге, как это часто бывает, министерское решение никого не обрадовало. Переделка оказалась фактически невозможной, нужно было вести речь о новом проекте - и он, как это принято говорить, в кратчайшие сроки (но и на самом деле - в кратчайшие!), был осуществлен.
     Были созданы импульсные преобразователи с воздушным охлаждением, безопасные, а вдобавок и расположенные на крышах вагонов. С таким расположением преобразователей в 1974-1975 гг. П-ской электровозостроительный завод смонтировал остальные электропоезда ЭР2В. Вес таких моторных вагонов составил примерно 66 тонн - значительно больше, чем прежде. Все это, понятно, сказывалось и на скорости, и на надежности, а главное, как выяснилось почти сразу же, проблему безопасности вовсе не сняло.
     Триумф на то и триумф, чтобы соседствовать с трагедией самым тесным образом. Пожалуй, это соседство и есть самый главный показатель времен героических, на смену которым, увы, идут времена однообразные, мещанские - или же, что вернее (а у нас это совпало максимально буквальным образом), времена буржуазные.
     Итак, о трагедии. В сентябре 1978 г. при наладочных испытаниях на кольце ВНИИЖТ из-за неисправности статического преобразователя собственных нужд произошел пожар на головном вагоне ЭР2в-881. Этот вагон выгорел практически полностью, был также поврежден сцепленный с ним моторный вагон 63108. Жертв человеческих, к счастью, не было, но завод пострадал здорово, был отброшен, по сути, назад.
     Все работы по системе 6 кВ были прекращены, дальнейшая судьба большинства электропоездов и электровозов неизвестна, известно только, что электровоз ВЛ8в-001 сгорел при испытаниях на Закавказской ж.д. из-за отгорания наконечника силового кабеля, а электропоезд ЭР2в-556 был передан ЛИИЖТу и на нем были испытаны несколько разработок, в том числе схема рекуперативно-реостатного торможения и тиристорный шунт для электропоездов ЭР2. Этот поезд и сейчас находится в депо Ленинград-Финляндский...
     Вот так начались для нашего завода самые тяжелые в его истории (если не считать девяностых) восьмидесятые...
     Про них говорить хочется не очень. понятно, можно было бы в очередной раз посетовать на перестроечные ветра и ураганы, на безумство реформаторов и глупость исполнителей - но стоит ли? Это во-первых, а во-вторых, следует признать, что неприятности у ПЭВСЗ начались еще до всяких перестроек, году в 1983-м. Говорят, тогдашний директор, человек с огромным опытом, и как правило тому сопутствующим тяжелым характером, не вступил с кем-то наверху в махинационную сделку. Более того, послал всех куда надо и не надо с тяжелым фронтовым остроумием. В итоге завод все более и более стал превращаться в предприятие не выпускающее, но ремонтирующее. Рабочие и инженеры мрачно говорили, что в П. тащат хлам со всей страны, что на производственных площадях завода впору железнодорожный музей организовывать (кстати, он и возник здесь, но уже в конце 90-х, и вообще, это совсем-совсем другая история). Директор-фронтовик ушел на пенсию, вскоре умер. Новый, назначенный из Москвы, продержался недолго, а там завязалась вся эта катавасия с советами трудовых коллективов, потом с акционированием и прочим, и нам, любящим и верящим в это предприятие, остается лишь ожидать, когда ПЭВСЗ воспрянет, распахнет крылья и взлетит на прежние высоты!

10. ГОРОД, ЕГО ЗАВОД (4)

     28 августа 1948 года, после совещания, закончившегося, как обычно, глубоко заполночь, во двор заводоуправления вышел, разминаясь и потягиваясь, директор Электровозостроительного Иван Петрович Раков - грузный мужчина лет пятидесяти в армейском кителе без погон. Следом
за ним во дворе появился, хромая, , молодой, но уже находящийся на хорошем счету корреспондент газеты "П-ская правда", Семен Югорский - бывший фронтовик и начинающий поэт.
     - Что, Семен, - добродушно поинтересовался Раков, - небось, уснул, слушая наши разглагольствования?
     - Н-нет, Иван Петрович, - ответил Югорский, слегка заикаясь.
      - Мне это все очень интересно.
     - А, так небось поэму какую-никакую затеял из жизни электровозостроителей? "Я помню чудное мгновенье, ко мне явился паровоз, и понял я без промедленья, что нужен нам электровоз".
     Раков добродушно засмеялся. Улыбнулся и Югорский.
     - Для начала очерк, Иван Петрович. Про завод - и про вас.
     - Ну, про меня-то что... Про завод - вот это дело. Давай, пиши, я помогу в центральную периодике опубликовать. Открываем мы это "Правду", а там на пол-страницы очерк. Про нас. Подписано - Югорский. Неплохо, а?
     Югорский согласился, что неплохо, но для начала не мешало бы хоть что-то сотворить. А для этого, конечно, необходимо с заводом познакомиться самым близким образом.
     Раков, разгоряченный удачно прошедшим совещанием, неожиданно предложил:
     - Так давай, корреспондент, прямо сейчас по территории и прогуляемся. Днем ты здесь уже был, с рабочим классом беседовал, молодец, я видел. А вот ночью, а? С обратной, так сказать, стороны луны? Годится? Ну, тогда пошли.
     Они двинулись по огромной территории, к темным громадам цехов, обходя неизбежные кучи строительного мусора, переступая через рельсы многочисленных подъездные пути, к счастью, хорошо видные при нынешней яркой луне.
     А луна была, действительно, очень хороша. Большая, круглая, но не масляно-желтая, а желтоватая лишь слегка, в нежных, пастельных тонах. Да и звезды светили вовсю, причем не просто красовались серебряными точками на иссиня-черном бархате небе, как драгоценности в богатом футляре, но, казалось, царапали этот бархат отчетливо видными, синеватыми усиками-лучиками.
     Около механического цеха номер один Раков остановился, достал большой платок и вытер лысеющую голову.
     - Уморился я что-то. Годы, Семен, уже не те... Как у тебя нога? Ноет к непогоде? Это тебя под Курском?
     Семен кивнул.
     - Да, вот обращаюсь к тебе, как к молодому, а ты и фронт прошел, да и в тылу успел хлебнуть... Вот, смотри теперь на звезды.
     Семен посмотрел.
     - Я ведь, Семен, не из мечтателей, сызмальства мне не до того было. На Луганском заводе с десяти лет ветошью промасленной заведовал, ею и утирался, на ней и спал...
     - Вы же т-тогда и с К-климентом Ефремовичем Ворошиловым познакомились?
     - С Климом-то? Да, был там и он. Какое знакомство? Он уже слесарем был, а я так, в учениках. Бегал, помню, за табачком для него. Потом гражданская, он на коне, а я опять у поездов, на броне и под броней... Ну да не важно, главное, победили мы, и тогда, и вот теперь... Значит, и время появилось на звезды заглядываться, правильно? Сам-то смотришь вверх?
     - Редко. - признался Семен, удивляясь такому обороту разговора. - Много работы, семья, ребенок...
     - В бараке живешь? Десять человек на трех метрах? Ладно, это ничего, надо позвонить Михайленку, решим этот вопрос. Так я про звезды. Вот читал одну книженцию, английского какого-то буржуя... А ты еврей, кстати? Ну, чего застеснялся, нет для нас ни черных, ни цветных, слышал, как в песне поется?
     Семен, равно пораженный и таким вот заправским упоминанием имени первого секретаря крайкома, и столь же касательным рассуждением о его национальности, со всем согласился.
     - Так я о чем? Может, рассуждаю, на тех самых звездах таких как мы миллионы и миллиарды, и так же смотрят сюда, и такие же у них проблемы-вопросы. А мы никогда с ними и не увидимся.
     - Ракеты построят, говоришь? - после паузы продолжил Раков (хотя Семен молчал). - Да, построят, только мы уже и ракет не увидим. Разве что ты, ты же молодой все же, уж прости меня, старика.
     - Но наши электровозы...
     - А, вот верно. Электровозы, это да, в самую точку. Тоже ведь способ путешествия, может, и лучше, чем всякие ракеты. Вот снится мне иной раз сон - еду это я на локомотиве, пробная модель, сейчас вот в нашем КБ разрабатываем, посмотришь потом. И такие мне виды открываются по сторонам, прямо-таки живописная картина. И тут я понимаю, что нет таких видов в окрестностях П., да и вообще какие-то виды не такие... Не настоящие. Может, вон на тех звездах такие виды. В других каких-то мирах. Мы - материалисты ведь, мы знаем, что другие инопланетные миры существуют. Только вот как я туда попал? И, главное, радуюсь, я этому, как пацан, а почему - понять не могу. Вот такие, Семен, пироги. Вот про что поэмы писать надо!
     Ну, пошли, что ли, дальше. Сейчас я тебе цех М-3 покажу, новенький, только отделку заканчиваем.
     И они пошли. Семен долго еще вспоминал странные слова директора, но вскоре ему стало не до того - в ходе известной кампании, грянувшей через несколько месяцев, его уволили с работы, выселили из барака, а когда он пришел к Ракову проситься на должность хотя бы ученика слесаря, тот его и на порог не пустил.


II.ДЕСЯТЬ ИСТОРИЙ О ЛЮБВИ И СМЕРТИ

1. ОСВОБОЖДЕНИЕ

     Видел я последний раз Николая Ивановича К. случайно, за несколько часов до его смерти. Смерти вполне скоропостижной, без мучений, как говорится. Ехал он от одного места ночлега к другому, уже и доехал почти, зашел во двор, сел на лавочку, да и умер себе. В зеленом китайском плаще, широкополой шляпе, с длинной бородой - сивого такого цвета. Конечно, гораздо старше своих пятидесяти девяти он выглядел. Был я и на похоронах, причем поразился такому обстоятельству - в гробу Николай Иванович смотрелся куда лучше, чем при жизни. Волосы расчесаны, борода ложится на грудь спокойно, красиво. Опять же, в новом костюме, я сам 50 рублей сдавал, да драматург Ч. дал, да бывший бизнесмен Ю. (вот сроду у него денег нет, а тут нашел, молодец). А перед смертью-то, когда виделись, вот диво какое, я Николаю Ивановичу отдал последнюю сигарету из пачки. Не отдал - жалел бы теперь, а так - скромная заслуга, луковка, за которую на том свете авось из кипения и клекота огненного вытянут.
     Жалко мне было его - и как деталь нашего ландшафта, и просто как человека. Старой, радикальной закваски был человек. Всю-то жизнь его гнали и бранили, странствовал он неприкаянно по всей стране. Живал, говорят, в монастыре - но не прижился. Куда ему с его несгибаемостью-то, вредностью, диссидентством пожизненным и бесповоротным!
     Удивительно, но на похоронах было много людей. Вернее, так - удивительно, как много было знакомых людей здесь. Может быть, все знакомые именно здесь и были. Бушевал вокруг городской праздник, кричали репродукторы, а мы вот хоронили Николая Ивановича К.
     А вот что я писал в статье, посвященной его памяти: "Зададим себе для начала несколько простых вопросов - тем более, что их задают всем, кто печалится по поводу смерти Караваева (а таких немало) все прочие. Среди прочих немало так называемых "признанных" деятелей местной культуры, членов творческих, как говорится, союзов. Так вот, вопросы просты: а чего такого особенного сделал ваш Караваев? Где его гениальные стихи, пусть и не изданные? Где его неповторимые живописные работы, пусть и не выставляемые?
     Что тут скажешь? Караваев не принадлежал к числу тех, у кого можно учиться писать стихи или картины. Он не играл сколько-нибудь заметной роли в развитии местных "свободных искусcтв". И, в общем-то, совершенно по заслугам его обходили далеко стороной многочисленные литературные и прочие премии, раздающиеся как раньше, так и нынче. (Другое дело, что многих они продолжают обходить совершенно незаслуженно - скажем, поэтессе Вере Тумаковой давно бы следовало быть лауреатом Муниципальной премии, а вот поэту Караваеву нет, не следовало бы). Те, кому дорога его память, готовя к посмертным публикациям караваевские стихи, сокрушенно разводят руками - не дотягивают эти тексты до высокого уровня, вот тут бы рифму исправить, а вот образ неуклюж..."
     Да и правда, стихи у него были скорее графоманские, чем какие бы то ни было еще. Далее я в статье пытался, сделав довольно неуклюжий выверт, это дело оправдать: "Глупо думать, что можно стать настоящим поэтом, не обращая внимание на происходящее вокруг. "На гитаре играть всякий научиться может, но этого мало" - говаривал Борис Гребенщиков, по классу гитарной игры, конечно, больше сравнимый с Петькой из первого подъезда, нежели с Карлосом Сантаной. Можно видеть в этом "отмазку" неудачника - а можно, (и, по нашему мнению, нужно) кредо российского творца. Мало научиться гладко рифмовать "палки - скалки", "деревья - деревня" и уж тем более "Гойя - нагое" или "математики - мать-и-мачехи". Этак каждый заморский стрекулист могет, а ты вот жить научись. Научишься жизни - возможно, и поэзии научишься, хотя далеко не факт.  Караваев научился жить, и пусть кинет камень, кто сделал для себя и для окружающих большее. Он был бродягой, потерявшим семью, в которой далеко не все бывало ладно что с ним, что без него..."
     Сказано обтекаемо. У К. было пятеро детей, из них двое сыновей оттянули срок по полной катушке, вышли с татуировками во всех местах. Один после этого играл в панк-группе, и все думали, что или татуировки поддельные, или, наоборот, выполненные в дорогом салоне. Ан нет, все настоящее! Ну да, а единственная дочь, видать, в знак протеста вышла замуж за вьетнамца (!). Настоящая богема, что тут скажешь.
     "Последнее время существование с парализованной рукой и без копейки денег - даже на сигареты - причиняло ему настоящее мучение" - и это полная правда, с одной стороны. С другой - он и одной рукой управлялся так ловко (например, поднос в столовой нес или сигарету закуривал), что другим завидно могло бы быть. Мне, например. Я и в столовые редко хожу потому, что боюсь уронить все эти тарелки-стаканы на пол, произведя скандал. А закуривая сигарету, неоднократно прожигал свитер или брюки. Один раз даже собственную норковую шапку прожег...
     И все-таки странное впечатление оставляла похоронная публика - все какие-то неудачники. Даже, блин, драматург Ч. - уж казалось бы, ему-то что, даже в столицах ставят - и то на неудачника похож. С другой стороны, может быть, потому и ставят, что вот этот графоманский запал, вот эта графоманская злость оборачиваются дивной (преувеличение) энергией, а уйдет это - ничего и не останется. Хорошо, впрочем, он сказал на похоронах, а вернее, просто пробормотал, в духе темных ремарок своих творений: "И я не мог освободить его для себя". Да нет, куда лучше, чем в малахольных своих пьесах!
     "Это был единственный человек из сотен, виденных мной, кто вел себя с таким достоинством. Это не была спесь "проклятого поэта", кичащегося своей непричастностью к собратьям, пишущим в расчете на "Шнобелевскую премию" (его, кстати, выражение). Не было это и отчаянием изгоя, которому уже нечего терять, и потому он может вести себя как угодно. Это было глубокое, а потому и спокойное, без внешних проявлений и истерик, осознание своей правоты. Единственно этому и можно завидовать, только этому и следует учиться. Настоящие стихи можно писать именно в таком состоянии. А можно в таком состоянии их не писать, ибо просто незачем".
     А вот это, если рассудить, отмазка для моего собственного употребления. Вот не буду ничего писать - значит, буду собой доволен и удовлетворен. А я подумываю, подумываю об этом.
     "Караваев не был пророком, он не имел какого-то оригинального учения, которое следовало бы распространять в массовом масштабе. Поэтому и учеников не имел. С ним хорошо было общаться, в обстановке взаимного, может быть, несколько излишне подчеркиваемого уважения. Непременно по имени-отчеству и желательно на вы. Поговорили - и разошлись, но исключительно для того, чтобы завтра встретиться снова. И послезавтра, и через неделю. Всегда. Теперь уже никогда, Николай Иванович. Прощай."
     Да и вправду прощай, Николай Иванович. Как на кладбище говорят опытные, старые люди (а на кладбище я в тот день не поехал) - "лежи, лежи, а к нам не ходи". Услышав такое впервые, помню, я залился слезами, потому что как так, не ходи, навеки, стало быть? Навеки, да, навеки.

2. ОТЕЦ-ИНЖЕНЕР

     Ее отец был инженером; работал на самом главном нашем, Электровозостроительном заводе. В молодости он был простым рабочим, и долго сохранял внешний вид простого рабочего своей молодости. Например, плоские бакенбарды такого густого черного цвета что я все время думал - не подкрашивает ли. Кажется, нет. Потом, уже в 90-х, он наверняка сбрил бакенбарды и стал стареть, то есть растворяться в огромном море людей, оказавшихся такими же как он, среднего роста, с брюшком, умеренно обрюзгшими, с поредевшей седой шевелюрой. Но лысым он так и не стал.
     А там и завод практически остановился, а там и он ушел на пенсию, но еще не умер, кажется.
     Раньше я заходил к ним в гости, в панельную трехкомнатную квартиру на девятом этаже простой девятиэтажки в нашем заводском районе. Конечно, я был влюблен в дочь инженера, и запирался с ней в ее комнате, мимо которой шел коридор в "зал", а оттуда - в спальню с застекленной по тогдашней моде лоджией. Но вот как-то раз дочери инженера дома не оказалось, а отец был тут как тут, в тренировочных штанах и серой майке. Открыл мне дверь, остановился на пороге, почесываясь.
     - Да за хлебом пошла, - сказал он, не то чтобы мрачно, но как-то равнодушно, - да, за хлебом. Ну, придет скоро.
     Видимо, чтобы не испытывать передо мной неловкости (а такие люди этого очень не любят, даже тени неловкости избегают - боятся, по сути за себя) он неожиданно предложил сыграть в шахматы. Так же неожиданно я согласился. Мы прошли в "зал", сели в кресла с длинными деревянными ножками и деревянными же полированными подлокотниками. С полки журнального столика, стоявшего между ними, инженер достал потрепанную шахматную доску с облупившимися краями - деревянную тож. И мы стали играть в шахматы. Да, чтобы не забыть - кресла были покрыты накидками из синего плюша. Хотя пожалуй, его следует назвать серебристо -голубым, такого почему-то щемящего цвета, какого были раньше круглые карамельки, а потом шарики в компьютерной игре Lines. Может быть, этот цвет именуется бирюзовым? Наверное, нет. Да и даже наверняка нет.
     И с тех пор мы стали часто играть в шахматы с ее отцом. И, что самое интересное, его дочь как-то и вовсе перестала появляться в те часы, в которые я приходил к ней, а вернее, уже к нему. О матери мне ничего неизвестно - так, мелькала несколько раз, женщина в халате, выходившая замуж за рабочего парня с бакенбардами и в синих расклешенных брюках, а ставшая женой инженера. Кажется, работала она тоже на заводе, экономистом, возможно.
     В шахматы я играл плохо, да и он не блистал. Постепенно мы стали разговаривать на разные темы, ссориться и мириться. Собственно, всегда это делал сам инженер - и ругался, и ссорился, и мирился. Я только поддакивал, а иногда и не поддакивал, ему это было, похоже, все равно, и чем дальше, тем больше.
     Темы, хотя и назвал я их здесь разными, в основном вращались вокруг одного, а именно - современной молодежи.
     - Я, конечно, все понимаю, - ворчал инженер, - да, понимаю все. И сам вот таким как вы был, как ты конкретно. Но и таким, и не таким, вот именно. Я вот думал, смотрел на молодых парняг - здоровые, бугаи - что к нам на завод сейчас приходят из училища или после армии. Ты в армии, значит, не служил? Да, армия сейчас не та, но все равно скажу одно - польза есть, была и будет. Значит, я про что? Да, про парней.
     И вот смотрю я, значит на них, и размышляю - нет, не то поколение пошло. Чего-то в вас нет, что в нас было, и в наших отцах было, и в дедах (он ударял в этом слове "а") было. А в вас - хотя тебя я прямо в виду не имею, но скажу - вот в вас этого нет как нет!
     Тут я опускаю подробности, примеры, и детали, которые, конечно, инженер упоминал очень активно, рассуждая про Афганистан, целину, войну, джинсы, пепси-колу, Запад вообще, популярную музыку, Соединенные Штаты Америки в частности, нейлон, Китай, Японию, кассетные магнитофоны и тому подобное. Не то чтобы детали эти мне представлялись неважными, вовсе нет, просто боюсь ошибиться. Видео вот тогда не было точно, компьютеров тоже. А, например, большие, декоративные булавки из легкого на вид алюминия или тяжелой на вид латуни, прикалывали ли их поверх одежды уже тогда? Не помню. Может быть, оно и к лучшему, ведь остается зато квинтэссенция, если можно так выразиться, "выпарка" из инженеровых речей.
     Инженер продолжал:
     - Чего же это, я думаю, не хватает вам? Наверное, силы воли. Такой, чтобы сломить все преграды. Но при этом чтобы не переть дуром, как танк, а с соображеним. Да чего говорить, наш русский мужик всегда так - что немец или венгр сделают с хитринкою, ловко, обходом, наш норовит лбом прошибить. Вот, помню был я в командировке в Литве...
     Эту часть опускаю тоже. Добавлю только, что, упоминая национальности, он обошел стороной евреев, а ведь хотел упомянуть, самый лучший контекст для безобидного и даже уважительного упоминания был им изобретен - но не упомянул. В общем перечне сделал было паузу, словно выбирая плацдарм, опробуя прыжковой ногой правильную почву - но не прыгнул. А причина проста. Очевидно, он считал евреем меня, и побоялся оскорбить. Это, если, вдуматься, очень приятно, хотя евреем я не был. Да и сейчас им не стал.
     - Но! - возражал сам себе инженер, - Это все уже вчерашний день, и стену лбом не прошибешь, точно. Воля нужна, сильная, молодая, энергичная. А вот ведь нет этого! Слоняются эти бугаи по цеху, чего-то разглядывают, щупают, пробуют, потом отойдут к бочке, покурят, и ведь лениво так, в развалочку. Потом не спеша опять к станку. Такое чувство, что им на все плевать, или устали очень. Конечно! Устали уже! Безвольные, как тряпки. Как бабы!
     Так говорил инженер, повторяя почти одно и то же каждый раз. А его дочь совпадала с моим приходом все реже и реже. Постепенно и я перестал приходить в этот дом, а потом уехал из этого города, возвратившись через несколько лет. Но инженера я почему-то не забывал никогда, не мог забыть, и все тут. И причина этого мне неизвестна.

3. В БОГАТОМ ПЛАТЬЕ И ДРАГОЦЕННОСТЯХ

     Ольгу Букину я видел, кажется, всего раза два (и то в шумных, случайных компаниях) - а может быть, увы, и не видел вовсе. По крайней мере, вспомнить ее мне достаточно сложно - вроде бы блондинка, роста среднего, комплекции тоже. Волосы, пожалуй, до плеч, и не более того. Вполне вероятно, я ее с кем-то путаю. Во всяком случае, когда произношу фамилию "Букина", ранее и более всего на ум приходит собака, английский бульдог, по кличке Бука (вполне подходящей к его заторможенному виду). Владельцем Буки была одна девушка, работавшая, после окончания мединститута, в колонии усиленного режима. Видел я их - и хозяйку, и Буку - всего единожды, на квартире у моей знакомой собачницы. Но вот видел же, и даже собаку помню во многих подробностях. Впрочем, это уже совсем другая история. С Ольгой же все сложнее.
     Заочно-то мы были точно знакомы. Она закончила П-ское художественное училище, рисовала картины, участвовала в молодежных выставках. Помню, на одной из них, самой скандальной по тем временам (портрет Сталина, измазанный красной краской и за металлической решеткой при этом; "Портрет Бригадира" со звероподобным мужичонкой мелкой наружности, в фуфайке и кепке и т.п.) была выставлена ее работа. Работа называлась - совсем неожиданно для того времени и того места - "Осенняя фея". На ней был изображен наш главпочтамт, заштрихованный мелким дождичком и летящими параллельно ему (а по сути, нарисованными поверх картинки, что плохо) желтыми листьями. Вполне банально, но "с настроением". Еще раз повторю, для гиперавангардистского содержимого той выставки (да и называлась она то ли "Небесный Фронт N 5", то ли "Тихий Атомный Взрыв"), эта работа выглядела весьма свежо. Ну да в изобразительном искусстве я не специалист, что да, то да. Однако справки о Букиной навел, в основном, правда, по телефону.
     Оказывается, Ольга человек довольно известной, в нашем художественном подполье даже прославленный. Только что у нее завершился большой роман с председателем местного отделения Союза Художников, который хотел было даже бросить семью и детей, но что-то его удержало. Ольга делала от него аборт (кто-то говорил, что и два) и вообще сильно его любила. Она даже лирические стихи начала писать, после расставания. И кто-то же их запомнил наизусть, и прочитал мне, и ведь я их запомнил тоже! Мне вспоминается что-то вроде: "до тебя от меня стежки дождя косые //до тебя никогда мне не добрести". Особенно трогательно, конечно, "мНЕ НЕ добрести" и инверсия "до тебя от меня" (нет бы, как у всех правильных людей, "от меня до тебя"!).
     Не скажу, чтобы эти сведения слишком уж меня заинтересовали, а стихи и подавно. Более того, мне даже "Осенняя фея" (знать, девушка с главпочтамта с толстой сумкой на ремне) разонравилась после того, как я увидел ее отдельно от Сталиных и бригадиров, в квартире одной знакомой поэтессы - большой, кстати, Ольгиной подружки. "Подарок", - гордо, но скромно молвила поэтесса. "Вижу", - ответил я довольно мрачно. Этим "вижу" я хотел сказать, очевидно, что за такое дело какие бы то ни было деньги платить просто глупо! Букина должна была прийти к упомянутой поэтессе в гости (а та ей даже стихи посвящала, "как Ольге свойственно рисовать, //  так мне паруса поднимать // и в светлую даль уплывать - // искать, находить и терять!"), и уж тут я бы точно с ней познакомился. Однако я этого делать не захотел, и поспешил откланяться.
     Другой раз я чуть было не встретился с Букиной на нашем электровозостроительном заводе, где, как оказалось, она работал штатным художником-оформителем. Я пришел делать интервью для нашей молодежной газеты с молодым же, только что назначенным на этот пост секретарем комсомольской организации - бывшим "воином-афганцем", активистом движения "За перестройку", все дела. Статья вышла, наделала много шума, и неспроста - все получилось наоборот! Назывался материал "Бег на месте" и, помимо смелых "наездов" на предполагавшегося ранее абсолютно положительным героя, содержала цитаты (прямые и косвенные) из "Алисы в Зазеркалье", "Записок из Подполья" и даже "Детей Арбата"! И все с суровой и принципиальной критикой! А почему я так обиделся на комсомольца? Опять же, из-за Букиной!
     Подробно рассказав мне о деятельности вверенного подразделения, жизнерадостный комсомолец, подмигнув, предложил познакомить с "художницей". По его словам, девчонкой жутко симпатичной, но не без странностей. Дескать, сначала сама на шею кидается, потом чегой-то пристает, уж не знаешь, куда деваться. И не захочу ли я, мол, взять на себя (перевалить с него) эту самую мороку. Вон и картинка ее - он ткнул большим пальцем себе за спину, и я углядел на стене все ту же "Осеннюю фею" (возможно, авторскую копию)! Так жать ли ему кнопку селектора, чтобы художница, бросив рисовать цветные кружки-горошки на цеховых воротах (ее изобретение) немедленно прибежала к нам? Я - пожалуй, слишком поспешно, чего и нынче стыжусь - отказался и был таков.
     Но единожды я с Ольгой все-таки общался, помню точно. А насчет внешности сомневаюсь потому, что происходило это дело по телефону. Да она сама мне позвонила, вот что! Позвонила, представилась, и говорит: "Мы тут по одной умной книге гадаем, уже всем собравшимся погадали, давайте теперь вам. Задавайте мысленно вопрос, говорите цифру, а я прочитаю ответ!"
     В то время такие игры были в большом ходу - умных книжек много всяких появлялось, интерес к таким делам был горяч и еще подогревался (собственно, исключительно ранешним отсутствием умных книжек). И я, не задумываясь, назвал цифру 44. А уж и потом и вопрос попытался сформулировать, что, конечно, было нарушением правил и, скорее всего, сказалось на результате. А он был вот каков.
     Ольга пошуршала страницами и прочитала мне совершенно бесстрастным, специфически "гадательным" (ибо оракулы эмоций не имеют, и поиметь оные почли бы за величайшее для себя бесчестие): "Но пусть она вознесется в гордыне! Пусть следует за мною своим путем! Пускай творит чудеса (тут ее голос слегка дрогнул, стесняясь) блудодействия! Да умертвит она свое сердце! Да будет она шумной и вероломной, в богатом платье и драгоценностях, не имея стыда предо всеми мужчинами!". Неплохо, да?
Понятно, после такого о чем говорить - вот и мы обменялись смущенно парой фраз, да и повесили трубки. А ведь вопрос-таки я задал
относительно наших с ней отношениях. Какие уж тут отношения!
          Тем более, что вскоре с ней произошел несчастный, кажется, случай: рисуя свои горошки на огромных, тяжелых металлических дверях токарного цеха, она сорвалась со стремянки и разбилась насмерть.
     А теперь - вот какие дела - я и лица ее вспомнить не могу.

4. ГЛУБОКИЙ СОН

     Иной раз посмотришь по сторонам, да и подумаешь: вещи, случающиеся с нами без какого-либо нашего ведома, на самом деле вовсе не случайны. И даже не только с точки зрения некоей Мировой Предрасположенности, но и с точки зрения самой что ни на есть бытовой, биографической. Вот конкретный пример - не знаем, впрочем, относится ли он к делу.
     Случай этот произошел в 1941 году, в августе, во время всеобщего отступления наших войск по Украине. Молодой, только что выпущенный из училища лейтенант просто не успел добраться до места своего назначения (Западная граница) до 22 июня, и вот уже почти два месяца то с одной, то с другой группой безоружных, оборванных красноармейцев и младших офицеров, а то и вовсе в одиночку пытался вырваться из окружения. Вернее, из десятков окружений, ибо угроза оказаться в тылу стремительно наступающей вражеской армии была не просто реальной, она осуществлялась по несколько раз на неделе. Надежда была вот на что: не встречая организованного сопротивления, немцы бойко колесили на Восток по всем дорогам. Обозы, как это водится, отставали. Покуда новая власть распространялась разве что на сотню метров вправо-влево от шоссейных обочин, да на крупные деревни. Причем в деревнях особую
активность проявляли местные, нередко заманившие к себе красноармейцев с целью выдать фашистам. Просто выслужиться.
     Поэтому в деревни, даже не очень большие, лейтенант старался не заглядывать. Равно как и по возможности воздерживался от объединения с себе подобными - в одиночку пробираться оказалось все же безопаснее. Ночевал он в лесу, а в особо холодные ночи удавалось ему найти наши доты, оставленные поспешно и без какого-либо сопротивления. Хоть в качестве ночлега теперь пригождались!
     Спать, конечно, лейтенанту в эти часы не очень хотелось, но и размышлять о сущности происходящего тоже быстро надоело. Он представлял, как, наконец, вступит в бой в составе регулярных частей, как после победы вернется домой - будучи не комполка ли уже? И с орденом. Или тремя. А что, все еще возможно. Такое начало войны, помимо всего прочего, означает, что кончится она еще не скоро, а значит, будут возможности самые разные.
     До войны, и еще до училища, лейтенант учился в политехническом институте, вдали от этих мест, в Сибири. Туда думал и вернуться. А до туда-то, факт, война не докатится. До Киева  максимум   - и обратно.
     И еще об одном он думал, дрожа от августовской сырости (если ночь выпадала после дождливого дня) - о том, что ему, в принципе, повезло. Хотя вот так, по-партизански, пробираться по родной земле и не очень вроде почетно, даже унизительно, но бежать от противника, наступающего на пятки, в составе огромной серой массы, которой еще предстоит стать армией, и того хуже. Бомбежки опять же, отстающие обозы, постоянный призрак паники и так далее. Отметим, что лейтенант был из сравнительно интеллигентной семьи, нисколько не пострадавшей от репрессий, к слову сказать, и уж что-что, а "Войну и мир" читал неоднократно и по собственной воле.
     Однажды, кутаясь, по обыкновению в шерстяную кофту и горбясь под мелким дождиком, лейтенант ввалился в одну из землянок, словно ждавшую его специально по этому случаю и даже чуть более сухую и просторную, чем обычно. А кроме того, в этой землянке уже кто-то был. А именно, как стало ясно при свете импровизированного спиртового светильника, совсем юная девушка, также закутанная в какие-то лохмотья поверх простенького ситцевого платья. Явно городского по виду.
     - Здравствуйте! - сказал лейтенант как можно более радушно. - Можно к вашему шалашу?
     - Пожалуйста, - сказала она совершенно равнодушно. - Места, кажется, всем хватает. А еды нет
     - А у меня есть! - сказал лейтенант. И в самом деле, у него был кусок сала и ломоть хлеба, банально прихваченные им в одном из случайно встретившихся на пути лесных хуторов. Плюс фляжка с самогоном, добытым там же и тогда же.
     Выяснилось, что девушка (Валя) гостила у своих родственников рядом с приграничной зоной. Попыталась эвакуироваться, но грузовик был разбит при авианалете. С тех пор она также украдкой двигается на Восток.
     - А сами откуда? - поинтересовался лейтенант, ловко орудуя трофейным штыком (нарезая сало и хлеб). Да, это был первый трофей нынешней кампании, снятым с убитого (правда, не лейтенантом) фрица.
     Выяснилось, что Валя родом из Москвы. Закончила первый курс историко-филологического факультета. Лейтенанту это понравилось, как и сама Валя, впрочем. Чувствовалась в ней какая-то сила, какая-то уверенность - но все это, возможно, ею самой еще не осознаваемое. Внешне она выглядела испуганной и молчаливой от этого горожанкой, заплутавшей безразлично где: в белорусских лесах, джунглях ли, тайге. И война тут была не при чем. Такая  испуганность придала лейтенанту еще большую решимость, и когда, пожелав друг другу спокойной ночи, они вжались каждый в свой угол, лейтенант начал наступательную операцию.
     Казалось, Валя очень крепко спала, она не реагировала ни на его шепот, ни на его все более смелые действия. И вот ее крепкая, небольшая грудь уже покрыта поцелуями и через платье, и в его максимально расширенный вырез. Когда он, замирая, стал задирать ей подол, она пробормотала как бы во сне:
     - Осторожнее, белье не порви, взять негде.
     И также, как будто невольными, сонными движениями, помогла его снять. Лейтенант испытал особенные чувства от проведенной с Валей ночи - усугубленные, конечно же, боевой обстановкой, и еще одним обстоятельством, которое его удивило в том смысле, что делало непонятным такую валину сонливость.
     Наутро они расстались. Несмотря на предложение лейтенанта, выбираться вместе, Валя решила переждать события в небольшой деревне в глубине леса, у престарелой тетки. Лейтенант, изрядно помыкавшись, добрался-таки до армии, навоевался вдосталь, получил
целых четыре ордена и дослужился до полковника.
     После демобилизации по ранению, проезжая через Москву домой, он случайно встретил Валю. Они поженились, уехали в Сибирь. Там молодой полковник стал делать карьеру в партийных органах, был ими брошен на производство и больше 20 лет был директором крупного Электровозостроительного завода. Все эти годы Валя, Валентина Матвеевна, была с ним, отличаясь строгостью и принципиальностью, граничащей с суровостью. Вот только умерла она на целых пять лет раньше его.

5. ПУТИ КХАБС

     Погиб он вполне романтично, совсем в духе своих стихов (только лучше) - стоял на трассе, голосовал, а тут КАМАЗ. "Хрусть - как цитировал Булгакова его любимый когда-то певец Константин Кинчев, - и напополам". Не совсем, конечно напополам, пожил он еще какое-то время в сельской случайной больнице, а потом и, действительно, умер. При нем был товарищ, верно, из обыкновенного окружения, то есть, тусовщик, не имеющий никакого понятия о жизни и смерти. (Да ведь и травку, говорят, пред выходом на трассу курили). Товарищ остался жив, и то ли сбежал, то ли нет, но проку, повторюсь, от него в любом случае было нуль. Да, вот такая смерть, буквально на трассе, на дороге, в пути, где старость никого и никогда не застанет. А сам-то он ведь был маленький, хроменький, с длинными волосами и огромным резным посохом. Знать, ожидал, что зацветет. Фига с два! (Это я никому не в укор, а относительно общих иллюзий).
     Назовем же героя, и назовем его Андреем Карацупой. Фамилия не больно-то благозвучная, особенно для поэта-авангардиста. Псевдоним у него был такой: "Светин". От слова "свет", естественно (а последние годы он все по Востоку прибивался, свет, мол, оттуда. КАМАЗ оттуда, вот что). Ну и в честь имени любимой девушки. Причем, что характерно, на самом деле девушку звали Александра. Переименовал он ее в Свету, знать, чтобы не быть Александровым - в смысле ансамбля песни и пляски. Он-то и пел, и плясал исключительно в одиночку, так ему казалось.
     Сначала прославился. В конце 80-х была большая мода на все это, да и вообще поэты в нашем городе П. королями ходили. Причина проста: слом эпох, гранитный распил, а на нем русский рок - последняя, безнадежная прививка к классическому древу отечественной романтической поэзии. Кинчев упомянутый, Гребенщиков; Цоя не очень любили, ибо попса. Вскоре появились герои сибирские, то есть настоящие, - панки, Егор Летов с компанией и пр. Эти-то всех затмили. Вот и Светин-Карацупа на
дудочке в местной панк-группе "Броненосец Потемкин" дудел. Но это было не главное. Главным он считал стихи.
     Хорошо ему было тогда! О жилье и одежде заботиться не нужно, ночуй где хочешь, в том числе и по поклонницам, чем хуже одет - тем на панка больше похож. И поклонницы ведь водились! Та же Александра - симпатичная девчонка, блондинка, детского такого (то бишь инфантильного) типа, пухленькая. Я было на нее сам глаз положил, но куда мне против Карацупы! А вот, кстати, что еще - Карацупой же героя-пограничника тридцатых годов звали, большого собачника (с Мухтаром ли он охранял рубежи, с Барсом или Полканом?). Понятно, что такой тоталитарный тип в качестве "погоняла" (псевдонима) Светина никак устроить не мог.
     На одном из поэтических вечеров в деревянном кафе "Сказка" (позже сгоревшем дотла), на втором этаже, Светин выступал с большой программой. Лицо у него было расписано самым диким, индейским образом, по полу волочилась длинная шаль. Читал он разное. И лирическое ("Выйду на балкон читать сансару, тут и Света - розы, елы-палы"), и ругательно-антимещанское ("Вы! Я вас целую губами смерти самой!»). И тут он подошел ко мне и поцеловал! Представил, блин, в виде врага-мещанина! Все заржали и зааплодировали. Я сидел, как дурак.
     После вечера он подошел ко мне, улыбаясь, вроде бы примирительно, а вроде бы и с иронией. Тут же и Света-Александра, также, довольно гадко, улыбаясь и прочие поклонники-тусовщики. Я только пожал плечами, да пожал ему руку. В его гриме, между прочим, я во время поцелуя испачкался!
     Ладно, зато потом для него наступили трудные времена. Поэзия с поэтами, рок с рокерами стали никому не нужны, и Светину реально светило (каламбур!) превращение в обыкновенного бомжа. Света его, разумеется, бросила, став опять Александрой, а потом и исчезнув в неизвестности.
     Ну да русские боги таких людей не оставляют. Квартирка у него на окраине какая-то появилась (родные вроде как откупились), все читал он там книжки заумные с восточным, опять же, уклоном, какие-то листочки со стихами на машинке печатал, а потом раздавал. Чем, в принципе, не жизнь! Правда, и тут ему не везло. Приютил бродячих то ли буддистов, то ли ламаистов - они его обобрали до нитки, чуть квартиру не сожгли. Местная шпана стала наведываться, свидания друг другу назначать, ворованное прятать... Так что если бы не КАМАЗ, то неизвестно чем дело бы и кончилось.
     Как-то по зиме встретил я его на улице, разговорились, слово за слово, ну и попал я к нему домой. Понятно, мерзость запустения, и все такое, а на разбитом столе - новенький музыкальный центр "Aiwa". Конечно, я им в первую голову заинтересовался, а он мне сразу же предложил купить, сказал, заикаясь (да, он вдобавок еще и заикался!):
     - В-вот, реб-бята принесли, он почти мой, то есть, п-полностью мой. Купи, а? Задешево отдам.
     Я почти даже купил, да сообразил вовремя: видать, шпана местная ворованными вещами с ним рассчиталась за хату. Ну а такие игры не по мне, да и страшно - придут этакие Мишки Квакины, да за ноги, да все и вытряхнут. И центр этот, и из квартиры все до нитки. Ну и отказался. И ведь до сих пор приличного аудиоаппарата купить не могу, словно в наказание!
     Светина это, кстати, не очень и расстроило. Он закурил папиросу и сказал следующие:
     - Я вот стихотворение сочинил, а вернее, п-перевел, ну, или пересказал - с английского, однако корни гораздо глубже. П-послушай:

Я Господин Фив и я же
вдохновенный провозвестник Мэнту,
для меня небо раскрывает завесу,
Самоубийца Анкх-аф-на-кхонсу,
чьи слова правда! Я призываю,
я приветствую твое присутствие!

     И так далее, в том же духе. Как и многие заики, читал он свои стихи совершенно гладко. Помню, были еще там такие строки:

Покажись на престоле Ра!
Открой пути Кху!
Освети пути Ка!
Пути Кхабс пройдут через меня!

     Выпили мы с ним дрянной, паленой водки, да и разошлись. Жить ему оставалось года два с половиной, немало, если вдуматься.

6. МИНЬОН

     Мы расправляем все складки своего замечательного, бархатного голоса - и одновременно потягиваемся, разминаемся от плеча до пальчика. Нам сегодня работать. Мы улыбаемся молоденькой диджейше, она, конечно, смущается. Конечно, мы смущаем молодых девушек, тем более такую, которой на радио только и работать - для, телевидения, увы внешностью не вышла. Да и для радио... Нет у ней нашей бархатистости, да у кого она есть в этом городе?
     Она уступает нам место у пульта, мы благодарно киваем и садимся в кресло. На часах - без семнадцати, а значит, у нас еще две минуты, пока длится эта песня Мадонны о том, что с мужчинами следует быть сильной и жестокой. Или совсем не об этом.
     Но вот уже наступает наш срок, мы плавно, изящно, отрепетированно уводим мелодию, даем свою отбивку и впускаем гибкий, прекрасный голос в микрофон, отправляем его в эфирной странствие.
     Здравствуйте! На часах нашей студии без четверти четыре, и это значит что в эфире Радио "Парафраз" всегда ваш Николай Карамзин. И сегодня мы поговорим - о чем бы вы думали? О любви, конечно, о ней!
     Так вот, когда я был маленький (относительно, лет этак 13-15), я полагал, что все искренние и глубокие переживания по части неразделенной любви замыкаются примерно в этих возрастных границах. Человек лет 30 с гаком, а то и больше, мучающийся от неразделенной страсти, казался мне совершенно невозможным. Однако дожив до указанного возраста, я с ужасом понял, что все только начинается. И примеров тому масса.
     Один знакомый от неразделенной любви взял, да и застрелился; другой ушел в монахи. Вообще, как говорят, такая любовь является одной из основных причин, по которой кельи мужских (насчет женских не знаю) монастырей пополняются все новыми обитателями. Третий знакомый, вполне удачливый предприниматель, в периоды неразделенных увлечений вдруг начинает писать стихи примерно такого свойства: "О, как тебя я ненавижу! Знать, ад нам страсть ту дал". Попробуйте-ка внятно произнести последнюю фразу - если вы не лицо кавказской, как говорится, национальности, ничего не получится. А ведь в остальное время мой знакомый вполне внятно выражается на предпринимательском и на русском матерном, да и зовут его не Ваха, а вовсе даже Володя.
     А то встречаю на улице еще одного приятеля (тоже коммерсанта), и вижу, что-то не так: вроде и длинная дубленка приветливо распахнута на широкой груди, и "мобила" красноречиво кажет свой усик из внутреннего кармана, и красная "тойота" тут как тут... А что-то не так. В чем дело? Машет печально рукой, украшенной красивой "гайкой", не спрашивай, мол. Выясняется: похудел! Сбросил аж 15 кг из своих 112! Все от нее, от несчастной любви.
     То есть, от женщин (о иных вариантах умолчу по неосведомленности). В центральных изданиях описывается татуировка, якобы украшающая грудь одного из закавказских авторитетов: "ПАГЫБ ЗА АДЫН КРАСЫВЫЙ БАБ". Даже он, несгибаемый рыцарь финки и "калаша" подвержен такому делу! Что уж про нас грешных говорить...
     Да простят меня феминистки, выход для нашего брата вижу я тут один. В древних легендах наши мудрые предки с ужасом писали о страшном существе: миньонетке. Не подумайте чего-нибудь не того - миньонетка представляет из себя страшного монстра с ангельской женской внешностью. Кто влюбится в нее, тот пропал навеки. С милой улыбки замаскированной садистки заманивала миньонетка мужчин в темный лес, где они и пропадали навек при неизвестных обстоятельствах. А она, как ни в чем не бывало, вскоре выходила на новую охоту...
     Дело было вот в чем: мужская любовь была ей сугубо безразлична. И даже наоборот, чем сильнее в нее влюблялись, тем жестче и коварнее она становилась. Однако слезы и разбитые судьбы несчастных мужчин были в конце концов отмщены. Нашелся, говорят, герой, который преодолел свое чувство и стал обращаться с миньонеткой весьма своеобразно. То в ухо ей заедет, то дурой назовет, то последний полтинник из сумки стащит и с дружками прокеросинит. И что вы думаете? Чем грубее с ней был наш герой, тем больше она в него влюблялась (все по тому же принципу - делать все наоборот). Так они и поженились, жили долго и счастливо, и умерли в один день. Он - от "паленки", она - от тоски по нему.
     Нет, это, конечно, не рекомендация. Сказка, известное дело, ложь. С другой стороны, в ней намек... А с третьей - ведь существовали и мужские особи данного зловещего вида. Как их называли? Догадайтесь сами!
     А в общем-то, любовь - прекрасная штука!
     Мы даем свою отбивку, выводим новую песню - и скорей на улицу, кивая на восхищенные, как обычно, взгляды и жесты этих молодых ребят. Неплохих, в сущности, людей (хотя не очень красивых). Они знают, как найти и использовать это золото, этот гибкий, искрящийся бархат. А нам на телевидение, озвучивать ролик о женском белье - неисчерпаемая, в сущности, тема, прекрасные возможности.
     Карамзин уже открывал дверь своего потрепанного "жигуленка", когда его легко постучали по плечу. Именно не похлопали, а постучали, как стучат в закрытую дверь - робко, но с надеждой: тук-тук. И, оборачиваясь, он уже знал, кого увидит перед собой.
     Хлипкий юнец в норковой кепке, на голову ниже его, уже в плечах, а главное, просто слабее.
     - Кого я вижу! Федор! Что скажешь хорошего?
     - Я, ну это... Ну, сами знаете...
     - А поподробнее?
     - Ольга, сестра, то есть...
     - Да мы в курсе, в курсе, ты излагай.
     - Обещали же вы, а сами теперь отказываетесь... Она же расстраивается, все такое. Позвонили бы хоть ей, а?
     - Это она тебя отправила?
     - Нет... Я сам. Да вы же знаете, что сам! Ну и что, а?
     - Знаешь, Федор, - сказал ему Карамзин, приобнимая за плечи, - давай так договоримся. Мы с твоей сестрой взрослые люди, а уж если что расклеилось, то не склеишь. Такова логика, такова жизнь.
     Он, успокоенный, даже убаюканный этими мягкими волнами, соглашается, кивает головой. Пора двигаться дальше.

7. ВМЕСТО КРЕСТА

     Иду я как-то по маленькой улице в сторону автобусной остановки от остановки трамвайной. Слегка, как это говорится, навеселе, иду да пошатываюсь, поглядываю по сторонам. А такая это улица, что есть на что посмотреть. Да не улица даже, а переулок. На одной стороне - рюмочная "Ручеек", на другой - безымянная пивнушка. И шагов от одного до другого заведения ровно тридцать, на мою мерку. Пожалуй бы даже зайти, но, как назло, ни рубля в кармане. Почти. Да и ладно, не каждый же день. И вдруг на этой самой рюмочной я вижу свеженькую, явно только что вывешенную табличку. Увидел, и прямо застыл на месте. А было там написано вот что: "Пер. Сапунова".
     Подошел я поближе, внимательно разглядываю. Все точно! Здоровая такая табличка, в современном стиле, а на ней синим по белому: "Пер. Сапунова". И сразу некая влага заволокла глаза: удостоился покойник Петр Федорович увековечивания! И место-то какое хорошее, прямо его исконное. Тут уж я не выдержал, пошел в пивнушку, пропил деньги, оставленные на проезд, с кем-то повздорил, но от милиции спасся. Все это не беда, но Сапунов-то, Сапунов, какой пройдоха! В хорошем, в высшем смысле.
     Был он известным в городе монументалистом. Это он автор величественного мозаичного панно на бассейне "Сибирь" (название для бассейна - в самый раз). Это его работы бюст красного партизана Заварзина красуется напротив городской администрации. Ну а оформленных сельских клубов и вовсе не счесть. А теперь, ба, и улица! Пусть и переулок, тоже здорово.
     Знакомы мы с ним были скорее поверхностно. Правда, я регулярно посещал одно время его огромнейших размеров мастерскую, утыканную как некими сталагмитами незаконченными торсами и гигантскими головами. Пятиметровые оконные стекла были грязны неимоверно. Ободранные стены украшались этюдами и картинами хозяина, бывшего в юности, говорят, неплохим пейзажистом.
     Но на близкое знакомство не претендую все равно, ибо приходил по делам банальным - пить водку. Пил Сапунов геройски. Бывало, раздавим на двоих литр, запьем основательно пивком, добавим портвейна... Я уже на ногах не стою, привалюсь, бывало, к незаконченной статуе колхозницы с кукурузным початком, озорно стилизованным под известно что, и мирно дремлю. А Сапунов делает стойку на руках и несколько шагов так проходит! Но что уж говорить, у монументалиста руки должны быть как у молотобойца! А вместе с тем и гораздо нежнее.
     Особенно мне нравился женский гипсовый торс, в полторы натуральных величины, одно время стоявший прямо в центре мастерской, потом жестоко задвинутый в угол. Тоже своеобразное хобби, делать такие штуковины - и без головы вроде, без рук, без ног, но очень даже эротично.
     Сапунов ухмылялся по этому поводу, мощной дланью оглаживая кудрявую бороду:
     - А это я основной завет выполняю - отсекаю лишнее. Берется баба, обмазывается гипсом - и отсекается все лишнее. Не в голове да в коленках ведь дело, правильно? То-то и оно.
     Да, насчет женщин он был тоже могуч. Четыре раза женат, не говоря уж о многочисленных, так сказать, "натурщицах". Грешным делом, и мне от его большого пирога в этом плане кое-что перепадало. По мелочам, конечно.
     Потом мы с ним как-то разругались. Тяжел уж он сильно стал по пьяной лавочке, несколько своих скульптур разбил, на меня с кулаками кидался. Да и времена не благоприятствовали - "чес" сельских культурных очагов отпал, новые русские не очень-то спешили украшать свои "хижины". Они предпочитали телевизоры огромных размеров аналогичной по габаритам мозаике. (Сейчас, между прочим, наметился обратный процесс, но вот Федорович, увы, не дожил).
     Последний раз мы виделись за полгода до его кончины. Он сильно потолстел, обзавелся очками с толстыми же стеклами. Из мастерской выходил мало (еду и выпивку бывшие "натурщицы" носили - и хотя их становилось все меньше, на сапуновский век хватило).
     Встретил меня, возлегая на продавленной лежанке, в трико и клетчатой теплой рубашке, бугром поднимавшейся на тяжелом животе. Мне обрадовался, сейчас же надел свои очки с тесемкой, и достал из-под лежанки замызганную тетрадку.
     - Ты мою работу на "Сибири" помнишь?
     - Да конечно, Петр Федорович, помню. Такая девушка, похожая на дерево, руки вверх подняла, а с них вода льется. Очень смелый замысел, какой-то символ в нем видится.
     - Правильно. Так вот, это все фигня была. Ты послушай, я новый проект задумал. Вот, даже записал. Это к двухтысячелетию христианства. Огромная такая, знаешь, будет хреновина, на горе, над всем городом. Сначала я хотел крест, метров так в двадцать, но потом, вот слушай, что решил. "На месте креста неделимая точка, у которой нет ни частей, ни величины. Нет у нее, на самом деле, и месторасположения, так как она - за пределом пространства. Нет у нее и длительности, так как она вне Времени. Нет у нее ни причины, ни следствия, в виду того, что ее Вселенная бесконечна во всех отношениях и не сопричастна нашей манере мыслить". Ничего так старикан удумал, а?
     Он засмеялся, даже захохотал, но, конечно, это была только тень его былого хохота. Я отвернулся, чтобы скрыть внезапно набежавшие слезы - да, точно такие же, как и при первом взгляде на "Пер. Сапунова". А Сапунов, еще не давший имя заштатному переулку, между тем продолжал, войдя в азарт:
     - Я как это вижу: нужно вырыть колодец, диаметром метра три, не меньше - но и не больше. Забетонировать цветным бетоном. А внутрь поместить каменный шар на невидимой подставке. Ну, вроде бы он парит - или взлетает, или даже падает. И пускать посмотреть всех по одному, даже деньги можно брать за просмотр. Рубля по три, а?
     Он снова попытался засмеяться, явно гордясь собой.
     - Вот с владыкой надо встретиться, боюсь, зарубят, заразы, идею. Поднимусь - и встречусь. Башлей-то у них немеряно, но, ведь поди, крест потребуют, как в Рио-де-Жанейро, как думаешь? Потребуют, потребуют... А я их сумею убедить, Сапунов всех убедить сумеет...
     Тут он уже явно стал заговариваться, углубился в себя, я поднялся и вышел незаметно. А бедный Сапунов уже не поднялся. Стал теперь переулком, да и все тут. Такие дела.

8. МНОГО ЛЮБВИ

     Потом следовало нагреть воды и вымыть пол на веранде. Делала она это уже не каждую субботу, через раз, холодной водой не могла вовсе - болели, опухали пальцы. Скоро так и одеяло на себя не натянуть.
     Она с трудом взгромоздила на плиту ведро воды - с вечера не поленилась сходить к колонке, набрать. Мимо, через кухню, из одной комнаты в другую прошла дочь, едва не сбив локтем ведро и этого даже не заметив. Сигарета в зубах, рваный халат, который только, ей, бедной и кажется красивым. Прошла, хлопнула дверью. Сейчас сядет на табуретку и будет смотреть, - не смотреть, а подглядывать - сквозь занавеску на пыльную улицу. Через занавеску, стекло (с утра, правда, вымытое), поникшие головы мальв, покосившийся штакетник. Как будто просто так, от безделья, но разве от безделья сидят часами - днями, месяцами! - в одной позе, с одним выражением лица? Да и разве назовешь выражением это отсутствие выражение, эту даже не гримасу, а пустое место - ни
глаз, ни носа, ни рта.
     С ерунды все началось, неизвестно с какой, но с ерунды, точно, ведь все начинается с ерунды. Не надо было возвращаться в деревню, не надо было брать с собой дочь - и не надо было отправлять ее в город. Отпускать обратно или посылать вперед - но в город, и поэтому не надо.
     Да и лучше, может быть, эта пустота на лице, чем единственно возможный другой вариант. Хотя чем уж лучше? Ведь если она становится агрессивной, можно успокоить ее, вернуть в нормальное состояние - каждый раз кажется, что можно сделать это. Успокоишь, утешишь - и снова будет ребенок, запнувшийся о порог и разбивший коленку. Шторм уляжется - останется море, изменчивое, но спокойное. Нет, даже не так - спокойное, но изменчивое. Только вот каждый раз вместо волн и вместо самой воды оказывается лишь неподвижная воронка. Сухая, гиблая пропасть.
     "Послушайте, - спросила она когда-то у врача, - послушайте, я, может быть, не то и не так говорю, но вы меня должны понять. У меня высшее образование, я учитель физики... ну, это не важно, только вот вопрос - неужели это так и происходит, неужели этого не видно? Никаких симптомов?". "Симптомы, - ответил ей врач. - как раз и налицо. Клиническая картина, к сожалению, вполне однозначна. А чего ж еще?" И невесело развел руками: "Рад бы ошибиться, да никак не получается." Они помолчали. Потом врач продолжил, явно предупреждая ее дальнейшие вопросы:" Вам себя упрекнуть не в чем. Вы, я знаю, ее очень любили, и она любит вас, пусть и по-своему. По отцовской линии существует определенная наследственность... Вы же давно с мужем не живете?" "Почти как она родилась... Значит, надо было раньше... Заранее..."."Ну, как угадаешь... И потом, это всего лишь одно из предположений, ясности нет и быть не может". "А вот... в связи с этим, или почти с этим..."
     И тут она спросила то, о чем давно хотела спросить. Врач ответил отрицательно, в том смысле, что, скорее всего, объект фиксации случаен, и никакого отношения ни к чему не имеет.
     Да, но именно его имя она повторяла и повторяет все время, именно то время, когда ее нужно успокоить, погасить бурю, вернуться к пустоте, к спокойной жалости! Его, и ничье больше!
     Она сама его прекрасно помнит - шустрый такой мальчишка, балбес, каких мало - а точнее, каких много. Тоже ведь приезжал в эту деревню, к деду с бабкой, когда и она привозила дочь сюда, к своей матери. Они были почти ровесниками, может быть, ровесниками в точности. Ну, и дружили вроде бы, а как бывает в четырнадцать-то лет? С другой стороны, не те времена тогда стояли, чтобы что-нибудь этакое. Была дружба в прямом смысле слова, товарищеские отношения. Потом она увезла дочь совсем в другой, далекий, город, потом она вернулась с дочерью в деревню, потом отправила ее в город опять - в тот, откуда был родом и этот, как его... Да, хотела как лучше. Всегда. И сейчас. Потом пришла болезнь.
     Из комнаты появилась дочь. Уже само по себе это было необычно, никогда ее сеанс, ее пристальное, страшное в бессмысленности наблюдение не заканчивался так рано, но еще необычнее был ее вид - щеки, щеки покраснели! Хоть что-то выступило наружу из воронки! Пусть глаза - никак, и рот - никак, но щеки! Да ведь кажется все это, какие щеки...
     - Ну, ты что? (Ласково, максимально, небывало ласково!)
     Стоит столбом. Потом садится, спиной к печке, потом прячет голову в колени, не заботясь о полах халата, разлетающихся в стороны, обнажая болезненно оплывшие бедра, анемичные, мертвые, как и все остальное...
     Она кинулась в комнату, взглянула в окно, срывая занавеску - и замерла сама. Напротив их калитки стоит - герой, в погонах, медали даже какие-то - а при нем кто, жена? - да, жена, и сын - да, герой! Стоит, и смотрит в окна, и стучится, и хочет сюда, вовнутрь!
     Нет, она ведь тогда не поверила врачу, навела справки - он тоже уехал, совсем в другую сторону, в морское училище, и не виделись они никогда больше - пятнадцать лет не виделись, с тех самых пор до этого самого момента. Конечно, прав врач, и не причем этот...моряк, или кто он там. Ну, не был в деревне 15 лет, умерли тут у него все, вот и приехал посмотреть места, вспомнить детство. С семьей, все как полагается.
     Значит, как ни странно, она его дождалась. Теперь вставал серьезный вопрос: впускать в дом или нет? Ситуация ведь непредсказуема. Может грянуть новый приступ, и такой силы, что с ним уже не справиться (она всегда боялась, что с одним из приступов справится не сумеет).
     Но с другой стороны, бывают, говорят, эмоциональные потрясения, которые могут встряхнуть, изменить, и, возможно, вылечить.
     Герой все еще стоял, но как-то нерешительно, обращаясь к жене, показывая, как на экскурсии, дом, окрестности, рассказывая, наверное, о чем-то... а вот о чем?
     Она внимательнее вгляделась в его лицо, встав коленями на жесткую табуретку - вгляделась, и замерла окончательно. Конечно же, дочь ошиблась, и ни кто-нибудь стоял там, а именно он, тридцатипятилетней давности, совсем и не постаревший. Даже и военная форма тогдашняя, старинная, хотя и выглядит как новенькая. И не жена с ним рядом вовсе,
не мог он, конечно, жениться, а так, соседка напротив. Если приглядеться, можно узнать. Только стоит ли приглядываться? Соседка и есть соседка.
     Значит, он все же возвратился, назло всем, не верившим в это - матери
назло, вот ей в первую очередь.
     Он стоял и смотрел в ее сторону, не видел, конечно, за занавесками (состирнуть бы их). Труднее всего было пережить этот миг, который вдруг взгромоздился на плечи, а потом на сердце всей тяжестью, которая стала совсем нестерпимой. Но миг есть миг, и вот он кончился, а он пошел прочь, как и тогда - как и всегда.
     Вот так, очень просто и очень правильно, решился этот, и не только этот, вопрос. Ну и хорошо. Каждый по своим делам. Теперь.

9. СМЕРТЬ ВОИНА

     "Помоги мне, О фиванский Воин-властитель, помоги в моем явлении пред детьми человеческими!"
     Когда я, разбирая свои конспекты древних текстов, натыкаюсь на эту фразу - она частенько там повторяется, служит своеобразным рефреном для батальных, и даже любовных сцен, я всегда вспоминаю нашего школьного военрука. Как звали его, я уж и не помню, но фигура встает передо мной достаточно живо. Был он очень маленького роста, щупленький, с вечной улыбкой нерешительного подростка, словно приклеенной к изможденному лицу. Да и то сказать, из армии он был уволен по болезни, через какое-то время сведший его в могилу. Было это году в 83-м, поэтому радиационные дела подозревать трудно. Боевые ранения, тот же Афганистан? Едва ли, уж как-то совсем не вяжется образ геройских ребят в тельняшках с нашим воеруком. Понятно, воевали всякие, но вряд ли он.
     В параллельном классе учился Петька Седов, хулиган, надо сказать, отъявленный. Так у него примерно в это же время в Афгане убили брата - тоже в недалекие времена наводившего ужас на всю школу. Говорили, что, узнав об этом, Петька зарыдал, кинулся к географической карте и выдрал кусок глянцевой ее поверхности как раз с изображением Афганистана. Да и поделом.
     Перед приходом моего героя место преподавателя начальной военной подготовки, то бишь НВП, долго было у нас вакантным. И вот на уроке появился маленький военрук. Первым делом он, конечно, представился - жаль, жаль, что я забыл его имя-отчество, наверняка ведь было оно очень простым. Иван, например, Иванович очень к нему подходило. Или, наоборот, Николай Петрович. Представился он нам и улыбнулся своей растерянной, немного даже жалкой улыбкой.
     Потом, очевидно, чтобы заслужить общее расположение, достал из кармана кургузого пиджачка скомканный лист бумаги и показал для начала нам. Лист был желт. Лист был исписан огромными, кривыми каракулями.
     - А поближе можно? - максимально наглым тоном поинтересовался наш Ганс. Немцем он, разумеется не был - это в пятом классе разбитная учительница истории Нина Николаевна поинтересовалась у него: "Ну что, Калашников, урок отвечать будешь, или сказки опять рассказывать, как Ганс Христиан Андерсен?" Так и пошло.
     Нину Николаевну мы, вообще, любили за ее прямо-таки популистские шуточки. Например, когда кто-нибудь говорил, будучи невызванным к доске, "Уфф, пронесло!", она немедленно подхватывала это выражение, травестируя его в воспитательных целях - зажимала пальцами нос, и говорила: "Ну, раз пронесло, чего сидишь? Можешь выйти". Класс дружно ржал.
     Парадоксальным образом такие шутки дорого ей (а она вдобавок была и нашим классным руководителем) обошлись. Как-то в конце мая она поехала со своим мужем-конструктором в профилакторий Электровозостроительного завода, провести, как сейчас бы сказали, уик-энд. К несчастью в это же время там оказалась Лидка Малеванцева из нашего класса. Впоследствии она закончила медучилище, шлялась где попало и с кем попало, а к тридцати годам, глядь, образумилась - вышла замуж, родила дочь и даже курить бросила. Торгует на базаре тапочками. Помню, в период ее "бури и натиска" случайно встретились мы с ней на улице, отошли покурить за угол. А она и говорит, указывая на близлежащую стенку: "Смотри, смотри, какой таракан ползет!" Никакого таракана там не было. То ли правда наркотиками она пробавлялась, то ли
(что вернее) решила меня, робкого студента-филолога будировать. Вполне удачно!
     Так вот, лихая Нина Николаевна, увидев Лидку, вызвала ее на соревнование: кто сильнее качелю раскачает. Лидка, не будь дурой, согласилась. И вот когда явно побеждающая Нина Николаевна пошла на солнышко, заводская качеля сорвалась с петель и грянула оземь. Нина Николаевна сломала позвоночник, и, по дороге в больницу, умерла. Лидка отделалась легким испугом.
     Впрочем, как уже понятно, ни ту, ни эту я особенно не любил. Военрук же - другое дело.
     Так вот, он поднес свою бумажку поближе к Гансу, тот деланно-брезгливо повертел ее перед собой и отдал обратно, высокомерно бросив: "Такого не читаю". Улыбнувшись, военрук все-таки прочитал документ сам.
     Это был, действительно, документ - объяснительная записка некоего рядового Садыкова (что-то в этом роде) по поводу утраты шинели. Была она написана на преужасной макаронической смеси, до того комичной, что и я несколько раз невольно усмехнулся. Класс же старался вовсю, Ганс тот и вовсе клонился в проход, демонстративно грохоча и хватаясь за живот, пока не рухнул вовсе. Это вызвало новый прилив необузданного веселья.
     У меня выступили слезы - как же я ненавидел эту толпу, это скопище будущих негодяев и уже вполне состоявшихся идиотов! Как же мне было жалко тихого военрука!
     А он, похоже, искренне радовался произведенному эффекту. Радовался, увы, напрасно. Когда после этого он пытался рассказать нам о чем-нибудь, относящемся к предмету более прямо, класс хором требовал прочитать вместо этого объяснительную. И что вы думаете, военрук читал ее еще и еще! Хохот, который сопровождал это ритуальное действо, раз от раза становился все более издевательским по отношению к чтецу. Но он, пожалуй, ничего не замечал, напоминая мне в эти минуты Акакия Акакиевича, изводимого хамами-сослуживцами. А то, что он не понимал этих издевок, было еще хуже, ведь это все равно что издеваться над беззащитной кошкой или маленькой собачкой. В упомянутой "Шинели" мне больше всех нравился молодой чиновник-карьерист из богатой семьи,
который все же усовестился и помог Башмачкину. Мне хотелось быть им (а самим Акакием, конечно, нет).
     Хотелось после уроков подойти к военруку, проводить его домой, как-то утешить, вообще, поговорить о жизни... Не с этими же придурками ему, как, впрочем, и мне разговаривать!
     Увы, я не успел осуществить своих намерений. Меньше, чем через два месяца, военрук ушел на больничный, потом его положили в больницу, а потом он умер. Кажется, от рака.

10. ВИДЕЛ ИХ И СЛЫШАЛ

     Слишком много о себе понимал, тяготился навязчивой заботой окружающих, любил делать подарки по принципу: "денег не жалко, но уж будьте благодарны навек", боялся нарушать запреты (в том числе переходить улицу на красный свет и без очереди покупать бананы), боялся своей боязни; вот и остался однажды один на один с неким чужим предметом сурового назначения - и не выдержал, поддался соблазну. Было больно в первую секунду, потом, по обыкновению, боль была погребена под обвалом стыда и страха, желания вернуть все на свои места. Ан нет, поздно.
     Пройдя все соответствующие, довольно-таки унизительные процедуры, очень напоминающие визит к зубному врачу, причем не в тот раз, когда сверлят или вырывают, а когда нащупывают и прочищают, оказался по месту постоянной теперь прописки.
     Ну, место как место. Ангелов в обыкновенном понимании нет. Верховного, так сказать, судии, которого, конечно, изрядно опасался, нет тоже. По крайней мере, в пределах видимости и слышимости. Все как-то довольно тускло и серо, с отливом в черноту, причем не в смысле пейзажей-интерьеров, а в смысле мироощущения. Напоминает тяжелый случай депрессии. Пепельный какой-то оттенок разлит повсюду в природе, будто бы даже на зубах горький песок скрипит.
     И ведь обидным показалось как раз то, что антидепрессантов здесь не бывает в принципе. Чем, спрашивается, и от чего лечиться? Нечем и не отчего. Вот и майся тысячелетия, и это-то и есть главная мука. Так ему показалось поначалу.
     Что касается компании, ее просто нет. Не с кем в буквальном смысле словом обмолвится. Некие блики по серому фону мелькают, некие пятна ли, тени не слишком торопливо проходят мимо, но это, понятно, не в счет. Да и сам обладаешь ли способностью говорить? Да и сам-то ты кто? Какой плотью облечен, и облечен ли хоть какой-нибудь, хоть песчаной, хоть жидкой, хоть мотыльковой? Совершенно непонятно. Нет точки отсчета, невозможно погладить себя по животу (например) рукой. И сразу даже не понимаешь, почему невозможно - то ли руки нет, то ли живота? А потом осознаешь: а ведь и понятия такого нет, чтобы чем-либо по чему-либо погладить.
     И это еще первый этап. На втором же, и вполне закономерно, что на втором, всякие вопросы просто исчезают вместе с последними физическими ощущениями. Ощущения эти вот каковы: стирается, становится абсолютно гладкой поверхность мозга. И это уже после шокирующего поначалу исчезновения дыхательных движений, после наступившей слепоты - ну она-то уже расценивается почти как благо. Вот, кажется, и все.
     А вот и нет, тут-то и начинается самое любопытное. Сравнения, конечно, условны - и вообще весьма сомнительны, но если бы можно было описать, то вышло бы примерно так. Попадаешь вроде бы в большую картотеку, выбираешь нужный ящичек - и вперед. Все можно переделать, все можно исправить. Ну и переделываешь, исправляешь в течение невообразимого периода времени. Именно что невообразимого - в общедоступных (да и в доступных лично тебе) единицах времени это не измеряется.
     Вот видишь с высоты: сидит на скамейке девочка, плачет. Девочка не очень большая, стало быть, плачет потому, что куклу сломала или мячик потеряла. Начинаешь спускаться (или приближать ее к себе). Понимаешь, что нет, уже дело в том, что двойку по физике заработала. Да нет - на новые сапоги денег родители не дают (примерно так). Нет, нет - бросил, подлец такой, и хотя не в "положении", но уж лучше бы в таком положении, чем совсем ни в каком. Вот ни в каком, и точка. Иначе говоря, лет пятнадцать со времени первого взгляда прошло уж точно.
     - Знаете что, а давайте сходим на выставку кошек.
     - А вы кто?
     - А вы кошек любите? Да и вообще, знаете, добрая там атмосфера. Народ красивый, одет хорошо. Все веселые.
     - Ну, я не знаю...
     - На самом деле, конечно же, знаете. Пойдемте, ну что вы, право.
     И конечно же, она соглашается. Лучше уж на выставку кошек с незнакомцем (и вполне привлекательным незнакомцем), чем вот так, ни с кем и никуда. Далее дела развиваются не спеша. Спешить, уж точно, некуда. Что ж удивительного в том, что она влюбляется в него? Что ж удивительного, что он медлит воспользоваться плодами своей, так сказать, победы? И если в конце концов соглашается, то только для того, чтобы сделать ей приятное. И делает. И неплохо, так, как не сделал бы ни
один человек вокруг нее, да и вообще ни один человек на свете. Есть, как ни крути, и у нас некоторые преимущества!
     А глядь, там уже и дети, и три разномастные кошки - ее инициатива, память, знать, о том странном знакомстве. И две собаки - с его подачи, ему нравится, что, когда возвращаешься домой (дом, конечно есть тоже), они бегут навстречу, спеша лизнуть и завалиться на спину, доверчиво подставляя самое дорогое, что у них есть - мохнатое брюхо. Ибо просто не находят иных слов и выражений для признания в любви. (Он-то знает, что к этому в конечном счете все и сведется).
     А вот уже и внуки. Незаметно, однако, годы прошли! Это и понятно - ему ли их замечать? Она состарилась, дети выросли, внуки почти что тож. Вот теперь, кажется, действительно все. Теперь мы смело можем отправляться в свой закрытый, никакой мир. То есть, обратно? Или в том же направлении, но по другой дороге? Непонятно. Подождем, как распорядится тот, кто все же, будем надеяться, их видит и слышит.


III.ЧУЖИЕ ПИСЬМА И ДРУГИЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ


1. ГЕЛИОПОЛИС

     Мое здоровье сильно пошатнулось, глаза болели и зрение сильно ослабло. Нервная лихорадка чуть не стоила мне жизни. Болезнь затянулась, проходили недели, и я смутно чувствовал, как Хелена борется за меня, иногда я узнавал ее при проблесках сознания. Потом мне разрешили сидеть в саду, совершать первые прогулки.
     Настоятельно и часто за мной посылали мои прокуристы. Наконец я выбрался в центр, чтобы ознакомиться с состоянием дел. Я нашел их в крайнем расстройстве. Убытки страховых компаний, понесенные в результате катастроф, падение курса ценных бумаг, злоупотребление доверием съело за несколько недель то, что было накоплено за годы. Но прежде всего - я перестал чувствовать свойство денег, утратил острое чутье, необходимое для ведения финансовых операций. Я лишился присущего мне состояния бездонной ненасытности, оказывающего воздействие на перемещение абстрактных денежных сумм, направляющего их. Склонность к спекулятивному мышлению угасла во мне, и символы потеряли для меня свой смысл и реальность.
     Я распорядился составить список моих ценных бумаг, недвижимого и движимого имущества. Все вместе взятое могло сбалансировать убытки. Нашелся ликвидатор, который, пойдя на риск, взял на себя заботы по всей совокупности моих долговых обязательств и претензий кредиторов. Мне остался только домик вблизи Штралау и подарки, которые я дарил Хелене. Благодаря им я смог открыть маленькую антикварную лавку. Мой вкус к старинным и изысканным вещам сослужил мне на сей раз добрую службу. Мы поженились и зажили, как все обыкновенные люди на свете.
     В маленькой скромной суете буден с их повседневными заботами прошлое стало мне вскоре казаться фантастической историей, причудами сновидений и болезненным бредом. Мощный вал налетел, обдав пеной, и также откатил назад без всякого на то моего участия. Я отрекся от сил зла и сопутствующего им богатства, но не столько от отвращения к нему, сколько потому, что это оказалось мне не по плечу. Силы зла взялименя к себе на службу и уволили с нее словно по доверенности очень далекого невидимого хозяина. И причиной тому, что я не сгинул окончательно, было то, что в каком-то одном пункте я еще не утратил контакта с силами добра. Моя жизнь, приспособившись, протекала в ослабленной форме трансформации зла, и оно как бы исторгло меня, вернув опять в прежнее
состояние.
     И в лоно церкви я тоже вернулся - как тот, кого вселенский страх гонит к алтарю. Я следовал заповедям, соблюдал закон, Однако чувствовал, что таинства утратили для меня свою силу и молитвы не проникают в душу. Я не заслуживал праведности. Ничто не отзывалось во мне эхом.
     Поэтому я и сказал в самом начале, что имя мое недостойно быть названным - оно не для истории. Я живу, как и мои современники, в безымянной стране и уйду безвестным, как и они. Человек воззвал к могучим силам, до ответа которых еще не дорос. Вот тут его и охватывает ужас. Он думает, стоя перед выбором: переступить ли порог, за которым мир таинственных зловещих сил, или вернуться назад в родовую вотчину человечества, где можно спокойненько бездумно сущестовать, пока земля еще плодоносит.

(Эрнест Юнгер, перевод Г.Косарик)

2. ПИСЬМО К ДЖУМАНДЖИ (1)

     Dear Дж.!
     Странно мы расстались последний раз (10.04 с.г.). Но и встретились странно. Поэтому все в порядке. Уравновешено.
     Пишу тебе, ударяя по клавиатуре. Эл.почта имеет много преимуществ. Например, письмо можно легко стереть - и технически, и психологически. Оно не авторизовано почерком, а значит, его не жалко. Только место занимает в почтовом ящике. Кроме того, получив эл.письмо (оно же "мыло"), сразу понимаешь, что оно не о любви. По крайней мере, в России о любви по "мылу" пока не пишут.
     Ты уехала, и погода испортилась. Разумеется, это только совпадение. Хотя бы потому, что, когда ты приехала, погода тоже была плохая, и улучшилась лишь на пятый день твоего пребывания в нашем П.  А на одиннадцатый, он же первый день твоего отъезда, опять двадцать пять - дождь, и едва ли не со снегом.
     Все-таки странным было наше общение в этот раз. Хотя что тут скажешь - мы так давно знаем друг друга, что пора было бы нам и измениться. Я рад, что ты сделала это первой.
     Рад реально. Понятно, что в тот момент, когда эти изменения заметил, большой радости они мне не доставили. Помню, когда ты сказала о "рядах и колоннах" (цитата из Высоцкого, которого мы слушали на третью неделю после нашего знакомства, то есть, 27.03.1991 в кафе "Лимпопо", только что открывшемся и торговавшим исключительно мороженым) своих поклонников и ровно таком же количестве "результативных романов" (а это ты уже меня процитировала, я сказал тебе это 13 или 14.11.1993 в городском парке, куря сигару и давая тебе затягиваться), я, будучи уязвлен, не нашелся, что ответить. Только подумал - а вот ужо отвечу. И отвечаю на сказанное тобой тогда с гордостью (!) - сейчас: а ты поставь на свой сайт счетчик посещений. Очень модно и практично. Можно попасть в топ некоего рейтинга. Поразмысли на досуге. А уж про этого И. я и вовсе молчу. О вкусах потому что не спорят.
     Помню, как ты впервые (4.03.1991) появилась в нашем театре и увидела меня с ведром краски. Ты искала актера Кудрявцева-Половинкина. А нашла, думалось мне иногда, в возвышенные минуты, свою судьбу. Увы, наша последняя встреча подтвердила то, что было ясно до этого всем: сама ты так не считала никогда. А сейчас и того меньше.
     Вспомнились мне, как видно, заодно, и вещи более ранние. Вот, помню, после школы, не поступив в театральный, я устроился на ЭВСЗ учеником токаря, чтобы набрать стаж и попасть на рабфак. И столько мне в течение этого года жизненных тайн открылось, что и представить трудно. Один эпизод: послали меня мужики за куревом. А я купил им совсем не то. Даже вот как, подробнее: они меня просили купить что-нибудь без фильтра, типа "Астры" или "Примы", а купил сигареты с фильтром, корейские. Называли их все "Птичка" (была нарисована на пачке). Я ведь как рассудил - без фильтра по любому хуже, чем с фильтром. К тому же, "Птичка". Очень красиво. Ну крепкие электровозостроители и показали мне "красиво". Заставили скурить эту пачку. Правда, гадость. С тех пор не верю красивым названиям (если бы и вправду так!). И красивым девушкам. По крайности, стараюсь.
     Вот тебе стихотворение, подходящее к случаю. Удобно: скачал с сайта и поместил сюда вот. Преимущества новых технологий налицо. А стихотворение написал великий Иосиф Бродский.

Дорогая, что толку
в случившееся. Иголку
больше не отыскать
Впору вскочить, разя
передвигать ферзя.

     Перечитав, понял, что, видно, сбой произошел, когда текст перекачивал. Или нет. Как-то темно написано. Запятые, уж точно, расставлять в нем не буду.
     Так вот. Я к чему про свой ничтожный все же во временном смысле (08.1986 - 06.1987) пролетарский опыт вспомнил? К твоим словам о том, как здорово чувствовать себя независимой в большом городе. Плюс хорошая работа, плюс упомянутые поклонники. Я-то все это могу и понять, и одобрить, но теоретически. Завод, да, завод, научил меня этой самой независимости и самостоятельности. Громкие слова - но на сей раз в точку прямо.
     Ну, не добился многого. Факт. Хотя как посмотреть, не есть ли это заявление всего лишь некое самоумаление, расчет на то, что меня опровергнут? Ты, то есть, должна опровергнуть. Ну да от тебя добьешься, конечно, как же.
     Вспомни, когда мы с тобой познакомились, я кем был? Я был помощником художника-постановщика в театре юного зрителя, ныне молодежном. Бегал взад-вперед. Ну и картинки рисовал, больше для себя и для девушек знакомых. А теперь работа на одном месте, хоть и не творческом, и не очень хлебном, но зато стабильном. Помнишь, мы с тобой спорили о стабильности 12.1991, я, как обычно, даже и более точную
дату могу вспомнить, но боюсь тебя реально утомить.
     Ты сказала: "Хочу жизни легкой, в том смысле, чтобы как пушинка летать и парить, все видя, но никуда не опускаясь".
     Я возразил: "Рано или поздно прилетишь куда-нибудь, и не исключено, что в места не очень уютные. В огонь, например, или в бурную реку". "А в реке можно плыть, как щепка," - упрямо возразила ты, но, видно было больше из молодой, хорошей вредности. Ну да и я был тогда на две пятилетки, как сказали бы раньше, моложе.
     И что же мы имеем теперь? Вот то и имеем. И в последний твой визит я это понял со всей определенностью, и этот И. Даже здесь не при чем. Так вот, друг мой. Прощай, "и если навсегда, то навсегда прощай". Писал это лорд Байрон. Примерно. Да, конечно, как-то это пафосно, не в моем даже это стиле, если есть у меня какой-то стиль (для чего бы он мне, на самом деле?). И даже глупо. Нет, не прощай, а все-таки надеюсь на встречу. Да-да! Пришли мне ответ по эл.почте, если хочешь, а в письме и того лучше.
     Best regards!

(Константин Люкс).

3. ПЕРВЫЙ МУЖЧИНА

     На гулянке было весело. Гремела модная музыка, мигала гирлянда, в световых бликах до одурения дергались под музыку парни и девчонки. Я, как всегда, выглядела очень эффектно. Не зря вон тот красавчик, резво опрокидывающий в данный момент стопку водки, целый вечер не сводит с меня плотоядного взгляда. Вот он ставит стопку на стол и вновь смотрит на меня через всю комнату. У меня перехватывает дыхание, становится жарко, неловко, и я тороплюсь быстрее закурить сигарету. Он самодовольно ухмыляется, как будто заметив мое состояние, и плавной, сексуальной походкой направляется ко мне. Сердце мое бьется где-то в горле. Он подходит ближе и обнимает меня за талию, как будто имеет на меня какие-то права. Но я не отстраняюсь, я не хочу, чтобы он убирал руку. Он наклоняется ко мне и спрашивает, пытаясь перекричать грохот
музыки:
     - Тебя как зовут?
     - Алена. А тебя?
     - Вадим.
     Мы обмениваемся стандартными "очень приятно". Он спрашивает  меня о чем-то несущественном, по моему, о том, откуда я знаю хозяйку квартиры.
     - Ты очень красивая , Алена, - говорит он и улыбается так, что у меня мутится в глазах. Хотя я не уверена, от чего именно у меня мутится: от его улыбки или от количества выпитого.
     - Давай за знакомство, - говорит Вадим и наливает мне водки. Мы чокаемся с ним, пьем, потом к нам подходит хозяйка и кричит, что мы обязательно с ней должны выпить (хотя с моей точки зрения, ей уже хватит). И мы пьем с хозяйкой, потом еще с кем-то... Потом танцуем и почему-то оказываемся в отдельной комнате с большой кроватью. Я не могу сказать, что меня охватила паника. В себе я уверена.
     - Трахаться мы не будем. - заявляю я ему с наглой улыбкой, качнувшись при этом в сторону.
     - Да что ты, Алена! Кто об этом говорит?! - возмущается Вадим. И добавляет: - А почему - нет?
     - У меня нет опыта, - отвечаю я. Обычно это действует. Кому охота связываться с девственницей. Самая авторитетная отмазка - не раз проверено!
     Но на Вадима почему-то она не подействовала. Он лежит (почему-то мы уже лежим!) и ездит мне по ушам насчет того, что в мои годы уже пора, что это вообще самое прекрасное занятие из всех существующих на свете, что он самый признанный авторитет в деле лишения девственности и никогда не сделает мне больно... Я продолжаю мужественно сопротивляться и привожу ему свои аргументы, что с первым встречным такие вещи никогда не делаются, что у меня очень стойкие принципы и вообще я неприступна, как военная крепость. Почему-то при этом на военной крепости, то есть, на мне, нет никакой одежды. Вадим на
какой-то момент оставляет меня в покое и достает откуда-то бутылку пива. Я даже не удивляюсь, откуда она здесь взялась. Мы потягиваем из бутылки пиво, и он доступно объясняет мне, что он далеко не первый встречный, что не имеет значения, в какой день происходит физическая близость между людьми, если их тянет друг к другу, что такую красивую девушку, как я, он никогда не бросит и мы проведем с ним много долгих и прекрасных вечеров... Не то чтобы я поддалась на его уговоры, просто на какой-то момент ослабила внимание. Да и быть внимательной после такого количества выпитого составляло некоторую проблему. И вот его лицо уже надо мной, и я чувствую резкую острую боль и какое-то инородное тело в себе.
     - Вынь, сволочь, - процеживаю я сквозь зубы.
     - Ну нет, так нет, - Вадим нагло ухмыляется и слезает с меня.
     Потом началось что-то ужасное. Вадим оделся и вышел из комнаты. Когда я вышла вслед за ним, то обнаружила, что он клеится к другой девчонке.
     - Вадим, что за дела! - возмутилась я.
     -  А ты что - ревнуешь?
     У меня все поплыло перед глазами. Я села за стол и выпила еще. Вадим не обращал на меня абсолютно никакого внимания. Я встала и пошла на кухню. Там сидели Лялька со Светкой и мирно квасили. Лялька поинтересовалась:
     - Ну что, как Вадим?
     Тут меня прорвало. Наверное, у меня началась истерика.
     - Ален, ты что? Было что-нибудь?
     Я не в состоянии была ответить и только рыдала. Я чувствовала себя, как в кошмарном сне. Со мной такого просто не могло произойти. Это настолько неестественно, нереально, глупо, что просто не может происходить на самом деле. Я должна проснуться... Но я не просыпалась.
     - Свет, проводи меня, - выдавила я, рыдая. Я заметила, что девчонки как-то странно переглянулись. Очевидно, такого финта от меня никто не ожидал. Светка берет меня под локоть и выводит в прихожую. Проходя через комнату, я ловлю на себе внимательный взгляд Вадима и на какой-то момент стараюсь взять себя в руки. Моего спокойствия хватает ровно настолько, чтобы дойти до улицы. Там я опять начинаю выть белугой. очевидно, мне кажется, что оттого, что я так сильно переживаю, что-то переменится.
     - Ален, не надо, успокойся, - слышу я Светкин голос. Он звучит для меня как будто из другой галактики. Я чувствую, как к горлу подкатывает тошнота, сгибаюсь пополам и меня рвет прямо на асфальт. Благо, что темно!

(Юлия Лобанова).

4.МУШИНЫЕ ХРОНИКИ

     В конце лета 1993 года после годичного отсутствия я вернулся в город. Через некоторое время друзья отвели меня в "Муху". Та субботняя ночь была особенной - одно время я вспоминал ее с таким же трепетом, с каким я вспоминал свою первую ночь с женщиной. Эта ночь стала началом моего стремительного падения, однако на первых порах все было достаточно романтично. Уже в ту памятную первую ночь я влюбился в "Муху" и со временем клуб превратился для меня чуть ли не в дом родной. Все остальное было позабыто и я ходил только в "Муху", однозначно в "Муху", исключительно в "Муху"... За что я полюбил ее? В "Мухе" звучал лучший house и techno. В "Мухе" часто появлялись залетные DJs, молодые таланты, иностранцы и пр., а потому долгое время это место просто не могло наскучить. В "Мухе" был лучший в городе звук - великолепная работа DJ
Олифанта. В "Мухе" был лучший в городе танцпол, лучший в городе свет, лучший дизайн и самая дружелюбная в мире охрана. И это уж не говоря о самой интересной публике. Жесткий фэйс-контроль создал в клубе неповторимую атмосферу умиротворенности, спокойствия и дружелюбия. Это место было похоже на большую квартиру, в которой жили студенты, геи, художники, утонченные бандиты, лесбиянки, писатели, поэты, модельеры, дизайнеры, коммерсанты, музыканты - и главным объединяющим всех этих людей фактором были наркотики и музыка. Таковы мои впечатления той поры - поры увлечения "Мухой", наркотиками и техно. Нужно отметить, что эти ранние впечатления припоминаются мне теперь с большим сожалением - но не по закрытой "Мухе", а о полном отсутствии у меня в то время здравого рассудка.
     Поначалу меня многое здесь удивляло. И прежде всего, тот архитектурный комплекс, частью которого являлась "Муха". Меня удивляло -
     А) соседство "Мухи" и офиса крупнейшей торгово-финансовой группой города, которая находится за клубом;
     Б) соседство "Мухи" и здания ЧК, которое стоит в 50-ти метрах от клуба. Поначалу это соседство казалось мне совершенно случайным, однако со временем я начал догадываться, что это далеко не так.
     Но особо меня удивляло изобилие наркотиков, которое там наблюдалось,
ибо их там было неизмеримо больше, чем где-либо еще в нашем славном городе. Найти в "Мухе" человека, в чьей крови не было бы какого-нибудь вещества, было редкой удачей.
     В "Мухе" было несколько постоянных тусовок и каждая имела одного или двух "своих" дилеров с широким набором всевозможных препаратов. Когда в клубе появлялся дилер, то радости наркоманов не было конца и края. Публика поднималась со своих мест волнами и кидалась обниматься и целоваться со смущенным торговцем. Получив свое, публика теряла к нему интерес, а дилер терял интерес к публике - так достигалось равновесие. Мухинские дилеры были
крайне учтивы. На твой день рождения они могли преподнести тебе какой-нибудь скромный подарок, соответствующий специфике их труда. На свой же день рождения они устраивали распродажи со скидками. Они зазывали на вечерины и распространяли приглашения, зная, что если ты пойдешь с ними в клуб, то обязательно купишь что-нибудь. Были дилеры, которые сами употребляли все то, чем торговали и от души колбасились вместе со своими клиентами. Были и весьма редкие исключения, которые сами ничего не употребляли и приходили в клуб только "на работу". Такие в "Мухе" долго не задерживались, так как наркоманам подсознательно хотелось видеть в дилере такое же существо как и они сами, а потому к дилеру-трезвеннику всегда относились как к подонку-искусителю и избегали его общества. Залетных дилеров охрана часто "учила", чтобы те не портили сложившуюся рыночную ситуацию своими противными фэйсами. Они соглашались и больше не приходили.
     Муха была островом, на котором дилер и наркоман могли чувствовать себя совершенно спокойно в том случае, если они соблюдали принятые в этом клубе нормы приличия - не продавать, не покупать и не употреблять наркотики у всех на виду и не входить в кабинку туалета в сопровождении своих друзей. За пределами этих правил они могли делать все что угодно и охрана смотрела на все сквозь пальцы. Тусовщик мог не стесняться, показывая всем свое ненормальное состояние, и охраной это состояние не преследовалось. Обкуренный охранник, улыбающийся той же странной улыбкой, что и охраняемые им - это одна из характерных примет Мухи. Иногда наркотики находили и отнимали, ничего не поделаешь - служба есть служба, но если и находили, то немного (если кто-то и нес много, то далеко за пределами досягаемости охранников), а потом отдавали и просили больше не хулиганить.
Обнаруженной марихуаной приходилось делиться - с этим охрана соглашалась и никогда не шла на вооруженный конфликт. Вот в "Вечернем звоне" моих знакомых периодически клали на пол залетные омоновцы, зато в Мухе, несмотря на изобилие наркотиков, милиция никогда не появлялась.
     Внутрь клуба милиция входить не решалась и я периодически искал перед Мухой магическую черту, которая как магнит отталкивает оперов. Как позже выяснилось, никакой черты не было. Была очень серьезная крыша. Словом, по слухам один очень серьезный человек являлся одним из совладельцев клуба, а потому клаустрофобия милиции была вполне оправдана. Периодически к Мухе проявляли интерес и некоторые местные депутаты, регулярно снимавшие обкуренных новеньких девочек из клубной тусовки. В итоге неприкосновенность этого напичканного наркотиками подвала сохранялась вплоть до его закрытия.
     Долгое время наше клубное движение было исключительно движением на стимуляторах. Клуб светился химическим счастьем и энергией. На танцполе трудно было найти свободное место. Даже в баре и чил-аутах всегда можно было видеть дружно трясущиеся в такт музыке ноги безудержно общающихся переколбашенных тусовщиков. Час-пик наступал примерно в 3 ночи, когда различные препараты достигали полноты своего действия и мы сходили с ума от захлестывающей эйфории. В эти моменты клуб наполнялся особенным шумом, смехом, какой-то беготней, объятиями, поцелуями, словом - сходил с ума. Поначалу в клубе было меньше techno и больше задорного hous`а, который соответствовал той стадии личности, на которой находилось большинство завсегдатаев.
     Со временем клуб значительно потяжелел. В репертуаре DJs стали преобладать пластинки с Tresor, Proper, Downwards, Communique, Synewave и подобные им - словом, "не детская", тяжелая, но главное - злая музыка. Вслед за этим расширенные зрачки стали сужаться и постепенно зрачки все большего и большего числа визитеров сузились до крохотной точки - в городе началась
эпидемия увлечения героином.

(Валерий Савинков)

5.ПИСЬМО К ДЖУМАНДЖИ (2)

     Милая Джу!
     Прости, скажу сразу, за почерк. Отвык, совершенно отвык водить ручкой по бумаге! И от ручки отвык, и от бумаги тоже. Вот, однако, пишу, и даже получаю удовольствие как от какого-то экзотического, редкостного занятия.
     Знаешь, я не приехал в аэропорт. Нет, то есть, ты, конечно, это знаешь, ибо видела. То есть - меня не видела. А я, кажется, видел. Да, этой морозной, но уже со слякотным весенним ветром апрельской ночью, я вышел на обочину Аэродромного тракта и проводил взглядом первый рейсовый автобус, в котором, надо полагать, находилась и ты. Возможно, мы даже встретились глазами. Я был в своем прорезиненном плаще армейского типа, таком, знаешь, серовато-желтоватом, с капюшоном. И в кожаной кепке-бейсболке черного цвета. На ногах у меня были утепленные кроссовки-мокасины, кожаные тож. Вид, в общем, несколько дикий, и не случайно я его описываю в терминах скорее милицейских, чем эстетических. Когда мы с тобой встречались в этот раз и бродили, помнишь, по ночным бульварам (а я точно не забуду, поверь), я был в своей стальной, с отливом, финской куртке и шапке-ушанке. Как говорит известный тебе И., стилизованной под пехотные части китайской армии.
     Кстати, об И. Немедленно после того, как я, проводив тебя (увы, лишь глазами), приехал на работу, он позвонил мне, и в довольно резких выражениях стал меня, с одной стороны, распекать, а с другой выспрашивать, как у нас с тобой, да что. Я отвечал ему сдержанно и с достоинством, но в том смысле, что ни пошел бы он куда подальше. И после его поведения, проще говоря, того скандала, который он позволил себе устроить в отношении меня (и тебя, косвенно), что за разговоры, вообще, могут быть? Да никаких.
     Ну да Бог ему судья. А если он в него не верит, то туда ему и дорога. Не буду отклоняться от темы. Итак, почему же я не приехал тебя провожать?
     Более того, почему же ничего не ответил на твои слова, поверь, согревшие мне сердце, как ни банально это звучит? Да, я и в самом деле почувствовал такое тепло, такую энергию, входящую в меня и освещающую все вокруг, что, знаешь, чуть не прослезился. Вот это - настоящее, а что И., если задуматься, такое? Ну, есть у него деньги, ну и вкус у него тоже, надо признать, неплохой. И что же?
Все равно это заводские варианты, а если мальчику повезло, и он, обреченный всю жизнь чертить паровозные чертежи черными чернилами, сумел навариться, то ведь сути это не меняет.
     Веришь ли, когда я тебя слушал, все это пронеслось в моем сердце. "Воробьев молниеносней пронеслася стая чувств", - как писал иронически поэт. Но я-то говорю об этом безо всякой иронии. И все-таки - нет. Да, нет.
     Извини меня заранее за то, что я скажу (напишу) далее. Но не говорить, не писать этого тоже было бы с моей стороны неправильно. А я, поверь, чрезвычайно высоко ценю тебя, потому и не могу допустить такого обмана.
     Голос твой дрогнул, когда ты сказала то, что сказала. "Знаешь, у меня там никого нет... наверное потому, что я тебя..." - и так далее. Не решусь все же воспроизводить дословно, главное, чтобы ты поняла, что я ничего не забыл.
     Почему же я промолчал, а по сути, ответил "нет"? Проще всего это было бы объяснить банальной, если вдуматься причиной, и поэтому даже в стихах. Примерно так (почти импровизирую):

В книге Тургенева "Вешние воды",
помнишь, описаны варианты
бегства от этакой вот свободы,
от несвободы невероятной,
как показалось герою спьяну.
Да ведь и правда, кому охота
холить озимые, фортепьяно
женино слушать, и ни охоты,
бешено мчащейся, ни рыбалки,
ни Гейдельберга, ни умных книжек.
Не разглядишь, как в волне русалки
бродят нагие, как чижик-пыжик
водки не выпьешь...

     И так далее. Сплошная стилизация, конечно, но... Вышло, по-моему, очень неплохо, особенно если учитывать идеологическое содержание. Стихи с идеологией мне вообще удаются далеко не всегда. А вот этот, знаешь ли, образ свободы-несвободы, который так и пульсирует, бьется в кратких этих вот строчках, кажется мне вполне выпуклым и удачным. Не правда ли? Тому же И., при всех его критиканских наклонностях, вызванных, разумеется, юношескими неудачами (он еще и стихи пробовал писать!), такое, без ложной скромности, и не снилось.
     Ну да это я как-то все в сторону пытаюсь уйти. Возвращусь же. Я думаю, ты не могла бы быть со мною счастлива. По крайней мере, сейчас. Поверь, я совершенно не гожусь на роль лидера, первооткрывателя ли. По разным причинам. Обнажу самую эгоистическую: боюсь, ты будешь разочарована. Может быть, потом, лет через десять, когда ты, испытав всякое, захочешь тихой такой, неприметной пристани, я и сгожусь. а вот пылать, гореть, согревать или тем более обжигать - а ты ведь именно в этом сейчас нуждаешься, я чувствую! - увы, у меня не получится. Вот это главное, а пресловутый И. (так и вертится он на языке) здесь не при чем.
     Какие у нас с ним отношения, спрашиваешь ты? А ты ведь спрашиваешь, пусть не задавая вопроса вслух, но все-таки. Отвечу искренне - не знаю. Вернее, никак не пойму. Можно было бы сказать никаких, или почти никаких, или даже так: всякие. Как ни странно (но ты, я полагаю, поймешь) подходит и то, и другое, и третье.
     Вот так вот, милая Джу. Займись собой, своей личной жизнью, таков мой будет совет. А про нас (про меня, конечно, про меня) все-таки не забывай. И я тебя не забуду.
     Привет!

(Константин Люкс).

6.ДЕВУШКИ

     Дорогая мадмуазель,
     Я, конечно, получил два ваших мартовских письма, где вы жалуетесь на мое молчание, и два апрельских, где вы предлагаете себя мне. Видите, я читал их.
     Вы одержимы счастьем. Я тоже. Вы не представляете, с какой остротой я чувствую драматизм ситуации, когда тело и душа не находят желаемого. Я написал об этом кипу страниц, причем с гораздо большей силой, чем вы. Если мы здесь друг друга понимаем (словечко sumpathein означает: "страдать с", "страдать тем же, что"), так потому, что с этой точки зрения я  б ы л  в а м и. Не
только в эпоху юношества, связанный собственной неловкостью и незнанием жизни, но даже позднее, уже будучи мужчиной, в некоторые отчаянные периоды жизни. правда, они были непродолжительны. Сегодня у меня есть все, что я люблю, а я люблю все, что у меня есть.
     Поэтому, повторю, ваше страдание не принадлежит к тем, что нужно вообразить, чтобы иметь возможность сочувствовать. Я его знаю, оно жестоко, и ваша ситуация - жестока. Поистине, вам не на что надеяться.
     Если я правильно понял смысл ваших последних писем, вы хотите мне отдаться. Позвольте же сказать вам, дорогая мадмуазель, что эта мысль не кажется мне радостной.
     1. У меня несколько особая физиология. Я желаю только: а) девушек не старше двадцати двух; б) девушек пассивных, инертных; в) высоких и тонких с волосами цвета воронова крыла. Видите, вы не отвечаете подобным условиям, которые абсолютно sine qua non. Каковы бы ни были ваши прелести, которых я не достигну, - вы знаете их очень хорошо - я не чувствую себя способным ответить на столь для меня почетное желание: природа (злодейка!) осталась бы глухой к моим призывам. И, как говорится, невозможно заставить пить осла, который не испытывает жажды.
     2. (На память). Акт, о котором вы мечтаете, был бы для вас огромным разочарованием, особенно теперь, когда вы себя взвинтили. Вы не представляете себе, что это за обезьянничанье. Если послушать любовную сцену за загородкой, можно подумать, что это прием у зубного врача. Не знаю, приходилось ли вам слышать, что шепчет женщина, когда отдается? Нет? Так вот: жаль, иначе вы сразу бы стали кармелиткой (но будем справедливы и добры и добавим:...и что говорит мужчина, который пытается завязать разговор с незнакомкой? Конечно нет, потому что уже давно вы застрелились бы).
     Я вас предостерегаю также против вашей веры во власть желания и воли. Вы знаете мое мнение насчет женской неловкости: один из их ляпов - вера в эффективность настойчивости. Я не сомневаюсь, что есть мужчины, с которыми этот номер пройдет. Но я не из их числа. И говорю вам: нет, никогда!
     Ну же, крепитесь! Считайте, что я поступил с вами великодушно во время вашего опыта. Но позвольте спросить: почему вы обрушиваетесь на меня, когда мир полон господ с тысячью достоинств, которым вы доставили бы счастье? Вы бьетесь о меня, как птица о стекло маяка. Вы не разобьете его. Вы сами разобьетесь и упадете к подножию маяка. До свиданья, дорогая мадмуазель. Вы не лишите меня дружбы, не правда ли, без злопамятства? Вы знаете, что я посвятил себя тому, что мне все прощается.
     Весь ваш К.
     P.S. Вы недостаточно хорошо сократили последнее письмо. Уже, по меньшей мере, четвертый раз это случается с вами. Компактные листы, присылаемые вами, - просто наваждение. Я вынужден делать непомерные доплаты. Вам следует купить весы для писем.
     P.P.S. Признаю дорога мадмуазель: любить меня не столь замечательно. Едва я осознаю, что кто-то посягает на меня, я испытываю разочарование и скуку; мое второе желание - занять оборонительную позицию. В этой жизни я сильно привязан к трем-четырем существам; это те, кто не клялись мне в своих симпатии. Я думаю, что если бы они меня любили, у меня вилось бы желание отделаться от них.
     Быть любимым больше, чем любишь сам, - один из кошмаров жизни, так как это вас вынуждает или изображать чувство взаимности, которое не испытываешь, или причинять боль своей холодностью и отказом.  Это принуждение(а такой человек, как я, не может почувствовать себя принужденным под страхом превратиться в злодея) и это страдание. Боссюэ сказал: "Непоправимое зло причиняешь тому, кого любишь". Это почти то же самое, что я сказал: "Хотеть любить не будучи любимым - значит делать зло, а не добро". А Ларошфуко хорошо сказал: "Мы скорее полюбим тех, кто нас ненавидит, чем тех, кто любит нас больше, чем мы желаем". Отсюда напрашивается вывод: никогда не говори кому-нибудь, что любишь его, не испросив за это прощение. Тот, кого я люблю, похищает часть моей свободы, но в данном случае этого хочу сам; это такое удовольствие любить, что чистосердечно жертвуешь чем-нибудь. Тот, кто любит меня, отнимает всю мою свободу. Кто мною восхищается, грозит забрать ее у меня. Я боюсь даже тех, кто мен понимает; вот почему я трачу время на запутывание следов: и своих, и своих
героев.  Что бы меня очаровало, если бы я любил Бога, так это то, что Бог не платит мне взаимностью.

(Анри де Монтерлан, перевод И.Карабутенко)

7.ВАЛЕНСИЯ

     Между нами было расстояние не больше 10 сантиметров. Я чувствовал тепло ее тела, его запах. Полежав спокойно 5 минут, я притворился спящим и повернулся на спину, мое голое тело, мое бедро прикоснулось к бедру девушки, она вздрогнула и немного отстранилась. С замиранием сердца я лежал, еще сдерживая порыв страсти. Это была пытка, равной которой на свете нет. Чувствовать возле себя нежное голое тело девушки и не прикоснуться к ней ни
одним пальцем - это кошмарный сон. Я повернулся к ней лицом, все так же имитируя сон, полежал и затем положил руку ей на грудь. Твердая девичья грудь едва подавалась под тяжестью руки. Валенсия задрожала, как от приступа лихорадки и испуганно замерла, не зная, что делать. Я с невыразимым наслаждением осторожно сжимал неподатливую мякоть ее груди, еле сдерживая крик похотливой радости. Валенсия стала тяжело и часто дышать, ее грудь вздымалась под моей рукой, как волна океана. Наконец, она решилась и, осторожно сняв мою руку со своей груди, положила ее на меня. Но я уже не мог остановиться. Я убеждал себя, что времени осталось мало, и я только поласкаю милую девочку, не причинив ей вреда. Я "проснулся". Валенсия лежала на спине,
напряженно вытянув тело. Ее красивые руки были вытянуты вдоль тела поверх одеяла, книга лежала на груди. Ее широко раскрытые глаза, не мигая, смотрели в потолок. Красивые, по-девичьи угловатые плечи с едва выступающими дужками ключиц, слегка вздрагивали. Губы что-то беззвучно шептали.
     - Валенсия, милая девочка, - вырвалось у меня восклицание, и я, помимо своей воли, движимый одним инстинктом плоти, приподнялся на одной руке, обняв ее за шею, приник к ее губам в долгом, трепетно-страстном поцелуе. От неожиданности она даже не сопротивлялась. А когда я нечеловеческим усилием оторвал свои губы от ее рта, она испуганно зашептала:
     - Вы ничего плохого мне не сделаете... Вы хороший... Да?
     - Да, да, милая, - злясь на себя, ответил я, - только еще раз поцелую. Тебе приятно?
     - Приятно.
     Я снова схватил ее губы и целовал их так долго, безудержно, неистово, как будто одним этим пытался охладить испепеляющее желание плоти. Я прижался всем телом к горячему бархату ее нежной наготы, чувствуя, как сильнее бьется ее сердце. И вдруг удивительное спокойствие оборвало все мои желания. Я лег на спину и, вкушая сладость покоя, закрыл глаза.
     - Что с вами? -  спросила Валенсия, склонившись надо мной. Бедная девочка так испугалась, что не заметила, как по пояс вылезла из-под одеяла. Я открыл глаза и... Бог мой! Редко люди во сне видят такую красоту! Надо мной, как два спелых персика, трепетали ее груди. Маленькие пуговки сосков, нежных и чистых, как две конфетки, торчали острыми кончиками вперед. Грудь начиналась где-то у плеча и, постепенно повышаясь, опускалась едва заметной складочкой к животу, полная, упругая, будто налитая соком сильной, здоровой молодости. Ни слова не говоря, я схватил ее своими руками и впился губами в коричневый сосок. Она вскрикнула и забилась, как пойманный птенец.
     - Не надо, умоляю, - на ее глаза навернулись слезы.
     И я  отпустил  ее.
     -  Тебе  неприятно?
     Она ничего не ответила и, уткнувшись в одеяло, неподвижно лежала, сотрясаемая нервной дрожью. Я склонился к ней.
     - Но ведь я ничего плохого тебе не сделал. Я хотел, чтобы тебе было хорошо. Тебе же приятно, когда я целую твою грудь. Разве нет?
     Она посмотрела на меня своими изумрудными глазами и кивнула головой.
     - Ну так дай, я еще раз поцелую. Дай. Мои поцелуи доставят тебе столько удовольствия. Не бойся.
     Она растерянно посмотрела на меня и я понял, что она колеблется.
     - Не нужно бояться. Это не причинит тебе вреда. Это так приятно. Ну же.
     Она опустила руки, державшие край одеяла, чтобы я мог его откинуть. И я это сделал. Она прикрыла грудь руками, глядя на меня со страхом и мольбой.
     - Не бойся, глупышка, я ничего не сделаю своими руками.
     Она послушалась. И вот перед моими глазами снова сон. Я стал целовать ее в сумасшедшем исступлении, не видя, к чему прикасаются мои губы. Все ее нежное благоухающее тело представлялось мне олицетворением самого прекрасного на земле. Я целовал ее руки и плечи, шею и грудь, бедра и ноги. В сладостном изнеможении я касался лицом ее мягкого живота, самозабвенно вылизывая впадину пупка. Ее сотрясали судороги сладострастия. Она закрыла глаза и безвольно отдалась во власть моих жгучих ласк. Вдруг, в бессознательном порыве похоти, я рывком раздвинул ее ноги и приник губами к полным, мягким и липким губам влагалища. Валенсия дернулась всем телом, пытаясь оторваться от меня, уперлась руками в мою голову. Но волна сладострастной истомы сковала ее члены, она бессильно распласталась передо мной с тихим слезным стоном. Я долго лизал языком нераспустившийся бутон любви, ощущая кончиком языка каждый бугорок, каждую складочку. Она затихла и вся погрузилась в трепетное вкушение сладости, которая жарким потоком разлилась по ее телу от моих губ.
Совершенно обезумев от похоти, я лег на девочку , разведя в стороны девственные губы ее цветка, воткнул изо всей силы свой дерзкий меч. Она вскрикнула от боли и, обхватив меня своими руками, содрогнулась в рыданиях.
     - О, как мне нехорошо! Что вы со мной сделали? Мне так нехорошо!
     Потрясенный всем случившимся, я растерянно  смотрел  на нее, не зная, как утешить. А она, бледная  и  обессиленная, шептала:
     - Что со мной? Что вы сделали? Мне плохо.
     Она исчезла, не услыщав от меня ни единого слова утешения, оставив меня в смятении и смутном ощущении тяжелой вины перед ней и перед Богом.

(Марк Ренуар)

8. ПИСЬМО К ДЖУМАНДЖИ (3)

     Сладкая Джа!
     Угадай-ка, что в этом пакете четырехугольной формы? Угадала, а? Да угадала, угадала, ты же умненькая девочка! Нет, я серьезно, умненькая, факт! Стучу я это письмецо на машинке, в бухгалтерию пробрался, и уже все эти знаки препинания задолбался ставить. Буду без них дальше.
     А в пакете этом видеокассета. Та самая, где мы с тобой и этим поросенком И. Ну он дает вообще! Да и плевать, главное камеру правильно поставил и заснял все-все. Порадуйся там у себя, или кому даже покажи для задора. Разрешаю, я не
ревнивый. И И. разрешает, я его спрашивал. Я ему говорю: "Лет пять назад я, как мент, тебя должен был бы за порнографию привлечь. И сейчас могу, в принципе". А он гогочет только. Не верит. Нормальный парень, вообще. Он меня
развлекает, рассказывает о своих похождениях. Чего тут скажешь? Есть о чем. Хорошо рассказывает, заслушаешься. А кассет таких, как эта, у него много. Видел несколько. Прикольно, конечно, но не как в кино. А у нас с тобой получилось, как в фильме. Конечно, никто больше это не увидит, гроб могила.
     Что еще тебе рассказать? Дела нормально идут. Да какие у нас дела, у нас делишки все. Уголовные. Мелкие жулики, и все. Есть, конечно, случаи интересные, но мало что-то. Да оно так и лучше, нам слава ни к чему, нам бабки давай, и чтоб не лез никто. Это у вас там, как телевизор посмотришь, дела будь
здоров. Столица, что тут скажешь.
     Был недавно на электровозостроительном. Бардак полный! Все тащат, что могут. По поводу хищения цветмета ездил. Но концов не найти, факт.
     Тут у нас в отделе есть один чудак, так тот стихи пишет. Вышлю тебе одно, ты же это дело любишь, да? Причем в такие моменты, что и не подумал бы. И. говорит, что это его особенно вставляет. Я подумал, и решил, что тоже. Хотя, конечно, как-то необычно вдруг услышать "Я помню чудное мгновенье" или что-нибудь в этом духе. Я как от тебя услышал, меня чуть от неожиданности кондратий не посетил. А потом тоже прикололся.
     Да и вообще, как-то необычно об этом писать. И письмо, и вообще, на эту тему. Но ничего, мне даже нравится. Может, мне это дело продолжить, описать все в подробностях, и все такое? Бабок, наверное, срубить можно. Хотя желающих тоже много. Не, каждому свое. К тому же я только по вдохновению могу. Вот ты приедешь, меня вдохновишь, тогда может быть. Поняла намек? Нет, я реально, приезжай. Мы с И. о тебе уже соскучились. А то можно И. и послать куда подальше. Кто он такой-то? Нам и двоим хорошо, правда же? Правда, правда, не отпирайся теперь, я ж помню, ты говорила. И не только по словам заметно было.
     Ну вот тебе стишок, это не я его печатал, это девчонки-машинистки. Я им сказал, что это вещдок. Шутка. Просто попросил, они и напечатали. Хорошие девчонки, но у меня с ними, уверяю, ни-ни. Тебя жду.

НОЧНЫЕ ПРОГУЛКИ

Возвращаясь под утро с разбитым лицом,
сам себе я не раз представлялся ларцом,
пострадавшим от грубого взлома,
проигравшего войска последним гонцом,
но не мужем-отцом, не глупцом-подлецом -
где был я, там нет места другому.

Есть на улицах города смерть-фонари,
они светят снаружи, видны изнутри -
где их крылья, и где их победа?
Кто под ними живет, тот уже не живет,
он слоистая грязь, он коричневый лед,
а я тот, кто про это проведал.

Уголок-переулок ведет под откос
под одну из изогнутых в танце берез:
лишь ползком эту плешь одолеешь.
Ну а если срастаются ухо и глаз,
если в каждом подъезде не спит Фантомас -
не спеши, все равно не успеешь.

Есть такие квартиры, такие дома -
поневоле сойдешь с небольшого ума,
попадая в ничейные руки.
Есть такие кафе, где сияющий яд
нам предложат задешево - вены вскипят,
но и это не главные муки.

Эрогенная зона надзвездных миров
расстелила над нами желанный покров,
раскаленную шкуру кентавра.
Я хочу дотянуться губами до звезд,
забывая свой жалкий, игрушечный рост...
Что там ревность беспечного мавра!

Это недостижимое полнит мой меч,
я его тороплюсь поскорее извлечь,
запоздалым ментам на забаву.
Они втопчут меня в исковерканный снег,
ну а мне наплевать, я же не человек,
я к бессмертным причислен по праву.

Травяной и этиловый радостный рай,
поскорее в запретное дверь открывай -
я стою на высоком пороге,
я плыву, не дыша, среди звездных полей,
Млечный Путь пополняется каплей моей
и смеются довольные боги.

     Немного не пойму в стишке, перечитав его сейчас - то ли от лица жулика написан, то ли просто алкаша. Про ментов-то как, лихо. Ну мы, ты знаешь, этим не занимаемся, это ППСники. А там, чего тут скажешь, всякие есть. Козлы тоже.
     Ну ладно, кончаю (ха-ха!). Напиши мне ответ, как тебе "кино" понравилось, и все такое. Или позвони с работы, ты же говоришь, что у вас это запросто.
     Жду звонка, как мяч пинка!
     Еще И., сейчас звонил, просил передать (узнал, что тебе посылочку готовлю). Я записал: "Целую твоего Винни-Пушка и все-все-все остальное!" Точно, извращенец.

(Константин Люкс).

9.СПИ, МОЙ АНГЕЛ...

     Я с некоторыми трудностями поднялась с паршивого плетеного кресла. Контуры деревянной дачи Севы размылись в пространстве. Мне было нехорошо. Надо каким-то образом, ненавязчиво и интеллигентно... Ик...Икаю что-то...выяснить где в этом оазисе хорошей жизни уборная.
     - Козел ты, наверно, друг Сева, - сказала почему-то я. - Между прочим, где у тебя тут сортир?
     Сева абсолютно не удивился и тем более не рассердился. Видимо привык или на правду не обижался.
     - Миледи найдет туалет в глубине сада. Ориентиром Вам смогут послужить белые шорты и незагорелые ноги Наташи. Видите, все это синеет в кустах.
     Дурак. Неужели трудно понять, что я не могу сейчас фокусироваться на отдаленных объектах. На самом деле неплохим ориентиром могли служить всхлипы Наташи. Она сидела у деревянного сортира, прямо на земле и тихо ревела.
     - Зачем ты бьешься в истерике? - спросила я. - Ты же видишь, что ему  наплевать. Он сволочь, пошли его в задницу.
     Наташа заревела громче.
     - Ведь ему стоит сказать только слово "останься" и я останусь. Я же жду этого слова. А он говорит "езжай, устраивай свою жизнь".
     Ик...Черт, икаю и все тут! Что за напасть?
     - Благодари Бога. Он спасает тебя, дурочку, от этого урода.
     Видимо, в глубине души Наташа понимала все лучше меня. Но глупая женская натура, которая суть есть или преданность или упрямое чувство собственности (что конкретно - я еще не разобралась), протестовала в ней. Дальнейший разговор представлялся мне бессмысленным. Пускай езжает к своему Гансу, лет через пять еще дантисту спасибо скажет. Часто по прошествии времени хочется
сказать - спасибо, родной, некогда безумно любимый, что ты меня послал куда подальше и сделал это в грубой форме, а то ведь не ушла бы! Я ставила Наташу наедине с ее вселенским горем, тем более, что тошнить меня перестало. Обследовав окрестности, я обнаружила очень полезное помещение, а именно - душевую. Она была летней и там, наверняка отсутствовала горячая вода, но мне было все равно.
     Ик...Жарко, душно. Очень хочется освободиться от собственного пота. Я растегнула сарафан-халат и он упал на пол прямо в лужу цветастым краем. Я хотела его быстро подхватить, но потом не стала. Наплевать, пусть валяется. Ля, ля, ля. Перед глазами медленно заплавало зеркало с отражением моего лица. Все ясно. Земляничный ликер из белой непрозрачной бутылки возымел свое действие. Какая все ерунда. Пока пьешь - приятно, а утром ощущения, как казачья сотня во рту переночевала. Я попыталась сфокусироваться на своем отражении в зеркале. За моей спиной стоял Игорь Петрович.
     - У тебя платьице упало, - сказал он и нагнулся, чтобы поднять его.
     - Это сарафан-халат, - поправила я.
     - Почему не просто сарафан?
     - Потому что на пуговицах и на бретельках одновременно.
     - В твоих определения слишком много логики, - улыбнулся он, вешая мою одежду на крючок.  - Давай я тебе помогу принять душ...
     Конечно, можно было отказаться. Сказать, спасибо, я сама. И, честно говоря, я бы предпочла такой ход развития событий. Но все было предопределено. Всем было все понятно. Увы, он мне не нравился как мужчина. Однако в моей голове сложились очень логичные, но не совсем правильные представления насчет взаимоотношения полов. Я, в отличии от многих своих подруг, думала, что если я соглашаюсь на вечеринку с пивом на даче, то после нее будет честно с моей стороны остаться на ночь. Ведь я же, соглашаясь на предложение попить пивка, прекрасно понимала, почему меня приглашают. Таким образом, я много знала о сексе, и очень мало об искусстве кокетливого отказа. Мужчины, которые хотели меня, не имели возможности ухаживать, ждать от меня великого подарка, а иногда даже и жертвы, любви и, за время длительно ожидания, хотеть меня все больше и больше. Наверное, у меня тогда было не очень хорошее мнение о себе.
     Боже, как это все-таки классно, напиться в деревне водки, залезть под душ и пускай вода хлещет прямо в намазанную косметикой физиономию. Голова становится легкой, почти невесомой и, главное, пустой-пустой. Черные ручейки дешевой туши побежали от глаз на плечи, наиболее мощные - по животу, бедрам, ногам и закапали с остреньких коленок. Я совсем забыла об Игоре Петровиче! Между тем, он находился здесь, стоял напротив, буквально в паре шагов, и не отрываясь смотрел на меня. Кажется, он тоже проследил путь черного ручейка из туши и место его гибели его особенно взволновало. Он снял рубашку и ботинки и подойдя ближе, стал меня гладить шероховатой ладонью, иногда цепляясь обручальным кольцом за соски.
     А потом... Потом было то, что должно было быть. К сожалению, я не обладаю даром написания любовно-эротических сцен, по прочтению которых бегут слюни. Он делал все так нежно и предусмотрительно, что я медленно умирала. Неожиданно для себя я переняла его темп, его правила игры, хотя привыкла к более энергичным действиям. Позже, вспоминая эту историю, я все больше утверждалась в мысли, что молодые бычки в подметки не годятся одному интеллигентному преподавателю университета.
     "...Боже, кто это такой? У него седые волосы. Это же мой преподаватель! Вот надралась вчера...А что он у нас ведет? Нет, в профиль я его не узнаю совершенно. Надо немного приподняться и посмотреть, как он выглядит в фас." Я медленно начинаю приподниматься над спящим возле меня мужчиной, стараясь не скрипнуть кроватью. И когда я уже почти достигаю цели, он вдруг открывает глаза.
     - Доброе утро.
     - Русская литература, - невольно вырвалось у меня.
     - Правильно. Зачет принят! - рассмеялся он. - Дай я тебя поцелую.

(Елена Комарова-Семенова)


10.НА ЗЕМЛЕ СЛИШКОМ СКУЧНО

     Рик пробился сквозь стену ослепительной белизны к краю желоба. Они жадно пили кровь, текущую из деревянного крана. Он прижал к себе Сильвию, напуганную и дрожащую. И не отпускал ее до тех пор, пока их неистовство и ярость не утихли.
     - Они голодные, - слабо выдохнула Сильвия.
     - Ты, маленькая идиотка, зачем ты ушла одна вперед! Они могут тебя испепелить!
     - Знаю.  Они могут все, что угодно. - Она вздрагивала, усталая и испуганная. - Посмотри на них, - прошептала она голосом, охрипшим от благоговения. - На их рост... размах крыльев. И они белые, Рик. Безукоризненное... совершенство. В нашем мире нет ничего подобного. Огромные, чистые и прекрасные.
     - Они, конечно, жаждут крови ягненка.
     Когда со всех сторон захлопали крылья, мягкие волосы Сильвии взметнулись к его лицу. Они уходили, с шумом возносясь в небо. Вернее, не вверх, а прочь. Обратно в свой мир, из которого они явились, ощутив запах крови. Но они приходили, привлеченные не только запахом крови, но и из-за Сильвии. Она манила их.
     Серые глаза девушки широко раскрылись. Она потянулась вверх к взлетающим белым существам. Одно из них внезапно кинулось в их сторону. Трава и цветы были испепелены, когда ослепляющие белые языки пламени проревели коротким вихрем. Рик отпрянул. Пылающая фигура на миг зависла над Сильвией и затем с глухим хлопком исчезла. Ушел последний белокрылый гигант. Воздух и земля постепенно остыли до темноты и тишины.
     - Извини, - прошептала Сильвия.
     - Не повторяй этого.  -  От полученного удара Рик оцепенел. - Это небезопасно...
     - Иногда я забываюсь. Извини, Рик. Я не собиралась подпускать их так близко. - Она попыталась улыбнуться. - Я не была такой неосторожной уже много месяцев. С тех пор как я впервые привела тебя сюда. - Жадное, дикое выражение промелькнуло на ее лице. - Ты видел его? Мощь и пламя! А он даже не дотронулся до нас. Он просто... посмотрел. Только взглянул. И все запылало, все
вокруг...
     Рик схватил ее.
     - Слушай,  -  раздраженно сказал он. - Ты не должна больше вызывать их. Это нелепо. Это не их мир.
     - Здесь нет ничего нелепого... это прекрасно.
     - Это опасно! - Его пальцы впивались в ее плоть до тех пор, пока она не вскрикнула. - Перестань приманивать их!
     Сильвия истерично засмеялась. Она вырвалась и кинулась в выжженный круг, оставшийся после вознесения в небо толпы ангелов.
     - Я не могу ничего поделать, - вскричала она. - Я принадлежу им. Они - моя семья, мой народ. Как и ушедшие поколения, далеко в прошлом.
     - Что ты хочешь сказать?
     - Они - мои предки. И когда-нибудь я присоединюсь к ним.
     - Ты - маленькая ведьма! - в сердцах закричал Рик.
     - Нет, - ответила Сильвия. - Не ведьма, Рик. Неужели ты не понимаешь? Я - святая.
     На кухне было тепло и светло. Сильвия включила "Силекс" и взяла из шкафчика над раковиной большую красную банку кофе.
     - Ты не должен их слушать, - сказала она, выставляя тарелки и чашки и доставая из холодильника крем. - Ты же знаешь - они не поймут. Сам посмотри на них.
     Мать Сильвии и ее сестры, Бетти Лу и Джейн, полные страха и тревоги, сгрудились в гостиной, наблюдая за юной парочкой на кухне. Вальтер Эверет с безучастным и отчужденным лицом стоял около камина.
     - Слушай меня, - сказал Рик. - У тебя есть эта способность притягивать их. Ты думаешь... что ты... что Вальтер - ненастоящий твой отец?
     - О, разумеется, он мой отец. Я - обыкновенный человек. Разве я внешне отличаюсь от людей?
     - Но ты - единственная, кто обладает такой способностью.
     - Физически я ничем не отличаюсь от прочих, - задумчиво сказала Сильвия. - Я могу видеть, вот и все. До меня приходили другие... святые, мученицы. Когда я была ребенком, мать прочитала мне о святой Бернадетте. Помнишь, где находилась ее пещера? Рядом с больницей. Они кружили вокруг, и она увидела одного из них.
     - Но кровь? Это - абсурд. Ничего похожего никогда не было.
     - О, да. Кровь влечет их, особенно кровь ягнят. Они парят над полями сражений. Валькирии, уносящие мертвых... Вот почему режут и калечат себя святые и мученицы. Ты знаешь, откуда у меня эта идея?
     Сильвия завязала маленький передник и наполнила "Силекс" кофе.
     - В девять лет я прочитала об этом у Гомера в "Одиссее". Улисс вырыл в земле канаву и, чтобы привлечь духов, наполнил ее кровью... Они - тени другого мира...
     - Верно, - нехотя согласился Рик. - Я помню.
     - Призраки умерших людей. Живших раньше. Все, кто здесь живет, умирают и уходят туда, - ее лицо оживилось. - У всех будут крылья! Мы все будем летать! Все будем наполнены огнем и силой. Мы больше не останемся червями.
     - Черви! Вот кем ты считаешь меня!
     - Разумеется, ты  - червь. Мы все - черви. Мерзкие черви, ползающие по поверхности Земли в пыли и грязи.
     - Почему их влечет кровь?
     - Потому что она - это жизнь, а они любят жизнь. Кровь - это живая вода.
     - Кровь значит смерть! Таз, наполненный кровью...
     - Не смерть. Если ты видишь гусеницу, забирающуюся в кокон, ты думаешь, что она умирает?

(Филип Дик. Перевод  О.Н.Прилепского)

 

IV.НОВАЯ МОСКВА

1.ГЕНИЙ ПОЯВЛЯЕТСЯ

     Профессор Решетников был гением. И этот факт казался настолько  общепринятым, что ни у кого и сомнений быть не могло - кто самая яркая личность Новой Москвы, кто наиболее умен, наиболее беспристрастен -кто имеет возможность быть таким, входя в двадцатку самых богатых людей этой небедной, в общем, и по российским меркам республики.
     Сам Решетников, похоже, это тоже признавал, причем весьма охотно. Его немного улыбающаяся физиономия, бритый наголо череп с кокетливо торчащими чуть пониже темечка антеннами мозговых стимуляторов (штучки, изобретенной и введенной во всеобщее употребление им же) не единожды украшали все пригодные для украшательства публичные места города. С годами его слава не уменьшалась, даже наоборот - и все Великие Перемены ничему здесь помешать не смогли. Более того, именно Решетников и был тем, кто их инициировал и блестяще довел до впечатляющих результатов.
    А было ему всего сорок два года, и планировал он прожить, как минимум, два раза по столько же.
   Двадцать пять лет назад он прибыл в Новую Москву из самого отдаленного уголка Северной Республики - откуда-то с Ледовитого океана, из крохотной деревушки, заселенной сектой "беглецов". Отец его был там одним из "больших людей", и только поэтому сумел помочь сыну проскользнуть и через свои заградительные кордоны, и через пограничников Срединной Империи. Впрочем, он, родившийся уже в  тундре, был всерьез уверен, что отправляет ребенка в ту самую Москву, где Мавзолей, Метро и Мэрия возглавляют огромный список чудес (Университет, Кремль, Большой, Средний, Малый - или как там еще?). На
первой же станции Системы молодой Решетников, умеющий пользоваться тродами (опять же, вследствие продвинутости отца), но не имевшей возможности в своей деревне подключаться к чему бы то ни было (кроме пары изолированных друг от друга и прочего мира "тысячников"), узнал, что ему придется взять этак четыре-пять тысяч миль левее и южнее. Хотя Та Самая Москва постепенно и приходила в себя, даже пробовала вступить в сепаратные переговоры, но делала это как-то робко, справедливо опасаясь карательных экспедиций агрессивной Империи. И смотреть там, в любом случае, было уже не на что.
     На последние деньги (универсальные золотые червонцы, изъятые некогда его отцом у рядовых беглецов в количестве большом для них, но крайне малом для заградотрядов), Решетников купил себе переносную станцию и два комплекта тродов. Перескакивая со скоростного эшелона на попутный грузовик, всем улыбаясь свой лучезарной улыбкой, ставшей столь знаменитой уже через несколько лет, будущий гений преодолел нужное расстояние в каких-нибудь две недели. За это время троды буквально приросли к его вискам - зато он знал все, что нужно об этом новом мире и был готов его покорить раз и навсегда.
     В то время Новая Москва была уже гигантом, вытянувшемся на триста с лишним километров с юга на север вдоль берегов Реки (да, и эту реку
уже звали только так: "Река"). Как гласили рекламные проспекты, с Новых Воробьевых гор (юг) можно было разглядеть дальние предгорья Гималаев, зато с башен Нового Кремля (север) - Ледовитый океан. Кстати, приставка "Новый" становилась все менее употребительной, о городе-государстве говорили просто "Москва".
     Ловкий журналист описал бы, как взбирается Решетников на эти самые башни, чтобы бросить прощальный взор на край своего детства, куда ему, увы, не суждено попасть. Описание вышло бы на ять - наклонная, винтовая лестница, сырые, темные (намеренно состаренные) переходы, и наконец - смотровая площадка на том самом месте, где у Старого Кремля располагались рубиновые звезды, а еще раньше и еще позже - орлы. Мудрое руководство Новой Москвы решило не особенно загружать себя поисками геральдической идеи, сосредоточившись на идее биржевой - и открыла маковку для посещений (пятьдесят золотых копеек за десять минут).
     Впрочем, Решетников на Кремль не полез по целому ряду соображений - во-первых, он попал в Москву с запада на юго-запад, через казахские степи (дирижабль с гондолой в форме верблюда, позолоченной бессовестным подрядчиком, укравшим половину и без того самоварного золота, отпущенного ему  - плюс веселый экипаж, поместивший безбилетника на нижней палубе среди верблюдов настоящих, вонючих и злых, несущих на каждой правой ляжке тавро "не клонировано"). Так что Новый Кремль от места его приземления на Новых Воробьевых горах отстоял как раз километров на двести пятьдесят. Во-вторых, денег у Решетникова все равно не было, а обмануть корыстолюбивую кремлевскую охрану не удавалось еще никому. И это уж не говоря о том, что никакого родного Ледовитого с невысоких, в сущности, маковок разглядеть он бы не смог - равно как и Гималаев с противоположной новомосковской околицы.
     Вдобавок, гений все же намеревался вернуться на родину, что и сделал семь лет спустя во главе эскадрильи экранолетов, изничтоживших базу Срединных пограничников, все равно умирающих от скуки на диком бреге, на котором и следа не осталось от селения "беглецов" (стерто с лица земли во время очередной этнической чистки). Что стоило Решетникову уладить оживленно вспыхнувший дипломатический скандал - стоило в переносном, а больше в прямом смысле - история умалчивает. Впрочем, и для нее, и для самого Решетникова вполне было очевидно, что раздуло скандал, и получило с него деньги в основном правительство Москвы - а с ним у гения уже тогда были особые отношения. Долго в городе ходили слухи о премьере, стоявшем у решетниковского офиса в позе Генриха у авиньонского престола. Однако это были всего лишь слухи.
     Как бы то ни было, вообразим хрупкого юношу в костюме из не сминающейся и не пачкающейся ткани серебристого цвета, сходящего с дирижабельной вышки с черной сумкой через плечо. В сумке - смена белья и Станция, к вискам тянутся тоненькие проводки тродов. Юноша выходит, озирается, видит на горе старинное кладбище, под горой, куда ни кинешь взор, Культурный Север, заканчивающийся 112-этажной башней Биржи, отливающей в этот закатный час всеми красками своего жесткого, разноцветного панциря.
     Денег на такси у юноши нет, но можно не спешить, и добраться до Биржи хотя бы к утру, основательно взвесив всю текущую конъюнктуру - в самом деле втекающую в его мозг по еле заметным проводам, которые - кстати, не забыть - следовало бы заменить беспроволочной технологией. Вот этим и займемся с утра.

2. НОВАЯ МОСКОВСКАЯ ФИЗИКА

     В то время Биржа напоминала шутовской колпак, очень узкий, длинный и не переламывающийся и не складывающийся пополам на ветру по какому-то неведомому фокусу. Верхних пять этажей занимала Служба обслуживания (помимо всего прочего, незаконно пытающаяся проникнуть в Станции пользователей - что доказано Решетниковым на открытом процессе два года спустя его первого появления), далее на 80 с лишним этажах и стояло оборудование, делающее это здание все в большей и большей степени средоточием Мира. Аналитики всерьез говорили, что потому и выросла его политическая раздробленность, что вопреки ей всякая раздробленность финансовая прекратилась - все сошлось в булавочной головке карты, в Башне Бирже. Нижние этажи занимали аналитики и секьюрити, а самый нижний зал был открыт для широкой публики.
     Здесь стояла самая слабая из биржевых машин, выполненная во вполне понятной для каждого форме протянутой руки - ладонью вверх. Длина каждого пальца составяла метра два. На самой маковке располагался набор стандартных кнопок, посреди ладони, из линии жизни, бил фонтан - не водяной, но неоновый. В случае выигрыша, фонтан превращался в фейерверк.
     Что нужно было сделать с кнопками? Совершенно бесплатно (но всего за 35 секунд с запретом возврата к машине в течение 72 часов) набрать комбинацию из 35 же знаков - и если комбинация совпадала (правда, неясно с чем), фонтанчик взвивался в воздух, палец немного загибался верх, дабы на ногте-экране счастливчик мог прочитать сумму выигрыша. Сию же секунду она поступала на счет Новомосковского Банка Мер и Весов (через площадь Согласия от Биржи, 111 этажей, на один меньше из вежливости).

q e "двести" c 3 4 2 3 5 x c g e t y x z 1 q 2 1 ` 2 3 7 6 9 6 0 - [ g  q s 5

- вот что было набрано Решетниковым! Вот что привело его к самому крупному за всю историю Биржи выигрышу. Кстати, сколько именно золотых рубликов поимел тогда человек, впервые услышавший о своей гениальности именно в тот вечер, не ясно до сих пор. Комплекс зданий, приобретенный им уже на следующий день (исторический район, угол площади Октября - проспекта Ленина, так называемый, Малый Кремль или Шпиль) был оценен в 25 миллионов золотых. Уже через год Решетников затратил на него в два раза больше - а плюс активно играл на Бирже, для чего в залах (кроме первого) требовалось свободных средств очень немало.
     Итак, не снимая тродов с висков и сумки с плеча, Решетников одним пальцем, не думая набрал указанную комбинацию. Игроки, толпящиеся вокруг, тяжело переживая 72-часовое воздержание, не обратили на него никакого внимания - и только когда фонтан ослепил всех, а палец, загибаясь, подпрыгнула чуть ли не до потолка, шум стих. Решетников, немного побледнев, рассматривал сумму выигрыша. К нему спешили представители администрации и шеф охраны, но опередил их огромный человек в черном потрепанном костюме - явно из числа неудачливых игроков. Он схватил Решетникова за руку и сказал густым басом:
     - Вы гений. Разрешите, я буду с вами!
      Решетников ничего не ответил, но когда официальные лица полвели его в контору, он поманил бывшего игрока за собой. То побежал вприпрыжку, тяжело сопя.
     На самом деле, вполне очевидно, что времена гениальных одиночек так и не настали. Сколько уж их пыталось вслед за Решетниковым обмануть судьбу, выйти из своего денежного захолустье на простор, выплыть из тощего денежного ручейка на серьезную и вполне морскую гладь - не удавалось никому. Оттого и прошли разговоры, что никакого Решетникова в природе не существовало, что выдуман был он Тремя Корпорациями как раз для того, чтобы возможных последователей, нежелающих в эти Три интегрироваться направить в безопасное русло бесплодной игры. Решетникова это, естественно, не волновало абсолютно, а вот Генрих ("просто Генрих, едрёнть" - говаривал он, сопя), его ближайший сотрудник, тот самый человек в черном, бывало, волновался. Решетников утешал его легким, ни к чему не относящимся жестом левой руки, знаменито украшенным пятиугольным рубином, знаменитым еще более (именно его сняли с руки убитого московской службой безопасности Товарища Орландо - и Решетников перекупил его на счастье). Решетников не боялся слухов - как, впрочем, и чего бы то ни было еще.
     Разбогатев, юноша поступил в ПВУ. Причем поступил оригинально - просто купив пакет акций Первого Виртуального, чрезвычайно задешево. удивительно ли, что через полгода - предварительно получив диплом об экстренном окончании - он стал его Почетным президентом. Нет, не удивительно; а вот то, что уже через год вышел первый том его знаменитых "Работ по Новой Московской Физике", это и в самом деле заслуживает всяческого восхищения.
     Решетников писал тогда, что на самом-то деле физика - это не наука о приключениях вещества, как это частенько представляют себе. Физика (именно в его понимании - то есть, та самая новая московская физика) - это наука о веществе, которое перестреляло всех крокодилов, сплавилось по всем горным рекам, достигло всех вершин, и теперь пьет виски без содовой на веранде бунгало. Пьет, и любуется на закат, который ему все равно не подстрелить и даже не хлопнуть покровительственно веслом, как это можно сделать с любым, даже самым бурным и пенным потоком. "Такое вещество, - писал Решетников, - мы и берем в оборот, подкрадываясь из-за угла и не обязательно под покровом ночи; даже и лучше, что среди бела дня, когда ожидаешь подвоха менее всего". Не асассины, но карманники; не СПИД, но легкий насморк, обходящий все фармацевтические преграды и бьющий в область сердца тонким шилом - вот это и есть физик, совершающий свои деяния не от хорошей жизни и блаженного блажного безделья, а от того, что есть нечего. Хоть в переносном, хоть в прямом смысле. Решетников призывал вцепляться в натуру зубами, причем не в надежде прокусить ее плоть до костей, но в надежде измотать ее, замучить до смерти, лишая сна пищи и возможности совокупления. "Мы не должны ненавидеть Натуру, - еще раз говорил он далее, - мы должны думать о том, как бы не умереть самим". А в каком смысле умереть-не умереть - опять таки, важно лишь в самой минимальной ("минус нулевой" по выражению Решетникова) степени.

3. НАРОДНЫЕ СТИМУЛЯТОРЫ

     Через день после выхода книги в издательстве, принадлежащем Решетникову, о ней знали, наверное, все. Система была забита ей до отказа, Биржа и шажка не делала без ее упоминания. Надо полагать, обошлось это Решетникову недешево, однако все к лучшему - "Новая Физика" вошла в привычку, стала хлебом насущным, была разобрана на цитаты. Три Корпорации, вопреки молве, восприняли ее выход совсем не так радужно, и уж совсем не как теоретическое оправдание их не всегда открытой деятельности; аналитики увидели здесь серьезную опасность. Тогда же на Решетникова было совершено покушение - на его станцию был отправлен Агрессивный Продукт, убивающий всякого в долю секунды.
Решетников остался невредим (говорили, все дело было в старых, тех еще, случайных тродах, не выдержавших продукта и замкнувшихся ранее, чем он дошел по ним до мозга). Как бы то ни было, с этого дня он отказался от Системы и от тродов раз и навсегда, занявшись разработкой мозговых стимуляторов.
     Дальнейшие поступки и мысли Решетникова, кроме уже упомянутых выше экспедиционных эскапад широкой новомосковской и системной публике оказывались в основном доступны уже в виде легенд, причем носящих такой оттенок неправдоподобности, что всерьез принимать их не следует. Да и милитаристские порывы продолжались у него, по всем подсчетам, лет до двадцати пяти. После этого всякая внешняя жизнь прекратилась. На публике лично гений не показывался, передоверив все дела своему первейшему (если не единственному) помощнику, быстренько получившем прозвище Грязный Генрих. Он был поименован таким образом (к своему полному, по его же словам, удовлетворению: "знать будете, гады, заранее, на кого наезжать") по нескольким причинам. Во-первых из-за чисто гиппопотамьего со всеми прелестями этого непростого зверя, внешнего вида. Объявляя журналистам о новом проекте Решетникова, Генрих, потный, усыпанный сигарным пеплом и перхотью (некоторые говорили, что искусственной), кричал, бывало, густым басом, вызывая несмолкаемый вой чутких микрофонов: "Все люди произошли от обезьян, вы, журналюги, от ослов, а я от благородного речного существа". А после, в том же стиле, затягивал гимн якобы собственного сочинения: "Воз-зри в ле-е-сах на бегемота!" Тут уж все разбегались окончательно, так как знали - после этого из Генриха не выжмешь ни слова.
     Во-вторых, именно на Генриха благосклонная к гениям молва списывала все сомнительные решения его шефа - сомнительные, впрочем, не с точки зрения личной выгоды Решетникова, но с точки зрения тех, кто доверился ему. Чего стоила только Народная Программа Мозговых Стимуляторов (НПМС), под которую Решетников сумел привлечь деньги нескольких миллионов вкладчиков, да еще и в течении всего десяти дней. "Которые клювом щелкают и над денежками трясутся, - заметил по этому поводу Публичный Генрих (еще одно его прозвище), - так те на одиннадцатый день ни с чем и останутся. Андерстенд, ребятки?". Ребятки со всего мира сказали, следуя генриховой лингвистической логике, "яволь". Некоторое время, не менее 10 часов подряд в последний день приема инвестиций, Биржа была вынуждена обслуживать только эти счета, закрывшись - небывалый случай! - для всех остальных клиентов.
    Было справедливо сочтено, что огромные компенсации обиженным игрокам и бизнес-сетевикам выплачивать выгоднее, чем отвлекаться на их мелкие персоны от решетниковского проекта. В итоге Биржа оказалась не в прогаре, Решетников тоже - а вот инвесторы остались с носом.
     Выпуск первой, демо-версии, стимуляторов был обещан уже через месяц после Дня Десятого. Прошло 29 дней, и перед публикой, в виртуальной студии, вновь появился Генрих, все с той же сигарой в зубах и еле сходящемся на огромном животе черном, изрядно засаленном (злые языки, опять же, утверждали, что засаленном синтетически) пиджаке. Аудитория его в Системе в те минуты превышала сотню миллионов (возможно, столько было и инвесторов). "Ребята, - начал Генрих невозмутимо, - ничем я вас не порадую. На старуху, как говорится, бывает проруха. Обломались мы со стимуляторами - да что мы, вы, главное, обломались. Ну да ведь предупреждали ж дураков - гарантии нет. А все почему? А все Три Корпорации воду мутили, палки нам в колеса вставляли. Колеса у нас как у танка, нам эти палки как слону дробина в задницу, но вот добились же
они своего! Сам рыдаю, хоть верьте, хоть нет. Следите за рекламой - вас ждут новые великие дела!" И был таков.
     Толпа гениев, повторимся, любит. И ничего удивительного, что весь гнев обрушился на Три Корпорации. Сотни хакеров-любителей и нанятых обиженными инвесторами профессионалов обрушились на корпоративные сетевые коммуникации, общими усилиями пробив в них изрядные-таки бреши, куда, по всем расчетам, должен был проникнуть Решетников - и проник наверняка, увеличив в тот день свой капитал на еще одну степень по шкале Рихтермана. Говорят, что генеральный менеджер Корпорации Икс, менее всех прочих ненавидящий конкурента, был делегирован Игреком и Зетом для беседы с Решетниковым. Говорят также, что тот и на порог его не пустил, а Генрих, снизошедший до беседы с почтенным старцем, предложил тому на выбор общение с живыми (даже не виртуальными) инвесторами, подряд на мытье полов в штаб-квартире "Шпиль" или почетную эмиграцию на Землю Франца-Иосифа. Не выбрав ничего, тот удалился, и Три Корпорации, даже не демонстрируя степень своего гнева перед публикой, смирились.
     И совсем уже никого не удивило, когда еще через месяц на рынке появились те самые мозговые стимуляторы, к которым, однако, инвесторы уже отношения не имели. "Новая конструкция, - отвечал всем Грязный Генрих, ничуть не смущаясь. - Босс разработал сам, на собственные средства. Ну, поясок-то ужали, ужали, я сам на пуэрториканские сигары перешел, а что делать? Наука требует жертв". Стимуляторы с первого часа их появления в продаже пользовались такой бешеной популярностью, что Решетников вынужден был выступить в Системе собственной персоной с разъяснениями о правилах пользования ими. Основная мысль была следующая: не для всех они подходят и не от всех бед спасают.      Кто бы в этом сомневался, скажете вы. А если бы даже сомневались,
не проще ли Решетникову было сыграть на этом, чем разоблачать свою же черную магию? Но иначе он не был бы гением, а он им, как могли все
убедиться неоднократно, безусловно, был.
     К тому времени, впрочем, и сама идея денег, несмотря ни на что продержавшаяся столько лет, стала на глазах увядать. И стимуляторы должны были стать одним из последних ударов по ней. Зачем посредники, зачем ключи к миру удовольствий, если дверь пусть не распахнута, но приоткрыта и с каждым днем открывается все больше и больше. О том Решетников и собирался говорить среди прочего.

4.ГОВОРЯЩИЕ ГОЛОВЫ

     В общем, Решетников в очередной раз появившись в Системе ничьих ожиданий не обманул; похоже, он просто не умел этого делать.
     Миллионы увидели перед собою настоящего гения: лысоватого, рано (хотя и не полностью) поседевшего человека в мешковатых брюках и вельветовом пиджаке песочного цвета с замшевыми заплатами на локтях. Галстук отсутствовал, рубашка была расстегнута на две пуговицы. Очки в простой оправе сидели на носу-картошке несколько кривовато, и только стимуляторы развивались над гениальной лысиной как неопределенно инопланетного вида антенны. Говорил Решетников очень мягко, задумчиво, и вроде бы ни о чем.
     - Мы часто думаем, что наша жизнь направлена на то, чтобы получить власть над миром, или же возможность такой власти, от которой мы всегда можем отказаться. И почти никто не сомневается, что власть сегодня - это сумма оперативно полезных знаний при фундаментальной базовой основе. Даже меня, как я слышал, в пример приводят.
     Тут он скромно улыбнулся.
     - Однако я-то сам считаю, что знания здесь не при чем, и власть не при чем тоже. Мозговые стимуляторы нужны исключительно для понимания этого. Есть в жизни каждого, и в коллективной жизни тоже, конечно, некая нота, звук туго натянутой струны. Вот его бы уловить - и ничего больше. Я сам рассчитываю это сделать, рассчитывайте и вы - но только на это, и только с помощью моих скромных изобретений. Больше они, увы, не годятся ни на что. Извините.
     Он развел руками в полупоклоне и исчез.
     К этому моменту, пожалуй, публике уже было безразлично, что именно говорит и как именно выглядит Решетников - одного лицезрения гения хватало, чтобы в очередной раз увлечь всех жителей Новой Москвы и окрестных республик (да и только ли их). И уже не важно, чем увлечь - лишь бы это было связано с Почетным Профессором (такое имя появилось
у Решетникова именно после истории со стимуляторами). Собственно, эта
история и вызвала последнее появление Решетникова перед публикой, затем он исчез, и только его лицо - не меняющееся с течением времени, такое же, как на историческом стимуляторном сеансе - все желающие могли видеть в системных заставках и на рекламных щитах, быстро прозванных в народе Решетниковскими или Говорящими головами (именно в форме головы гения, только размером в несколько метров, они и были выполнены). С ними можно было даже поговорить: подойти к щиту и спросить у Почетного профессора, например, какова будет погода завтра. Он отвечал, очень учтиво и обстоятельно. Но особенно любили
Решетниковские Головы рассуждать о перспективах развития человечества - перспективы, получалось, неутешительные, но, впрочем, довольно туманные. Всего стандартная программа "Решетников out" владела словарным запасом в 2000 слов, а "Решетников out special" - уже в 6000. Их быстро прозвали еще и Публичными Головами, а потом просто привыкли к ним.
     Новая Москва вступала в самую решительную фазу своего процветания. Через год Три Корпорации заявили о самороспуске. Правительству тоже делать, по сути, было нечего - разве что противостоять потоку иммигрантов, все возрастающему с каждым годом. Поразмыслив некоторое время, кабинет министров принял предложение юного руководителя Департамента народонаселения, Ивана Диора, не просто открыть границы, но и отменить само понятие "конгломерат Новая Москва" - с перспективой разрастание НМ до неограниченных пределов. Это предложение сработало даже в большей степени, нежели ожидалось - "Большя Москва" стала быстро обрастать кольцами пригородов, и уже через пару лет любой, кто хотел поселиться здесь, получал полную сумму на обзаведение. Еще через год, когда само понятие денег стало становиться все более туманным, переселенцы получали полные жилые комплекты, подключенные ко всем коммуникационным сетям. Плюс компактный вариант "Решетниковских голов" в каждом квартале.
     На этой волне Иван Диор стал премьер-министром - и первым же делом фактически распустил весь кабинет министров. Он предпочел заниматься управлением непосредственно и единолично, тем более, что и понятие "управления" постепенно исчезало, растворялось в повседневной жизни, богатой и полной как никогда. Лозунг Диора "Тысяча Электронных Бирж вместо десяти тысяч чиновников" был понят и одобрен всеми. И только Решетников и компания сохранили полнейшее молчание. Надо сказать, что Диора это неприятно удивило, но все его попытки связаться хотя бы с Генрихом, ни к чему не привели. Коммуникационные каналы были наглухо заблокированы - причем исключительно для Диора. А обмануть решетниковскую систему безопасности никому еще не удавалось. Впрочем, поразмыслив некоторое время, Диор предпочел придти к выводу, который его устраивал полностью: Решетников начал отставать, упускать время из рук, а стало быть, ревновать тех, кому такая ловля удается лучше. Значит, пусть себе забавляется. Новая Москва этого так и не родившегося всерьез конфликта даже и не заметила.
     И наступило полнейшее благополучие. Новая Москва вдруг поняла, что не нуждается во внешних связях, не нуждается в космосе и подводных глубинах - вообще ни в чем и ни в ком. Созерцание и самоуглубление пришли на место погоне за отдаленным и несуществующим. Следующее поколение решетниковских приборов, впрочем, вышедшее как бы без его участия, и даже без участия Генриха (Публичная Голова, во всяком случае, никак на их появление не прореагировала) была рассчитана на внутреннюю коммуникацию. Их обладатели учились слушать голос своей крови (в буквальном смысле); в равномерных толчках собственного сердца им слышались натуральные поэмы, патетические симфонии и лирические ноктюрны. Кое-кто ухитрялся расслышать и шум собственных нейронов - говорили, что это похоже на пении иволги. Впрочем, наука это не подтверждала.
     Казалась, Новая Москва забыла Решетникова навсегда, и Иван Диор, прогуливаясь однажды весенним вечером по крыше своего "министерского небоскреба", максимально заполненного новейшими коммуникационными системами, это с удовлетворением отметил. "Головы" давно превратились в неразличимую часть городского пейзажа, и если и спрашивали у них что-нибудь, так только точное время и больше по привычке - ибо было непонятно, кому эта информация могла понадобиться всерьез: спешить, а значит, и опаздывать, было ровным счетом некуда.
     Удовлетворенный этими рассуждениями Диор щелкнул пальцами - из открывшегося люка поднялась кабина, накрытая пуленепробиваемым колпаком, и Иван отправился вниз, в свой кабинет, восседая на мягком пластике и дышащей коже как Дюймовочка в сердце лилии.

5. КВАДРАТ И ПЕНТАГРАММА

     Прошло еще полгода. Все это время Диор был занят грандиозным проектом - созданием над Новой Москвой огромного купола, составленного из множества сегментов и могущим менять свое состояние в зависимости от состояния атмосферы над тем или иным районом города. Если на поселке Южном было жарко, купол становился непрозрачным для солнечной радиации, оставаясь как стекло для всех, кто смотрел на него снизу (и, возможно, сверху). В этот же самый час легкий дождик, собиравшийся было упасть на Научный городок, противоположную крайнюю точку Москву, встречал на своем пути неодолимую преграду и скатывался в специально приготовленные для того резервуары...
     Для создания купола, в принципе, все было готово, оставалась нерешенной лишь одна проблема - управления им. Технически здесь все было понятно, но Диору как раз не хотелось прибегать к помощи чисто технических ухищрений. Не садить же техника, обвешанного всякого рода измерительными приборами за пульт, рассуждал он. И уж тем более не доверять же это дело автоматическим системам. Тут Диор снова вспомнил Решетникова и подумал, что помощь его корпорации была бы идеально уместна - но к ней, решил Диор, он не прибегнет никогда, даже если бы пришлось использовать труд кочегаров и строить где-нибудь в районе Нового рынка Центральную котельную, этажей этак в двадцать
высотой плюс столько же под землей.
     У Диора была другая идея - продолжить решетниковскую линию психотехнологий, но увести эксперименты в этой области не вглубь организма, а наоборот, выплеснуть как можно дальше и полнее извне. То есть, сделать психотехнологии социальными, и тогда уже окончательно и бесповоротно социальное изменить.
     Почему бы куполу не подчиняться коллективной воле всех, кто живет в конкретном районе или хотя бы находится здесь проездом/проходом? Иначе говоря, изменить принцип действия решетниковских стимуляторов - опять о нем, черт подери! - Диор остановился на секунду, потом махнул рукой: от этого призрака все равно не избавишься, так пусть он и остается пустым, ни на что не годным бесплотным духом, опасающемся всего на свете. Так вот, перестроить их с приема на передачу. Психическая энергия, кодирующаяся в цифровые волны и аккумулирующаяся в одном месте неким психогенератором как раз и будет отдавать команды куполу! Этакий референдум, происходящий и возобновляющийся вновь каждую наносекунду!
     А кто не хочет участвовать - пусть заблокирует этот волновой диапазон!
     Иван Диор в волнении прошелся по огромному кабинету, потом, сдерживая нетерпение, подошел к Головной Машине - к ней следовало подходить осторожно, смиряя страсти. Он настроил свои троды на волну машины, по обыкновению щелкнул пальцами - услышав сигнал, машина взялась за дело. Полная модель придуманной Иваном цепочки была готова через две минуты, время, конечно, немалое (он вообще впервые видел, чтобы Головная задумывалась так надолго), но результат стоил того. Должен был стоить, по крайней мере.
     Диор перевел волновой выход Машины на противоположную стену, сразу же принявшую вид огромного, отливающего серебром экрана, и, откинувшись в кресле, приготовился смотреть объемное, движущееся изображение. Он специально решил именно ВЗГЛЯНУТЬ на то, что получилось - в особо важных случаях объект лучше было держать извне. Понятно, что иллюзия полного обзора, возникающая в этом случае, была не более чем иллюзией, но Диор, прекрасно понимавший это, склонен был в некоторых случаях доверять иллюзиям. Просто каприз, и ничего больше.
     На экране сначала появилась анимационная модель купола - общий план. Потом невидимый глаз приблизился к непрозрачной поверхности, стал  практически скользить по ней, на долю секунды останавливаясь над сегментами, заштрихованными в разные цвета - теми самыми районными участками. Далее глаз стремительно спикировал на купол, пробил его толщу, и перед Иваном открылась панорама Москвы. Анимационное изображение стало сменяться видеокартинкой, глаз за несколько секунд облетел весь гигантский город, словно выбирая точку приземления. Точка была выбрана - и один из сквериков (пересечение Северо-Западной и Ленина) вскоре предстал перед Диором во всех подробностях.
     Глаз коснулся земли - и сразу же резко посмотрел вверх. Это и была точка простого наблюдателя, человеческий стадарт. А вот появился и сам человек - Иван, попадающий в его тело, поглядел сам на себя, потом снова наверх. Что же должно было произойти для того, чтобы процесс начался?
     Человек (Иван) поднял к небу руку и забормотал продиктованные Головной слова:
     - Дай мне увидеть Большой Квадрат, вписанный в Пентаграмму. Дай мне увидеть Северную точку, излучающую Золотой Свет.
      И немедленно перед пораженным Иваном (тем, что сидел в кабинете Министерского Небоскреба, и тем, что стоял в скверике - последний, впрочем, вовсе не был поражен) открылось необычайное зрелище. Купол, если он еще и существовал, был невидим. Его заслонял упомянутый квадрат, в правом верхнем углу которого находилась крылатая фигура, отливающая всеми оттенками подлинного золота. Золото становилось все ярче, оно превращалось в световые пучки, в нестерпимые для глаза молнии, бьющие из угла в угол Квадрата.
     В руке у крылатого существа появился цветок, немедленно начавшийся раскрываться. Это, несомненно, был лотос, притом стилизованный под некий символ, неоднократно виденный Диором на древних восточных миниатюрах. На стебле Лотоса медленно вырос листочек, указывающий на Запад, заостренный, подобно стрелке.
     Вслед за этим лотос стал покрываться невесть откуда взявшейся тенью, покрылся до половины, и эта половина показалась Диору темнее всякой тьмы - зато другая сверкала ярче всякого солнца. И в этом свете явственно обозначились тычинки, и раскрывшиеся до конца лепестки - ровно тридцать, как понял потрясенный Иван, причем понял сразу, не пересчитывая.
     Лепестки стали расширяться, принимать форму сферы, отделяться от цветка, проплывать по диагонали квадрата, исчезать, таять...
     И только тогда потрясенный Иван смог заблокировать этот канал - погасить экран, который все еще продолжал некоторое время тлеть неестественным серебристым светом.

6.ЯДРО ИМПЕРИИ

     Диор пришел в себя не сразу - а как пришел, подумал, что лучше бы ему из  странного полузабытья-полуяви не выходить. То, что продемонстрировала ему Головная, было в лучшем случае сбоем программы, а в худшем... Да и в лучшем случае ничего не должно было случаться, иначе все существование Новой Москвы оказывалось под реальной угрозой, которую (Иван остро почувствовал свое бессилие) никто не мог предотвратить. Диор был один на один с системами, призванными обеспечивать жизнь города, но сейчас поворачивающимися к нему смертельной стороной. Эти системы были настолько сложны, что вариант самозарождения в них некоей бациллы, и даже бациллы по своему разумной, Ивану не казался невероятным. В конце концов, не он ли и работал так долго и так упорно для того, чтобы такое могло появиться!
     В то, что увиденное им - лишь галлюцинация, и он элементарно сходит с ума, Иван не верил. Да если бы так и случилось, это было бы не самым худшим. Ведь существовал и вариант куда менее приемлемый с любой стороны - проще сказать, возможность диверсии. "Решетников!" - сразу подумал он, но моментально взял себя в руки. Это, пожалуй, уже чересчур. Как бы не относился Диор к Почетному Профессору, предполагать, что он пошел на явное самоубийство (а засорение систем и Системы в целом это самоубийство для города лишь во вторую очередь, в первую все же для решетниковской империи) - явный абсурд. Значит, враги извне. Значит, те, кто завидует Новой Москве, которая в последнее время без шума, без амбиций, но вполне реально - а главное, по заслугам, претендовала на то, чтобы стать ядром новой Империи. То есть, Новой Москвой, как и значилось в некоем плане, может быть, никем не проговоренном, но, безусловно, существовавшем у отцов-основателей. У анонимных Творцов, говоря поэтически.
     Беда была только в том, что Новая Москва, сделавшая ставку на системы безопасности виртуальные, в принципе ничего не могла предпринять против возможных злоумышленников физически. Служба безопасности знала все (или, как выяснилось сегодня, почти все) о бациллах сетевых, мощных, но обезличенных, а вот сведений о тех, кто мог стрелять, взрывать, уничтожать системы жизнеобеспечения механически, в ее банке данных просто не было.
     Тем не менее, Диор вызвал к себе начальника службы безопасности, рыжебородого и добродушного Эжена Сахарова. Сахаров, одетый в переливающийся всеми цветами радуги комбинезон (Диор, терпеть не могущий аффектации и пылкости жестов, тем паче в одежде,  в очередной раз поморщился про себя), только руками развел.
     - Это ведь направление у нас совсем не разрабатывалось...
      Почувствовав (скорее всего, напрасно) в его словах упрек себе, Диор, и без того пребывающий после случившегося в нервном напряжении, просто взорвался:
     - Вы как разговариваете? Вы чем, вообще, занимаетесь? Вы бездельники, ваше место в коммунальных мастерских - схемы мусороуборщиков перепаивать!
     Эжен, никогда не видевший Ивана в таком состоянии, только рот раскрыл от простодушного изумления. Устыдившись, Диор отослал бедного Эжена усталым взмахом руки, наказав напоследок смотреть в оба - и устыдившись бессмысленности такого наказа. Но что он мог поделать? Оставалось ждать развития событий. И оно, разумеется, последовало в самом скором времени.
     Вначале это были слабые, периферийные сигналы, на которые Диор в иное время просто бы не обратил внимания. Но сейчас он, исполняя свой наказ, действительно пытался смотреть в оба - вот только мало что у него получалось. К тому же Головная была на профилактике, ребята Эжена проверяли все ее контакты, все многочисленные программные слои - найти, разумеется, ничего не могли, но Диор их и не торопил. С большой тревогой он чувствовал, что едва ли рискнет в ближайшем будущем вновь сесть за Главную, а уж про купол и речи не было. Он боялся, и, пожалуй, не зря.
     Сбой коммунальных программ на Южном; пакетные неполадки в области здравоохранения на Урожайном; первая за несколько лет транспортная пробка на Солнечной поляне. Получив последнее сообщение, Диор предпринял самую решительную попытку дозвониться до Решетникова. Долго ему это не удавалось, и только при подключении всех возможных ресурсов (и появившейся при этом легкой панике относительно их небеспредельности - предел оказался вот он, рядом) - ему удалось связаться лишь с Генрихом.
     Генрих, появившийся на экране, был все тот же - неопрятный, большой и грубый. Диор неожиданно понял, что это ему даже нравится, то есть, разумеется, хороши казались не малопривлекательные в целом черты генриховской личности, но их неизменность. В нынешних условиях - не то, чтобы меняющихся, но стоящих на такой узкой грани, что не оступиться и не измениться при этом они просто не могли, генрихова стабильность была как нельзя кстати. "А может, я преувеличиваю?" - подумал Диор. Нет, вот чего-чего, а такой расслабленности позволить себе было нельзя.
     - Ну, что еще? - буркнул Генрих, заканчевая что-то жевать.
     - Мне нужен Решетников. - сказал Диор максимально решительно. - Лично, и немедленно.
     - Ага, - ответил Генрих иронически, утирая лоснящиеся губы едва ли рукавом своего сюртука. - Вот прямо сейчас его и доставлю. В сырокопченом виде, с приправами.
      - Мне нужен профессор, - повторил Диор, не обращая внимания на издевательский тон. - По делу, которое его касается больше меня. Касается всех нас, всей Новой Москвы.
       Генрих задумался.
       - Ладно, - пробурчал он. - Вам перезвонят. Отбой.

7. «РАНЬШЕ БУДЕТ ВОЙНА»

     Прошла неделя, потом еще одна. Увы, подозрения Диора о том, что город находится на грани катастрофы, стали понемногу оправдываться. Продолжающиеся системные сбои стали заметны всем - почтовый ящик Правительства был завален жалобами, тон которых становился все более недоумевающим. Жители Москвы не могли понять, что происходит; они слишком верили в свой мир и его разлад никак не умещался в их сознании. Диор, спавший все эти дни не более трех часов в сутки, лично мотающийся по всем кризисным объектам, безуспешно пытаясь понять и предсказать последовательность вспышек системной болезни, уже чувствовал себя не так одиноко. Скоро в одиночестве должны были остаться именно те, кто все еще верил в нерушимость прежнего существования. Но Ивана, понятно, это ничуть не утешало.
     Диор дал команде Эжена, срочно увеличившейся за счет всех мыслимых резервов, среди всего прочего приглядывать за "Решетниковскими Головами". Именно к ним стали обращаться недоумевающие горожане - головы в ответ сначала выдавали туманные рассуждения о невидимых простым глазом путях прогресса. Служба безопасности тщательно фиксировала и анализировала все сказанное - всегда оказывалось, что головы лишь дословно цитируют работы своего хозяина и отца-основателя. Так продолжалось дней восемь.
     На девятый день головы, похоже, стали выходить из строя, нести некую бессвязную чушь или давать прогнозы погоды на доисторические времена _ например, на 2 января 1671 года. Потом головы были отключены, а некоторые механически выведены из строя бригадами решетниковских техников. Причем в ряде случаев ими руководил лично Грязный Генрих, сам, по сообщениям диоровских агентов, при случае берущий в руки молоток или кусачки, сопровождая процесс страшными ругательствами. К кому они адресовались - то ли к Головам, имевшими стабильный запас прочности и не желающими ломаться, то ли к нерасторопным бригадам, или к белому свету как таковому, понять было
совершенно невозможно.
     И только на пятнадцатый день одна из последних уцелевших голов сказала в ответ на вопрос, дежурно заданный первым помощником Эжена, Пашей Сусликовым, хрупким юношей в болтающемся комбинезоне и постоянно спадывающих с носа старомодных очках, то, что Диора заинтересовало и взволновало не на шутку. Паша привычно спросил, до каких пор продлятся все эти коммунальные безобразия, когда городские системы придут в норму. Голова, немного поразмыслив ответила: "Раньше будет война".
     - Война? - переспросил ошалевший Паша. - Какая война? С кем?
     - Война долгая и тяжелая. - молвила голова. - Война электричества.
     - То есть? Что за "война электричества"? Оно, что ли, будет воевать? Или с его помощью?
      - Электричество победит, - ответила голова и замолкла, пожалуй что и навсегда.
      Получив это сообщение, Диор рухнул в свое любимое кресло, моментально принявшее форму его тела и занявшееся вибромассажем. Иван досадливо щелкнул пальцами - кресло успокоилось, но легче от этого хозяину не стало. Какое, к черту, электричество? Какая война?
      Система энергоснабжения Новый Москвы (уж если об этом зашла речь) была чрезвычайно запутанной, управлялась она, в числе самых главных систем, непосредственно Головной. Но речь, собственно, могла идти вовсе не об этом. Речь могла идти об источниках, но не о сетях. Не намекала ли голова на опасность, грозившую одной из полудюжины атомных микростанций? Или на диверсию в Центральном ветровом порту (почему площадка ветрогенераторов с десяток километров площадью называлась именно портом, Диор никогда толком разобраться не мог). Но все эти, и подобные им объекты были взяты под строжайшую охрану еще две недели назад, не говоря уже о повышенных мерах коммуникационной безопасности, в максимально возможной степени защищавшие от системных инфекций.
     Что-нибудь другое? И вообще, как расценивать заявление головы - как решетниковскую провокацию или случайно ускользнувшую от демонтирующих усилий Генриха и компании частичку истины? И, главное, зачем тогда весь этот демонтаж?
     Диор снова отдал Эжену команду смотреть в оба - на сей раз в сторону атомных и ветровых станций. Это было единственным, что он мог еще сделать. А после этого он уснул, почти не раздеваясь, в маленькой комнате рядом с помещением Головного пульта.
     Разбудил его через пару часов Паша Сусликов - оказывается, на персональную приемную машину Диора пришел вызов. Срочный вызов при этом.
     - Какой еще вызов? - поинтересовался Диор, все еще не желавший просыпаться. - Какой, черт возьми, вызов, и почему на персоналку? А защитные коды?
     Паша только пожал плечами: сообщение миновало все слои защиты.
     - Ага, - сказал Диор, все же просыпаясь. - Итак, Решетников.
     В вызове действительно значилось, причем весьма безаппеляционно, в тоне Генриха, но не Почетного Профессора: "Прибудьте в известное вам место немедленно после получения манифеста". Известное место, естественно, было штаб-квартирой корпорации Решетникова, огромным Плюс-Паласом на бывшей промышленной окраине, ставшей зеленой зоной (после того, как Решетников скупил и переселил все окружающие организации). Но манифест? Какой, черт подери, манифест?
     И словно в ответ на этот вопрос все экраны, образующие Головной пульт, вспыхнули золотым свечением. Более того, в добавок к стационарным, сами собой развернулись экраны динамические (их здесь было не менее трех дюжин). На фоне всего этого великолепие и появилось слово, уже виденное Диором в решетниковском послании: "Манифест".

8.ПЛЮС-ПАЛАС

     Через полчаса Диор прибыл в Плюс-Палас, был довольно бесцеремонно обыскан автоматом-охранником и введен им в огромный круглый зал. В центре зала стояло кресло - самое обыкновенное, даже обшарпанное несколько. Входная дверь не просто закрылась, она исчезла вслед за удалившимся охранником, стала неразличимой в гладкой стене. Вся эта стена, равно как и свод-потолок были огромным экраном. Диор уселся в кресло, сразу же на вокруг него (оказывается, экраном был и пол) появилось лицо Решетникова.
     - Отключите, пожалуйста, свои троды и стимуляторы, - попросил Решетников очень мягко. Он ничуть не изменился с тех времен, когда послужил моделью для Говорящих Голов. А ведь прошел с тех пор не один год, прикинул Иван. И резонный вопрос, с настоящим ли Решетниковым он сейчас разговаривает? Тем не менее, все свои приспособления он отключил с тем большей охотой, что в последнее время он старался прибегать к их помощи (посторонней, как ни крути), как можно реже. Боялся он всякого возможного вмешательства извне, хоть в жизнь Новой Москвы, хоть в собственное сознание, вот что. А подключился перед визитом к Решетникову единственно для того, чтобы освежить в памяти все, что связано с Почетным Профессором и его нынешней резиденцией. Запросов о "Манифесте" и его возможном авторе он в Систему даже не отправлял - это было заведомо бесполезно. Да и о Решетникове с компанией узнано было мало чего существенного. Ну, например, что с того, что Плюс-Палас размещался на месте некогда грандиозного Электровозостроительного завода, ставшего, естественно, не нужным за отсутствием этих самых электровозов? Что ему с утвержденного Международной Академией списка работ Решетникова общим счетом полторы тысячи? Что ему вообще нужно от этого человека? И что этому человеку нужно от него и Новой Москвы в целом?
     - Спасибо, - столь же мягко сказал Решетников. - Я хочу обсудить с вами так называемый "Манифест", а главное, его последствия. Каково ваше мнение?
     - Мое мнение? - ответил Диор, все пытаясь понять, к кому ему обращаться, какой сегмент решетниковской физиономии брать ему в свой круг внимания. - Это, господин Решетников, бред какой-то. Что за "Манифест"? Полная белиберда.
     - Не скажите, - возразил Решетьников, слегка улыбаясь (вышло преужасно, учитывая масштабы). - Давайте послушаем еще раз.      Диор вздрогнул, он не хотел ни видеть, ни слышать это снова, но деваться, уж точно, было некуда. Вокруг него поползли стандартно набранные строки столь же стандартно озвученные встроенной почтовой программой. Все точно такое же, как виденное и слышанное им какой-то час назад. Но если от того текста можно было спрятаться, скрыться, убежать, то от этого никуда не денешься, подумал Диор. Он вокруг, он всюду - да и во мне уже, наверное.
     "Манифест номер один Революционной армии Электрического света. От чего же мы отказались и от чего предстоит отказаться вам? Начем с основ.
     Больница как цивилизация является искусственным местом, внедряясь в которое болезнь рискует утратить свое истинное лицо. Поэтому вот куда вы стремитесь, обратно в цивилизацию. Мы все беремся ее разрушить. Против этой Больницы бьется наша Революционная армия. Можете не отвечать, вам ведь и так все понятно, не правда ли? Продолжим. В целом контакт с другими больными в этом беспорядочном саду, где виды пересекаются, портит чистую природу болезни, делая ее менее разборчивой; и как в этой вынужденной близости исправить флюиды, исходящие от всего сообщества больных? И потом, можно ли изгладить досадное впечатление, произведенное на больного, оторванного от своей семьи, сценой этих заведений, являющихся для многих лишь "храмом смерти"? Это очень важно! Цивилизация в ее вашем понимании не более, чем храм смерти. Что нам в нем делать? Что делать в нем вам?
     Это публичное одиночество, безнадежность вместе со здоровыми реакциями организма искажают нормальное течение болезни; нужно было бы иметь очень опытного больничного врача, чтобы ускользнуть от опасностей ложного опыта, который, как кажется, проявляется в искусственных болезнях, о которых нужно позаботиться в больнице. В конце концов, никакая из больничных болезней не является чистой. Естественное место болезни - это естественное место жизни.
     Мы отрицаем ваши движения, ваши жесты. Мы ненавидим ваши приспособления. Мы - это электричество. Мы идем, чтобы сразить вас. Мы течем вам навстречу и вам наперевес. Мы уже рядом. Мы уже близко. Вы нас уже видели. Вы нас уже знаете. Увидите и узнаете еще в большей степени. Еще больше. Еще ближе. И это говорю вам я. узнайте мое имя, запомните его сейчас, потому что завтра будет поздно. Товарищ Орландо".
     Когда текст кончился, Иван облегченно откинулся на спинку этого, неудобного все же чертовски, кресла. Второй раз выдержать такое - не шутка.
     - Ну и что вы скажете? - поинтересовался Решетников, вновь появившийся на всех стенах, потолке и полу.
     - Что скажу? - Диор нашел решетниковский глаз в самом верху и теперь адресовался именно к нему. - Ну, что тут скажешь? Это было бы бредом, да это и есть бред... Вопрос только, каким образом все это могло преодолеть наши заслоны? Откуда такие возможности?
     - Не забывайте, - все так же мягко сказал Решетников, - что это видели и читали все без исключения жители Новой Москвы. Представляете их реакцию?
     - Реакция обыкновенная, как на хулиганство в особо крупных размерах. Что вы, профессор, про жителей говорите? Это ведь нас с вами касается прежде всего.
     - Вот как? - Решетников в удивлении (мнимом, да еще и плохо разыгранном, как подумал Диор) приподнял брови. - А почему именно нас с вами?
     - Потому, что я глава здешнего правительства, а вы располагаете самыми большими ресурсами в этом городе. И то, что нас обошли, вот в чем проблема! И вас, вас, в первую очередь! Если только...
     Тут Диор замолчал. Мысль, пришедшая ему в голову была, как он теперь понимал, самой естественной. Но только теперь, а прежде она ведь и в самом деле казалось безумной!
     - Ну-ну, - заинтересовался профессор. - Продолжайте, пожалуйста.
     - А то вы сами не догадываетесь, господин Решетников!
     - Насколько я вас понял, вы подозреваете в авторстве и распространении "Манифеста" именно меня? То есть, этот самый мифический товарищ Орландо это я? - Решетников говорил все так же мягко, разве что слегка укоризненно. - Парадоксальное суждение, вам не кажется, господин Диор? Вы представляете, какие убытки несу я и моя корпорация от несанкционированного проникновения?
     - Знаете, - Диор рассердился не на шутку. И более всего от той роли, которую его очень ловко вынудил играть профессор в их беседе - роли задиристого, нагловатого мальчишки. Но выйти из этой роли он никак не мог! - знаете что - с вашими возможностями вы вполне можете позволить себе и не такие шуточки!
     - А какие? - спокойно спросил Решетников.

9-10. В ПОТОКЕ ЭЛЕКТРОНОВ

     - Какие-какие... Всякие-разные! - в запальчивости воскликнул Иван Диор. - Я более чем уверен, господин Решетников, что все это ваших рук дело.
    - Моих ли? - спросил Почетный Профессор. - Может быть, давайте поглядим?
    И немедленно непонятно откуда взявшиеся мягкие, но прочные, как железо, зажимы, сковали руки и ноги Диора с креслом. Он почувствовал резкую боль в области паха - это в бедренную артерию, пронзив одежду, входил крохотный шприц.
     - И не спрашивайте, Иван, что это. - молвил Решетников. - Сами, как тут было уже сказано, знаете. Просто способ путешествия, самый архаичный и простой из всех возможных. Ну да не беда, ничему в здешнем мире это не противоречит.
      Разумееется, это был обыкновенный наркотик; понявший это сразу Иван попытался заранее, пока средство только вливалось в его кровь, определить и обустроить зону сопротивления - все равно как можно выпутаться из любых веревок или даже цепей, если при опутывании напрячь мускулы что есть силы. Зона сопротивления выглядела так: несколько стандартных утверждений, полностью соответствующих истине и могущих сослужить опорными столбами для ограды с колючей проволокой, не впускающей Решетникова на запретную территорию. А между ними - цепь производных силлогизмов, закрученная в канаты, но не слишком, во всяком случае, проходимая для желающего выбраться, а не пробраться.
     Например, столбами были следующие утверждения: "Решетников - сумасшедший", "Решетников хочет меня использовать". Соединяющей их защитной проволокой - "Я смогу сопротивляться так долго, как захочу" и "Вытерпев все, я узнаю решетниковскую тайну окончательно и смогу его победить".
     На секунду Иван все же потерял сознание, а когда очнулся - увидел, что ровным счетом ничего не изменилось и не произошло вообще.
     Даже лицо Решетникова, обволакивающее комнату, было все тем же.      - Однако, Иван, вы крепкий орешек. И это хорошо, это значит, что я в вас не ошибся. Значит, выдержите и дальнейшее. Смотрите.      И Иван увидел - вернее, почувствовал, словно взглянув на происходящее в Москве сразу со всех ракурсов, чуть ли не изнутри, словно вознесясь над городом на высоту своего непостроенного купола - в пространственном измерении, и на высоту совсем невообразимую в измерении, так сказать ментальном.
     В городе шла война. Вспыхивали знаменитые новомосковские небоскребы, вот и здание Биржи, вот и Министерский небоскреб обратились в факелы. Несколько зданий уже рухнуло, погребая под собой в панике разбегающихся москвичей. Им просто некуда было бежать - кругом был этот город, и ничего кроме него.
     Иван закрыл глаза (поразительно, он не чувствовал ничего, он был пуст изнутри - но как барабан, скажем, а не выгоревшее дерево). Когда открыл - понял, что снова находится в Плюс-Паласе. Да и не покидал его, очевидно, никуда. Шутка гения.
     - Ну, каково?
     - Да нормально, профессор. Иллюзия убедительная.
     - Иллюзия? Ну, можно сказать и так. А вот припомните, кто поджигает в этой иллюзии здания, кто громит все вокруг?
      Иван припомнил (он узнал об этом за несколько долей секунды все).
     - "Революционная Армия Электрического света", не правда ли? Не нравятся этим людям наши с вами, Иван, усилия. Считают они, что нужно вернуться в Электрический век. Такие вот противники прогресса, современные луддиты. Я правильно понял?
     Иван подтвердил.
     - С другой стороны, - Решетников задумчиво почесал лоб, - тут есть некое рациональное зерно. Ведь электричество - это, по сути, некая поддельная магия. Не сумел человек овладеть тем, чем нужно овладеть самостоятельно - вот и призвал на помощь поддельных, электрических демонов. То есть - существ заведомо низкого порядка чем тех, с кем по-настоящему достоин общаться. Но дело в том, что даже в этих демонах все же видна, просвечивает сквозь них, некая
первоначальная, а потому и истинная сила. Наши же Сети и вправду способны единственно что мертвеца притащить. И тащат в больших количествах. Потому-то Революционная армия и испытывает инфантильную тягу к электричеству... И вы по-прежнему считаете, что за ними стою я?
     - Господин Решетников, по дороге сюда я проанализировал "Манифест". Все это не более, чем плагиат, там слова нет своего, оригинального, все списано, черт возьми, с древних каких-то текстов!
     - Значит, вы меня еще и в плагиате обвиняете? Ну, тут вы уж совсем не правы...
     - Да не в плагиате ведь! Ведь в игре! В забаве, странной, конечно, забаве, но на вас разве это не похоже?
     - Это похоже. Но не на меня.
     - А на кого, черт возьми?
     - Все черт да черт... - мягко укорил его Решетников. - Разбрасываетесь словами. Все, свободны, Иван. Ступайте.
      Иван не успел ничего сказть, как был выброшен вон из кресла, и не просто из кресла, а из Плюс-Паласа, да и не просто из Паласа, но и из города вообще. Он оказался на холме, покрытом ежиком выгоревшей в концу лета травы, хоть и не очень крутом, но как-то странно возвышающимся и над Новыми Воробьевыми, и над Новой Москвой вообще. Он оглянулся (правильнее сказать - посмотрел вниз), как раз в сторону Плюс-Паласа, бывшего Электровозосторительного завода. И в тот же самый миг, будто бы даже от его взгляда, хрустальный Палас осветился изнутри словно зигзагообразной молнией, и все его многочисленные стекла, дробясь на мелкие части, медленно взлетели вверх, плавясь от неведомого жара и стекая на землю жгучими серебряными брызгами...  
  Иван по привычке щелкнул пальцами, забыв, что никаких приказов теперь он отдавать не в праве ни бездушным механизмам, ни живым людям- вспомнил об этом, засмеялся и счастливо пошел прочь, оставив за спиной Новую Москву, умирающую, превращающуюся в пыль и прах, возвращающуюся туда, откуда она и появилась - в никуда, в пыль и прах, свободную игру никому не подвластных электронов.
                                                                                                                                                                                                    
V.БОЛЬШОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ

1.ДВЕРЬ. ПЛОЩАДКА

     Я закрыла обе входные двери и встряхнула связкой ключей: звенит, хотя не слишком мелодично. А не слишком мелодично вот почему - потому, что все ключи очень разные. Их много,  они звучат не в унисон, тускло. Ровно семь. Два более или менее простых, длинных, серебристых с малоотличаюшимися  на первый взгляд зубчатыми кардиограммами маленьких бородок (так, что ли, это называется?) и продолговатыми кольцами. Но в них не пройдет ни один палец. Разве что мой мизинец пятнадцатилетней давности. Или, увы, двадцатилетней уже.
     Это самые большие ключи, и самые, повторю, простые. Такие же, как у всех. Остальные пять в этом смысле явно интереснее и важнее. Есть среди них даже три такие особенные, которые не отличаются, как ни рассматривай, ничем. Кроме того, они открывают один и тот же замок, стало быть, вставляются в одну и ту же несквозную скважину. И только крохотные кусочки разноцветного скотча, приклеенные на черные пластмассовые головки с крохотными дырочками, говорят вот о чем: эти ключи следует использовать по очереди. Красный, потом желтый, потом зеленый. Надо же, я запомнила порядок. Мой друг С.С. сказал бы глубокомысленно: есть вещи, которые мы не знаем, уже потому, что знать их нам не обязательно. Они не в отдельной, обособленной области (области "знания"), они в нас целиком. Вот так. А стало быть, здесь мой детский сад с приходящим туда в гости - как, то бишь, его? не Светофорик ли, бог мой? - да, Светофориком, с воспитательницей Еленой Анатольевной, имевшей огромную башню густо-рыжих волос на голове и такой бюст, обтянутый штапельным платьем в мелкую серую клетку, что, конечно же, о нем она громко пела "В царство свободы дорогу грудью проложим себе". "Грудью себе". Она, пожалуй, да, мы - едва ли, что тогда, что теперь.
     Да, а вот другая, столь же популярная нынче в определенных кругах троица (красный же, белый, синий) мне бы не поддалась. Я не помню, и даже не знаю, что за чем идет. Подозреваю, что и не узнаю никогда.
     Так вот, эти особые ключи отпирали особый замок. Да, не простой замок, а какой-то специальный, головной такой замок, управляющий движением многочисленных рычажков и стержней во все стороны двери. Обтянутой телячьей кожей темно-рубинового цвета. Кожа натянута на
уплотнительный материал, под ним три листа металла, также разделенные между собой чем-то вроде уплотнителя. Впечатляет. А каков секретный глазок, начинающийся вот за этим черным бронированным стеклышком, а заканчивающийся в одной из кладовок-кабинетов, на постоянно работающем, дежурном компьютере! Всякий, кто смотрит в его экран, видит переминающегося на широкой лестничной площадке посетителя во всех подробностях - с головы до ног, то есть, сверху вниз,
равно как и слева направо, без мертвых зон. А кроме того, все это еще и снимается на камеру и даже передается по Интернету на Центральный пульт. Там, говорят, кто-то не смыкает глаз днем и ночью. А сюда ребята в отглаженной, красивой, с яркими пятнами униформе, заглядывают трижды в день. Отец им доверяет. Он любит свою квартиру, и уж если доверяет, то это серьезно.
     А я не очень люблю эту квартиру, оттого и долго вожусь с замками. Нет опыта. Я запирала дверь всего раз пять - причем в этот раз ключей стало больше, равно как и замков.
     Отец радовался этой квартире, как ребенок. Право, было даже неловко видеть его таким. Как он хвалился передо мной и пространствами, и интерьерами, пространства заполняющими! Я послушно кивала в ответ, больше всего не желая показаться неблагодарной. У отца и так было более чем достаточно поводов так думать обо мне. А ведь я вполне смогла бы здесь поселиться, если бы вернулась в город. В том смысле, что и отец был бы рад, и я смогла бы освоиться. Да ведь и показывая квартиру он не хвастался, а приглашал меня в мои же потенциальные владения. Но этого не будет. Я надеюсь, что этого не будет.
     Вот, кстати, лестничная площадка тоже хороша. Замки есть и здесь. Правда, нет ключей (отпираются набором кодового номера). Номер, к счастью, одинаковый - год моего рождения, между прочим. Такой вот подарок от отца. Не забуду. А запирается здесь вот что: дверь на лестницу и дверь в лифт. Других квартир на площадке, разумеется, нет. Кажется, непонятно, зачем столько устройств безопасности в квартирных дверях, если даже на площадку без гранатомета не прорваться. Но уж так положено. Потому и отец так гордился, что происходит с квартирой все, как положено. Даже и неприятности, только соответствующие - ну, вроде
вооруженного налета или ручной гранаты, примотанной тонкой проволокой к дверной ручке (а дверь, обещано, выдерживает взрыв ручной гранаты) - были бы ему приятны. Наверное.     
Вспоминаю своего странного друга С.С., долго прожившего на сырой и разваливающейся подмосковной даче (потом, конечно, опять уехавшего то ли в Америку, то ли в Канаду, потом вернувшегося, потом снова исчезнувшего - и так неоднократно). Вряд ли бы он отказался пожить в таких, говоря по-американски, апартаментах,. Да он и живал в них. Бывал, во всяком случае, в таких местах, которых мы с отцом как и прочие обитатели отцовского дома (в нем 15 квартир) и не видывали. Главное, ему было все равно, в каких условиях жить и, как ни банально звучит, работать.
     Вот что он мне говорил одним октябрьским, холодным по-подмосковному днем, хрипло, покачиваясь в древнем кресле-качалке:
     - Мы все, разумеется, когда-то терпели кораблекрушение. Без этого нельзя. А как только терпишь крушение, то есть, крах, тут есть два варианта. Первый - делать новый быт из обломков корабельных дел. Вешаем на пальму барометр с погнувшимися стрелками, вылив из него три стакана сырой морской воды. Или буссоль. Или астролябию. Второй - искать быт на местности. Камни, галька, деревянные чурбаки из ценных пород дерева. Вот и надо выбирать, потому что иначе куда деваться. Никто, разумеется, ситуации выбора не осознает, все как-то само происходит. И со всеми, без исключения. Вот так.

2. ЛИФТ

     Пожалуй, я выберу для спуска сегодня именно лифт. Нажимаю кнопку цвета слонового дерева (кажется, здесь это сочетание нужно понимать буквально!). И слышу не хриплое, задыхающееся урчание, раздававшееся мне навстречу из стольких общественных лифтовых шахт. Нет, прямо-таки мурлыканье слышится из неглубокого колодца. И - раз - Сезам мелодично отворяется, открывая небольшое, но благоустроенное пространство. В стиле хай-тек. Опишу его вкратце, но не без подробностей. Как-никак, именно в нем мне предстоит быть герметично запертой почти целую минуту, да еще и валясь вниз вместе со всем сооружением, сильно модифицированной моделью костяной ступы, управляемой неведомой мне силой.
     Итак, общая площадь кабины - метров, наверное, пять. Стены - металлические, причем без пошлой хромированной яркости, но с благородным титановым отблеском. Но нет правила без исключения! Стена, противоположная входу, металлически-зеркальна. Значит, делая шаг вовнутрь, сразу упираешься в свое отражение. В полный рост. Приятного немного! (По крайней мере, для меня. И дело не в явной необходимости принятия мер к своей внешности. Дело даже не во внешности как таковой - все куда проще и неприятнее).     
А стена справа от входа содержит еще и чрезвычайно разнообразную панель управления. Помимо пронумерованных кнопочек (опять же, слоновая кость в самом прямом смысле слова), здесь еще и микрофон, в который следует жаловаться в случае непредвиденных обстоятельств, еще, кажется, приемник FM-диапазона... Что еще? Да много чего. Вся прелесть как раз в том, чтобы никто из реальных, да и в принципе возможных пассажиров этой чудо-капсулы не смог догадаться об их истинном предназначении. Но великолепный набор управленческих приборов был здесь поставлен отнюдь не только для пущей значимости - он наводил трепет на непосвященных. Ограничивал даже саму возможность их появления здесь. Сжимал все варианты до существующих ныне, не давал размыкаться этой шеренге ни на одного человека. Для родственников счастливых жильцов - скидка-исключение. Да и то я чувствую, как сложно пробивать брешь в шеренге свои телом... Не очень щуплым, впрочем (мягко говоря).
     Но выглядит все же красиво (в смысле, панель). Чертовски красиво! То есть, ввергает нас в непонятный соблазн. И эта непонятность, настоятельно влекущая и вовлекающая, показалась мне сегодня особенно неприятной.
     Но вот что - я очень хорошо помню ладонь отца, лежащую на этой панели. Его ладонь совершенно не вписывалась в здешний интерьер. Она была слишком некрасива, темна, груба. Его коротких узловатых пальцев с коротко обстриженными ногтями кнопки не хотели видеть в упор. Машинное масло, навечно въевшееся в стершиеся, жесткие подушечки этих пальцев (хотя, конечно, это метафора - и не более того), не принималось хай-теком. Являя контраст между индустриальным и постиндустриальным, как сказал какой-нибудь из моих знакомых умников. Увы, я всегда позволяла им слишком многое, позволила бы и такие рассуждения!
     Отец, казалось, понимал все это, и немного смущался. Но в основном все же гордился таким несоответствием. Оно как бы подчеркивало всю значимость его, не побоимся этого слова, подвига. Парень из почти что крестьянской семьи (интеллигент во втором поколении), рядовой Великой войны (офицер, дослужившийся до штаб-офицерских должностей), работяга, прошедший путь от станка (в смысле, кабинета секретаря парткома), до... Предоставляя слово тем же воображаемым умникам, можно услышать - нарратив удался. А мы не будем их больше слушать. Любовники они плохие, для остального и вовсе не годятся ни под каким соусом.
     Ну вот, а я всегда была его единственным, причем поздним ребенком. Кажется, мужчинам свойственно таких детей причислять к своим важнейшим заслугам. Какое, право, заблуждение!
     Продолжим, впрочем, описание моего временного приюта. Вдоль всех стен, исключая ту, которая временно образуется закрывающимися дверями, на высоте талии идет вполне изящная окантовка небольшими, титановыми тож, перильцами. На них можно вешать зонтик с длинной крючковатой ручкой (неприменно из дерева, причем в этом сезоне желательно палисандрового).
     С серебристого потолка льется рассеянный свет, который, кажется, можно регулировать при помощи одного из элементов той самой избыточной панели. Пол - синий, какого-то технологического оттенка, немаркий пластик.
     Избыточность - вот коренное слово для описания этого пространства! Зачем, казалось бы, все это для небольшой лифтоваой кабины? А вот затем, знаете ли. Потому-то так и тянет почувствовать здесь избыточным именно себя.
     А С.С. говорил по этому, похожему ли поводу следующее (прошу не путать, он не из упомянутых умников, да и любовником моим никогда не был):
     - Верно ведь когда-то было сказано, или даже не сказано, а прочувствовано и сочувственно понято-подхвачено всеми: искусство это то, что лишнее. Его может не быть, а то и не должно быть, кому что по вкусу. И потому мне смешно, когда я вижу, что происходит сегодня. Покойный Бродский предлагал продавать стихи в супермаркетах. Это, конечно, бред порядком заевшегося местечкового субъекта. Но, как и
всегда с Бродским, анализируя сказанное, вдруг начинаешь думать: а если он действительно всех умнее? Вдруг это его безумное предложение насквозь иронично, и только констатирует факт, что поэзия нынешняя, в том числе и его собственная, до того хотела стать хлебом насущным, что стала спагетти и поп-корном?
     Тут С.С. закурил свою знаменитую трубочку, выигранную в кости, согласно легенде, в каком-то матросском кабачке в Южной Америке, где он работал вышибалой, и продолжил:
     - Так вот и бранишь себя за такое сомнение, но что поделаешь - магия какая-то в этом имени, и в этом человеке. Но речь не о нем, конечно, благо, его уже на свете нет. Нет, хлеба нам и так хватает, подайте, ради Бога, бланманже какое-нибудь. Сами мы не местные!

3. ЛЕСТНИЦА

     Но напрасно я боялась - даже снабженный всеми описанными излишествами лифт сработал именно как лифт, а не как капсула из "Звездных войн" или ладья Харона. Зеркальные двери растворились и я сделала шаг в огромный холл первого этажа. Достопримечательностей в нем тоже было достаточно.
     Во-первых, ярко-красное ковровое покрытие. Такое, что хотелось снять туфли и пройтись по нему, как по марсианскому лугу. Чудесный лифт доставил нас на Марс. Но, как и на Марсе, в самой преувеличенной мягкости покрытия, не просто бросающейся, но как-то назойливо лезущей в глаза, таился страшный обман. На Марсе - невидимые ядовитые сороконожки, злобные бактерии, убивающие любого зараз, да и вообще - на Марс, а срам. Прочитаем зашифрованное слово именно так, и сразу все поймем.
     Во-вторых - роскошная, из тонированного и наверняка непробиваемого стекла будка охранника. Не консьержа, а именно охранника в пятнистой униформе. Декоративной, то есть бессмысленной в марсианской пустыне. Разве скроешься таким образом, припадая к выжженной однотонной поверхности от врага, зорко стерегущего добычу сверху? А кстати - высокий потолок холла украшен совсем уже неправдоподобной здесь лепниной. В античной, правда, а не сталинской манере. Хотя и в сталинской тоже. Я думаю, что, на самом-то деле, отцу в его доме больше всего нравилась именно она. Да, конечно, он мог и не замечать лир и свирелей, более всего похожих на серпы и молоты - а хлебные колосья подходили что к тому, что к другому. Он ведь всегда торопился попасть в сердце дома, в свою отдельную квартиру. Холл им вообще воспринимался только как досадное препятствие, неоправданно увеличенное в сравнении с типовыми подъездами. Но мало ли кого из смотрящих вверх мы не видим, ничуть их этим не обижая?
     Тот же охранник, невидимый жильцам, должен воспринимать холл с точки зрения удобства обстрела. А кстати - есть ли кто-нибудь за этими стеклами вообще? Не охраняет ли уходящих и приходящих темная кабина сама по себе? Незримым отсутствием, хорошо рифмующимся с тотальным присутствием? А легко, как говорится. Есть ли кто-нибудь там, нет ли его,
смотрит ли он сквозь стекло или в мониторы видеонаблюдения, в морской ли бой играет сам с собой или разгадывает сканворд - никто не знает, и знать не должен. А может быть, их вообще там двое или трое? "Когда носорог глядит на Луну, он зря тратит цвета своей селезенки", гласит мудрая индокитайская поговорка.
     Достаточно быстро, быстрее, чем ожидалось, я прошла холл. При этом свою большую сумку я все же инстинктивно перевесила таким образом, чтобы она оказалась со стороны неведомого охранника. Ненадежный, как и все у меня, щит. А вот и лестница.
     Короткая, всего десять широких мраморных ступеней. Первым делом, попав сюда, я пересчитала их. Хотя нет, не первым делом. Сначала я подошла к массивной входной двери, нажала кнопку домофона, услышала голос...да, Маргариты, по ее мановению дверь отворилась (еще один элементарный Сезам!). И только тогда я стала считать ступеньки. Увы,
сквозь слезы.
     А теперь можно пересчитать абсолютно спокойно. Только результат, к сожалению, будет тот же самый. Если бы наши слезы меняли мир пусть и в таких мелочах, все было бы куда легче!
     Хорошая лестница. Настоящий парадный подъезд. Так ведь и задумывалось. "Вот парадный подъезд. По торжественным дням..", и так далее. С таким подъездом, как этот, все дни неминуемо становятся торжественными. Раньше эта неминуемость, как и любая другая, казалась мне нестерпимой. А теперь я  привыкла.
     Когда-то меня мучила обида на мать. Сначала обида, потом сам ее факт. А теперь я все забыла. Наверное, просто простила.
     Вот и входная дверь. Нажимаешь кнопку - она и отворяется. Но не распахивается, нет. Нужно приложить усилие, приналечь на нее - и вот  улица. Шаг - и я, наконец, там.
     Как говорил С.С. (а он всегда, по поводу и без повода говорил примерно одинаково, то есть, очень хорошо), набивая папиросу с помощью хитрой машинки:
     - На самом-то деле человек существо чрезвычайно однообразное. Вопреки общественному мнению, в так называемых творениях разного сорта это проявляется особенно ярко. Почитай наших поэтов, послушай наших композиторов, не говоря уже о художниках - это же смешно или страшно, в зависимости от настроения! В термине "наших" - национальная принадлежность не учитывается, просто наших, человеческих, если угодно. Смешно вот что: пытаясь обозначить нечто
обратное однообразности, как бы положенное творцу - прерывистость, пунктирность, если угодно, все они попадаются в свои же ловушки. Проявляются. Какой-нибудь инженер или машинист электровоза от однообразия, от гипернормативности своей все же мучается, ищет чего-то, водку пьет, наконец. А этот если и пьет, то только для того, чтобы в рамках держаться, чтобы мысли о побеге влево-вправо даже не приходило. Значит, вот они, самые нормальные люди! А что ты хочешь, чтобы отклониться раз и навсегда нужны такие силы, которых в самом человеке едва ли найдутся. Нужно движение - дуновение,а? - со стороны. Только никто его слушать и слышать не хочет, на зовы не отзывается. Может, оно и к лучшему. Я-то сам дуновения не то что не жду, боюсь его
просто. В чем смиренно и расписуюсь. Как и в том, что людей иного сорта меня так и тянет считать круглыми дураками. Равным образом как и дурами.

4. ПРИВАЛ (1)

     В раннем детстве я сломала нос.
     Очень просто, качалась на качелях, упала, стукнулась о бортик песочницы - и пожалуйста. Говорили, что легко отделалась. Сотрясение мозга, перелом основания шейного столба, компрессионный перелом позвоночника меня миновали. Приобрела характерную горбинку, и только. Не то чтобы меня мой новый вид никогда не волновал, наоборот (особенно в переходном возрасте). Другое дело, что последние десять лет
я делала из этого, и подобных обстоятельств нечто вроде основного причинного стержня своей нынешней жизни. Мол, началось уже тогда, знаки надо было понимать. Или, наоборот, тогда крепко повезло, не может же везти всегда.
     А потом и это прошло. Не потом, а вот сейчас, когда я получила телеграмму от Маргариты и приехала сюда.
     Еще воспоминание. Лет в шесть, уже после того падения, я сильно заболела ангиной. Со всеми возможными осложнениями, долго лечимыми потом в Анапе и Евпатории. О тех курортах воспоминания, кстати, остались тоже специфические. С домашним обучением и игральными картами, из которых в длиннейшие часы досуга я составляла такие сложные конструкции, что слов для их описания просто не существует. Проболев около двух лет подряд, и будучи в течение этого времени полностью лишенной единственной в то время распространенной сладости, мороженого, я стала видеть его во сне. Эти сны мне вспоминаются до сих пор, и воспоминания не из приятных. Какие-то страшные, синеватые горы, нависающие надо мной, наползающие как лавина. При ближайшем же рассмотрении эти горы оказывались ватными! Нет, слепленными не из сладкой ваты, а из обыкновенной, аптечной. Или даже стекловаты, которую в районе новостроек, куда только что переехали и мы, валялось по подъездам предостаточно.
     Бедные родители не выдержали. Однажды (поздний август, сижу за столом в своей комнате, читаю "Тома Сойера" с цветными картинками), входит отец и, загадочно улыбаясь, протягивает мне стеклянный стакан - с мороженым! Мама заглядывает из коридора. Стакан наполнен до краев, видимо, они купили мороженое в брикете и переложили сюда. Из него
торчит любимая моя мельхиоровая ложечка с изображением спутника. Я, переводя взгляд с отца на мать, несмело тянусь к стакану, беру его, и сразу чувствую что-то не то. Понимаю что именно не сразу, секунды через полторы-две. Стакан теплый! Мороженое таким не бывает!
     Да, похоже на описание сна. Может быть, это был и вправду сон. Хотя так это похоже на моих родителей - положить в стакан сметану, крепко посластив ее. Поступок, в общем, совершенно бессмысленный. Немедленно я устраиваю истерику, больше, конечно, от обиды, но и от нового, небывалого чувства тоже. Его можно назвать жалостью к отцу и
матери. А жалость - это понимание своего превосходства. И слабости другого. Вот от этого, от внезапно ушедшей из-под ног непоколебимой опоры, я рыдала особенно горько.
      Непосредственно перед полетом с качелей передо мной неожиданно начали открываться заманчивые перспективы. Мама, долгое время работавшая художником-оформителем на заводе, оттуда уволилась. По настоянию отца. Став главным инженером, он счел, что пребывание таких близких родственников на одном предприятии (пусть и многотысячном) как-то некорректно. Мама пожала плечами, и безропотно написала заявление. Зато устроилась она, по нынешним меркам, вполне шикарно - в
местный дом моделей. Соответственно, художником-модельером. Но тогда это место шикарным назвать можно было только с иронией. Платили мало, заставляли работать по стандарту. Но зато сезонные показы мод были настоящим праздником. И вот мама вывела на подиум меня!
     Вернее, по нему вела меня за руку какая-то местная модель, сразу мне не понравившаяся: высокая, курит, красится неимоверно и безвкусно. Притворно улыбаясь, давая всем понять, что я - именно ее ребенок, она довольно быстро тащила меня за собой. Я путалась в длинном розовом платье с рюшами и оборками (маминой разработки), но старалась не упасть, понимая всю важность момента. Дойдя до самого края этого бархатного языка, тетка-модель взмахнула левой рукой - и сейчас же я, отцепившись от нее, стала бросать в зал цветы под громкую музыку.
     Изображали мы, надо полагать, весну. Получилось здорово. Нам хлопали, бросали цветы обратно, за кулисами меня все тискали и целовали. Мама смотрела на меня с гордостью, воображая, уж наверное, не иначе как в Париже. Отец, конечно, на показ не пришел, он не одобрял все эти особо никому не нужные излишества. Место в осеннем показе для меня было зарезервировано, я должна была щеголять в желтом платьице с высокой талией, в венке из искусственных желтых листьев, а в зал бросать листья настоящие. Или наоборот, теперь уже не помню.
     К сожалению, через месяц я сломала нос, и карьера модели на том закончилась. Я не оправдала надежд мамы. А она, через каких-нибудь пять лет, не оправдала моих. И мы до сих пор никак не можем помириться.

5. ДВОР

     Да, самое главное, что я вышла на улицу - и остановилась, прислонившись к подъездной двери. Она тоже была безумна красива! Я чувствовала эту невыносимую красоту обоими лопатками, сквозь свое, еще более красивое, зеленое пальто из нежнейшей верблюжьей шерсти. Положительно, этот мир был слишком хорош для меня.
     Но, будем надеяться, только мир, оставшийся за спиной. Хотя и открывающийся глазу годился на многое. О, это был не просто двор. Это был двор особый, двор, вполне последовательно продолжавший все, оставленное мною только что. Он претендовал, и даже в большей степени чем отцовская квартира и ее подъезд-холл на законченное совершенство. На звание модели Вселенной.
     Прежде всего, он был огорожен симпатичным чугунным заборчиком, выкрашенным в изумрудный цвет. По его закругленным пикам было бы вполне логично пустить электрический ток. Ну а калитка, разумеется, только на вид была столь привлекательна и доступна. На самом-то деле
всякого чужого, кто возьмется за ее ручку, ожидает мощный удар в солнечное сплетение. И даже интересно, чем же этот удар будет нанесен - тем же электричеством, или мощным пневматическим кулаком, затянутым в тонкую, изолирующую, но отнюдь не смягчающую удар, серую резину. Как тут не порадоваться, что ты-то здесь не чужая? Как не оценить преимущества родства с этим всем вместе взятым?
     Но до калитки следовало сделать как минимум двадцать шагов по дорожке из желтого кирпича. Смотря, конечно, по сторонам на различные приспособления для лучшего, чем где бы то ни было, досуга юных жителей здешней вселенной.
     Есть здесь и качели, на которых, однако, ни носа, ни руки не сломаешь - сразу ясно. Есть здесь и горка, да не простая, а с заворотами. Покатишься по ней, по ее мягкой закругленной поверхности, с ветерком, и упадешь, но не на землю, а в специально подготовленный резервуар, наполненный разноцветными пластиковыми шарами. Должно быть, они
разлетаются вверх и в стороны прекрасными, вечными фонтанами и опадают с чудесным мелодичным стуком.
     Да и вообще, все тут разноцветное, созданное из непонятных, но мягких, практичных и совершенных материалов. Их не взять ни ножом, ни кислотой, даже электрический ток не сможет пронзить их лишенные какого бы то ни было металла гибкие,  прочные скелеты.
     Правда, скелеты. Остовы. Причем, с перспективой. Вполне возможно представить, как они обрастут плотью и сделают первые шаги. И это уж будет пострашнее всяких там ненастоящих динозавров. Здешние динозавры уже пришли, и всегда наизготовке. Но, напомнила я себе, своих они не едят. 
     Пора, однако, было делать обещанные себе двадцать шагов. Просто потому, что подпирать описанное выше здание я уже не могла, да это было и бесполезно. В случае чего никакой атлантьей мощи не хватит, ну а в остальное время во мне просто не нуждались.
     Да и просто нужно было торопиться. До больницы, где в отдельной палате лежал мой отец, двадцать минут на троллейбусе. Такси я брать не буду, это однозначно. А прием до 19.00. Пустят, конечно, и позже, но просить никого ни о чем я сегодня не могу. И никогда не могла, просто не умела.
     Да, и если не поспешить, есть все шансы столкнуться там с Маргаритой. Я не знаю, почему мне так тяжело, нет, просто невозможно общаться с ней. Хороший ведь человек, красивый. Отца любит. Не меньше, чем я. Да что там - гораздо больше, и в этом-то все дело.
     Как-то раз, по дороге с вечеринки С.С., которого я поддерживала под одну руку, а его дочь под другую (хотя он прекрасно мог идти и сам - просто ему было приятно), сказал мне (вернее, нам) вот что:
     - Тянет меня что-то на банальности, и чем дальше, тем пуще. Сказал бы старость, да боюсь, что не поверите. Так вот, о чем это я? О провинциальности, вот о чем. Глупости, что в провинции человек снабжается некими единожды данными и потому совершенно неповоротливыми жизненными целями и установками. Они, конечно, велики, но все-таки больше напоминают паззлы (пардон за англицизм), а не строительные плиты. Или даже плиты, но двигающиеся, перемещающиеся. Только играть в такие паззлы мало кому под силу. Кто сумел - тот герой, Солженицын. Прочим желающим подвигать и подвигаться следует и правда направляться вот сюда. Куда сюда? Ну в Париж там, в Токио, что ли. Или вот именно сюда, где мы находимся. Тут этих паззлов видимо-невидимо и все они такие меленькие-меленькие. Чтобы ими жонглировать, гигантом быть не нужно. Это даже противопоказано, замечу к слову. Чем меньше, тем оперативнее, ловчее и приспособленнее. Но, вернемся к началу беседы, паззлы одни от других отличаются количеством, а не качеством. Да-да! Все рано они двигаются,
двигаются у всех. Как огромные скалы движутся от схода ледников. Может быть, стоит подождать нового ледникового периода, когда все произойдет само собой? И еще - коли мы остановились на паззлах, то ясно: складывающаяся картинка рано или поздно изменяется. Везде и всегда.

6. ТРОЛЛЕЙБУС

     Не знаю, почему я не люблю такси. Хотя знаю, конечно, да как-то неправдоподобно звучит. А дело все в пространстве, в любой легковой машине мне его слишком мало. Или я слишком велика для него. Или, что еще проще (но это не значит, что вернее), внутри легковой машины оно
имеет какие-то особые свойства.
     Можно просто сказать - оно обволакивает, становясь неподвижным. Сквозь него сложно дышать, а, впрочем, сквозь него дышать даже и не нужно. Сквозь него, возможно, надо плыть, но лучше не плыть, а плавать. То есть, висеть в маслянистой (в недальней перспективе) толще неподвижно.
     Вот насчет того, почему оно, внутрилегковое пространство, именно таково, споров нет и быть не может. Давно известно. Если так, то моя боязнь такси - элементарная боязнь возвращения обратно. Или боязнь быть отторгнутой этим самым "обратно", откуда я вышла совсем не такой. Увы, я изменилась.
     То ли дело троллейбус. Когда мы жили еще в новостройках, он каждый день приезжал за отцом и отвозил его по неведомому, но ужасно интересующему меня маршруту - на завод. Отец бывал там каждый день, вообще, казалось, он был там всегда, а с нами, дома, почти случайно. Я же не побывала там до сих пор. И не побываю, это можно сказать твердо.
Может быть, боюсь, что не пустят и туда?
     Помню, мама несколько раз просила его взять меня с собой, берут же, мол другие. И ведь все равно он в своем отдельном кабинете не сидит, а ходит целый день по цехам. А я бы посидела, порисовала, книжку бы почитала, что ли. На все эти просьбы отец мрачнел и начинал барабанить
прокуренными пальцами с коротко остриженными ногтями по нашему большому, чрезвычайно прямоугольному столу темной полировки (только что приобретенному и составившему естественный центр "большой комнаты). Он не хотел соединять дом и работу. Он хотел каждый вечер переходить границу и каждое утро возвращаться обратно - на ту сторону.
     И ведь даже школьные экскурсии, даже производственные практики, прямо-таки священные в то время, не признающие болезней и семейных обстоятельств, на отцовский завод меня не привели. А не его ли название я тщательно заучивала, не оно ли звучало для меня - пусть не как песня, но как считалка-скороговорка? ЭВСЗ - Э-Вэ-Сэ (но не эС!)-Зэ... Звучало, что и говорить, гордо. И я даже не вспомню, в каком возрасте это стало звучать плохо и постыдно. Наверное, в слишком уж позднем. Лет в 16 - ужасное время!
     Да, уж куда-куда, а на завод отец на такси не ездил. И вообще этот частный бизнес терпеть не мог. Видимо, именно поэтому и от персональной "волги" долго отказывалася.
     Значит - троллейбус. Тут пространство организовано совсем по-другому. Оно квадратно, оно сформировано в виде кирпича, а значит, имеет четкие линии напряжения и четкую прямоугольную основу. Оно просто-напросто больше, и не столь однородно. Можно ускользнуть от трассирующих линий, соединяющих внутренние углы, если правильно все рассчитать и вовремя уклониться.
     А кроме того, замечал ли кто-нибудь, кроме меня, что полтроллейбуса покрыт материалом, один в один напоминающий крупный вельвет? (В 20 лет бывший моим любимым материалом). Да, именно крупный вельвет, и дела нет, что цвет его подкачал - из пространства, как говорится, штанов не сошьешь.
     Вот именно, пространство. Именно с ним, повторюсь, у меня были и остаются главные нелады. Я напоминаю себе жестяную воронку, сквозь которую уходит все. В которой ничего не может удержаться. Не может оставить ни малейшего следа. Которая и сама на месте не стоит, норовя завалиться на проржавевший бок. Так что отец, и его Маргарита (а мне
она, надо полагать, мачеха) здесь не при чем.
     Еще один повод не любить Маргариту, а вернее, еще одно объяснение, почему я ее не люблю. Она лучше меня, и всегда такой была. Надо полагать, такой и останется. Она лучше одевается, лучше ходит, лучше говорит. Про внешность и вовсе молчу. Поэтому-то я отца хорошо понимаю - на его месте из нас двоих я выбрала бы именно ее.
     С.С., собираясь на прием в какое-то небольшое посольство (по старой памяти его звали в такие места частенько), говорил мне, стоя перед большим, старинным зеркалом и прикидывая к своей белоснежной рубашке несколько галстуков по очереди:
     - С чем современная литература совершенно не справляется, так это с изображением женщин. Уже в самом слове противоречие: изображение... Что это такое - Бог весть. Стоит тут художникам позавидовать, которые с этим самым изображением что хотели, то и сделали. Язык ведь куда более неповоротлив. даже не так - поворотлив-то он поворотлив, но исключительно вокруг своей, одной и той же оси. Заветная мечта всякого писателя - обходится без слов, как некоторые художники обходятся без красок, кистей, холста и прочего. А вот не выходит, и все тут! Нельзя, не пускает сама природа нашей работы. Тем более, писать о женщинах. Все
тут модернизм испортил. Какая-нибудь Молли, несущая невесть что. При этом несет она это так внешне убедительно, что хочется ей и ее автору подражать. А он, между прочим, поступил умно, даже завидно, до чего умно: нашел внешне непротиворечивую схему. Ведь вот чего не бывает у мужчин, что бывает у женщин? Этого вот и того не бывает. Ага, значит, говоря от имени женщины, это самое и надо поставить на первый план. Конечно, примитивно. Но если не так, то встает другой вопрос - а чем вообще женщина от мужчины в качестве героя литпроизведения отличается, если и в жизни для большинства все их различие в упомянутом "этом самом"?

7. ОСТАНОВКА

     Было еще одно препятствие - оно же убежище - по пути от дома до больницы. А вернее - на кратком, последнем участке от троллейбуса до мрачного, несмотря на все внешние и внутренние переделки семиэтажного корпуса. Называлось оно троллейбусной остановкой.
     Да, сегодня совсем другие остановки, не такие как во времена электроаппарата, челночно курсировавшего по неизменной линии дом-завод. И дом другой. Завод - не знаю, вряд ли все же он изменился. Электровозы и троллейбусы по виду остались теми же самыми. А остановки вот стали другими.
     Раньше это был какой-то жестяной, небрежно, тускло и грязно окрашенный короб, одной стороной открытый всем ветрам и дождям. Внутри помещалось не более дюжины персон, напуганных вынужденным тесным соприкосновениям с остальными, преимущественно толстых теток с огромными сумками, в темно-коричневых и бурых плащах.
     А теперь, когда, если не по одежде, то по кондициям я сама к ним приблизилась, остановки стали другими. Теперь - это плексигласовый прозрачный купол, обрамленный синим пластиком. И вот что интересно: если сквозь непрозрачный, ржавый металл вовнутрь попадало все, что хотело там оказаться, то непрочный пластик надежно укрывает нас от
вторжений. Остается довольствоваться впечатлениями зрительными, да созерцанием рекламы "Лимб-банка", встроенной в остановочную стену.
     На рекламе изображена рыба. Конечно, подразумевается золотая рыбка, но слишком уж лимбовское создание велико и натуралистично. Это целый тунец в естественную величину! глядя на него, я почему-то всегда вспоминаю картину, примеченную мною на одном важном банкете. Вручали очередные премии ли, ордена - не так важно. Сидящий неподалеку народный артист (узнанный мною, увы, не сразу) после оглашения очередной фамилии начинал, как и положено, сдержанно аплодировать. Но как он это делал! Казалось, что он переваливает из пухлой ладони в другую большую, тускло блещущую жирную рыбу, великолепного тунца. Глаз нельзя было отвести от этого завораживающего зрелища. Кстати, лично он никакой награды в тот раз не получил. Но бывают же исключения даже из самых строгих правил!
     Я часто теперь думаю, я не могу об этом не думать, почему заболел мой отец. Мысли эти глупы, потому что - ясно заранее - ни к чему привести просто не могут. Заболел, потому что судьба такая. "Кысмет", как говорят татары. Или - потому, что завод стал работать плохо.
     Нет, в последнее время он как раз стал работать лучше, отец его, кажется, вывел из самого тяжелого тупика. Ну вот и еще одно объяснение - выводил, выводил, да и не выдюжил. Надорвался. Лежит теперь в больнице, в отдельной, роскошно обставленной палате. Конечно, туда пускают всех и в любое время, что я говорю... Да, «Больница ЭВСЗ». Да, и остановочный купол венчается именно этой надписью, тщательно подсвечиваемой в темное время суток. Чтобы все знали. Видели издалека.
     Если повернуться лицом к задней стене остановки - увидишь, сквозь нее, как я и говорила, больничный корпус. Если глянуть вверх - ветки голых деревьев, тянущиеся сюда из больничного парка. Значит, больница начинается именно здесь, в этом пункте безопасного видения. Ясно, что и рыба тут тоже на месте. В общем, для полноты картины не хватает меня
одной. И это именно то, чего я всегда боялось - последнего шага, последнего штриха, делающего картину бесповоротно законченной. Говоря по-другому - последней куриной тушки, окончательно набивающей картонную коробку. Стоит ли говорить, что именно тем все всегда и кончалось.
     Как трудно выйти отсюда, покинуть укрытие все же, а не преграду! Но теперь уже никуда не денешься. И можно только еще на пару минут остановиться, помедлить...
     А вот это мне С.С. говорил в редком, в общем-то, для себя состоянии - будучи обряжен в строгий, хотя и немного потертый серый костюм, свежую рубашку и галстук - и то, и другое в тон пиджаку. И настроение у него было  соотвествующее, в глазах пробегало то, что в книгах именуется сухим быстрым огнем. Периодически мне становилось страшно.
     - Вот в чем моя ограниченность как прозаика? А я ведь чувствую эту ограниченность, еще как чувствую. Кто угодно может мне не верить, но что есть - то есть. Ты-то мне веришь? Хотя какая разница... Так вот - я ведь и сам ощущаю тот холодок, который мешает моим книгам стать тем, что называют настоящей литературой. И он же, этот холодок, эта рациональность мешает обратному - превращению в некое культовое чтиво. Я ненавижу и то, и другое, но, наверное, именно потому, что ни то, ни другое у меня не выходит. Да ведь и вины в том моей никакой нет, я не сижу со штангенциркулем и линейкой, я пишу так, как мне этого хочется. Значит, не того и не так хочется. С одной стороны, меня не устраивает традиция, она мертва. Я не могу, просто физически не могу описывать несуществующего человека. Рука, видишь ли, не поднимается. С другой - всякий документализм мне отвратителен вообще невыносимо. И что делать? Спрашивается, что мне делать? Регулярно ощущаю свое бессилие, вот что. Знала бы ты, как это тяжело! Хотя, по тебе вижу, что знаешь. И это выделяет тебя, как и меня, из общего круга. Это, и только это.

8. ПРИВАЛ (2)

     Телеграмма от Маргариты застала меня перед настежь распахнутым окном моей небольшой квартирки на девятом этаже.
     Не то, чтобы я собиралась шагнуть навстречу далям - они едва ли этого заслуживали. Хотя и тем более странно, что я открыла окно в этот, совсем даже не теплый сентябрьский день. А тут - телеграмма. Как удачно все разрешилось!
     В первый момент я и вправду почувствовала чрезвычайное облегчение, и сразу же, конечно, его устыдилась. Хотя чего было стыдиться? Острого укола чувства, того, которое я все ожидала от себя, но никак не могла дождаться?
     А чувство было вот какое: я вдруг представила себя совершенно одинокой, и так мне стало страшно, так захотелось, чтобы был со мной кто-то, кто старше, мудрее, кто возьмет на себя все мое, уже почти невыносимое... Кроме того, отец ведь никогда ничем не болел, и это еще добавило интенсивности моему внезапному переживанию. Которое, конечно, сразу же прошло. И потому, видимо, я так быстро собралась, заказала билет на самолет, отложила все дела (не очень-то много у меня их и было), чтобы успеть схватить ускользающее, редкую птицу, ошибшуюся насестом. Но, разумеется, не успела.
     Единственный раз, когда упомянутое чувство меня посетило вполне ощутимо - в момент моего первого знакомства с Маргаритой. Так уж смущался, мялся отец, так уж он готов был сделать для меня все, что захочу, что ничего не хотелось. Да, мне стало чрезвычайно жаль его, мою, что и говорить, единственную опору, на прочность которой никакие маргариты повлиять не могут. О чем он не преминул мне сразу же заявить, ничуть не смущаясь присутствием своей новой молодой жены. Потому и Маргариту мне стало жаль тоже - оптом. Чего, собственно, и требовалось от всей этой процедуры.
     Маргарита, по такому случаю скромно одетая в темный брючный костюм, скромно молчала. Была она бледна, имела короткую стрижку и каштановый окрас (сейчас-то носит кудри и вообще - блондинка). Да и  перестала быть новой и молодой. Хотя, повторюсь, мне с ней все равно не сравняться.
     Но хорошо и то, что я сдержалась, не выкинула какую-нибудь штучку, которую и отец, и Маргарита, наверняка ожидали. Ассортимент таких  штучек был в то время у меня всегда под рукой, и даже отличался некоторым разнообразием. Теперь мне было бы стыдно!
     В общем, разговор закончился ко всеобщему удовольствию. Разумеется, в его конце отец предложил всем нам немедленно посетить кладбище. Тут уж я отказалась наотрез, и сдерживаться пришел черед отцу. Ну да, скажу еще раз, он к этому был готов, и справился блестяще.
     Занятно, что на вопрос о смерти матери (частенько даже не произносимый вслух, но, по моему тогдашнему мнению, всегда подразумевающийся), я отвечала каждый раз по разному. Фигурировал и ночной грузовик, и падающий с девятого этажа груз, и удар электрическим током. Через некоторое время, когда все, слышавшие столь грустную, но разнообразную историю, успели обменяться полученной информацией, я впервые заметила, что на меня посматривают как-то косо. И, конечно, этим обстоятельством чрезвычайно возгордилась, со всеми вытекающими последствиями.
     Теперь я бы предпочла электрический ток. Чистая, быстрая, почти незаметная смерть. Почти даже и не смерть.
     В детстве я прочитала какой-то, вполне дурацкий, фантастический роман про людей коммунистического (именно так!) будущего. Как очевидная победа наших технологий подавалось то, что, жители чудо-городов будут питаться от сети. В смысле, перейдут на потребление электрической энергии вместо всякой разной еды, которая все равно в энергию превращается. Так лучше уж сразу, напрямую.
     Как очистится тогда человечество в прямом и переносном смысле! Как они там все будут благоухать и искриться! Как хочется сбросить груз своего тяжелого, надоевшего тела!
     Но не удастся и это - и к лучшему, к лучшему, конечно.

9. ПАРК

     Сквозь неизменную дыру в облезлой ограде (и ворота в трех метрах влево здесь совершенно не при чем) вытоптанная во влажной земле, покрытой палой листвой, узкая лента вела вниз. Сквозь кусты непонятной породы - сейчас они все одинаковые. А потом опять вверх, к трем больничным корпусам. Мне-то был бы отсюда виден только один - семиэтажный. Мне он и во сне снился. Трехэтажный корпус - роддом. Здесь же и аборты делают. Пятиэтажный - детское отделение. Семиэтажный - наш. Такое вот восхождение.
     А ограда здесь еще та, из хороших времен. Вылитая из остатков стратегического материала - чугуна. Образующая паутину, в центре которой, окончательно запутавшись, виснет известная аббревиатура, обведенная венком не то из колосьев, не то из шпал. Мне она тоже во сне снилась, причем именно в смысле, понятом и запечатленном больничной оградой. В виде паука, ждавшего и дождавшегося наконец своей добычи.
     Кусты, да немногочисленные, голые редкие деревья, вот и весь парк. В отсутствии листьев они практически неотличимы друг от друга. Хотя едва ли я их смогла бы различить и по листьям. Я никогда не любила всей этой растительности, вот что. Ничего выше и крупнее морковки. Или огурца. (Таков наш, истинных феминисток, девиз!). На самом деле деревья вызывали у меня какое-то отторжение еще с детства. Не то, чтобы я их боялась - а вот не любила, и все. Можно даже сказать, что испытывала по отношению к ним брезгливость.
     Редкий случай, я понимаю. Ведь брезгливость можно испытывать в основном по отношению к тем, кого мы признаем практически равными себе, к тем, кто может составить нам конкуренцию. Или порочит свои видом все живое, в том числе нас. Кажется нам злой пародией, кривым, гадким зеркалом... Те же тараканы, или мыши. А что деревья?
     Но я помню, что их морщинистые стволы (особенно вот в это, позднеосеннее время - октябрь в наших местах частенько уже зима) в детстве казались мне чем-то вроде застывших, мертвых слоновьих хоботов. Частей неизвестного животного, не смогшего вылезти из земной толщи. Схваченного и похороненного ею. Милая, одним словом, картина.
     Ведь и правда, вопрос с жизнью и смертью деревьев нами не решен. Конечно, слышаться голоса оптимистов, хвалящих всю эту растительность за умение в нужное время застывать (умирать), потом оживать (оттаивать). Воскресшее в марте дерево, значит, подобно воскресшему человеку. Вот и представьте - выходите вы на улицу, а там ряды и шеренги Лазарей. Стоящих и смотрящих на вас. Как тут не испугаться?
     Конечно, все это уже из области отвлеченных материй. Но ведь хочется этому самому дереву иногда позавидовать? Мне - да. Оно и здесь, среди нас, всех прочих, но оно же и в других мирах (именно потому, что подчиняется жизни и смерти не так, как мы или те же мыши и тараканы). А отправляться навестить умирающего человека сквозь строй таких вот  сверхсуществ особенно неприятно.
     Речь не об отце. Он-то, конечно, никогда ни о чем таком со мной не говорил. В нежном возрасте я объясняла это тем, что и слов он таких не знает. Потом мне казалось, что он боится любого упоминания, любой тени этих мыслей. Той тени, которая может проникнуть сюда и заполнить сначала его мир, а потом и окружающие миры. Например, наши. Было это уже после смерти матери, и поэтому я особенно злилась на отца за такое отношение к возможным параллельным вселенным, куда (можно же помечтать!) его, как-никак, жена и переселилась. И, конечно, этой злостью, я как обычно, пыталась искупить свою вину - у меня ведь тоже никаких таких утешительных рассуждений не было.
     И только однажды он сказал нечто подобное,  не адресуясь ни к кому конкретно (в комнате еще была одна пожилая отцовская родственница, добрейшая Серафима Павловна, которой он пытался было поручить надзор за мной - наивный!).
     - Как-то все это странно выходит... Вот взять электрический ток. Он, конечно, тоже не вечный, можно сказать, что нажал на кнопку - и его нет. Но это ведь будет неверно, он не исчез, он убежал дальше. Или часть его, черт знает... А нажмешь кнопку - он снова тут, ожил, и как ни в чем не бывало.
     Признаюсь, я немедленно, и чрезвычайно грубо, осмеяла эти, и в самом деле наивные, попытки натурфилософии. Дошло до того, что отец, не сумев ничего противопоставить интеллектуально развитой дочери, начал на меня орать, а мне того и надо было - с полным сознанием свое правоты я хлопнула дверью и была такова. На неделю.
     В общем, и сейчас подобные пафосные заявления особо умными мне не кажутся. Но отношусь я к ним по другому. Совсем по другому.
     Иногда С.С. наряжался и вовсе странно - как будто бы собрался на большой прием (например, Нобелевскую премию получать), да потом раздумал. Сверху - изящный смокинг, снизу - джинсы с прорванными коленями и кроссовки. Конечно, за порог в таком виде он не перешагивал - да и перешагнул бы, если бы его не удерживал кто-нибудь, находящийся рядом. В эти моменты без "кого-нибудь" он обойтись не мог. Да и в другое время, собственно, тоже. Говорил он тогда примерно следующее:
     - Когда-то я завел себе массу литературных агентов по всему миру. На удивление, они легко шли на контакт со мной. Внушал я им доверие, что ли. И это не я им, они мне сулили золотые горы, типа всемирной славы и золотых потоков. А что потом? А потом все прекращалось. Нет, не резко. Первую рукопись они отвергали с большим удивлением. Сами отвергали, даже никуда не предлагая. Ну ладно, мол, шутка гения, с кем не бывает. Вторая рукопись вызывала у них раздражение. Они меня, представляешь, меня начинали подозревать, в изощренной издевке. А я, черт возьми, так писал! Кое-кто третью даже и не брался читать, остальные отказывали мягко, все же ознакомившись: мол, многое нам интересно, мы видим ваши возможности, но вы могли бы писать в двадцать, в тридцать раз лучше. Кое-кто все же и до издательств доносил мои творения, но там вообще от ворот поворот сразу. И вот что забавно - отвергалось в итоге все по причине низкого качества. Не то что, мол, неинтересно или не пойдет, а
просто сделано плохо. Каково мне было это переживать? А  переживал, куда деваться...

10. БОЛЬНИЦА

     Хотя - довольно. Поставим точку. Остановим воображение, отправим его заниматься самим собой. Оставим мой воображаемый разговор с молодым, долговязым врачом в ослепительно-белом халате, смущающемся при беседе с родственницей столь важного пациента. И мелькнувшую в больничном коридоре тень Маргариты, в меру взлохмаченной, небрежно одетой, но, безусловно, великолепно выглядящей. И отца, окруженного множеством приборов, неизвестного мне назначения, но внушающих безусловное доверие. Отца, сладко спящего (именно спящего, и именно сладко, без привычных уже для него послеоперационных мучений). не видящего меня, которой достаточно, собственно, было взглянуть на него, чтобы снова отправиться в путь.
     Да, и встречную делегацию рабочих и инженерно-технических работников электровозостроительного гиганта, нерешительно мнущуюся на площадке больничного этажа, сжимая в натруженных руках пакеты с апельсинами и минеральной водой. А также - придуманную мной метафору, претендующую чуть ли не на исчерпывающее объяснение происходящего вокруг и около.
     Я могла бы припомнить старомодное утверждение, еще бытующее в программе средней школы, о работе мозга, как сумме электрических импульсов, попадающих в нужное время в нужное место. Говорят также и о некоем "небесном электричестве", оживляющем если не наши тела, то наши души. А значит, сходство между человеком и настойчиво просвечивающим сквозь все повествование электровозом вполне очевидна. Что такое в этом случае пресловутый ЭВСЗ - предоставляю решать всем желающим. Но, повторюсь, оставим это!
     Оставим и меня - так и не сделавшую, на самом деле, шага. И даже неважно, где оставим - у роскошной ли двери, запирать (как и отпирать) которую я так и не научилась. Или у другой двери, от которой нужно было шагнуть на чудесную дорожку из желтого кирпича. Или, в конце концов, у открытого окна, выходящего на неинтересные даже самим себе дали. Просто оставим как нечто необязательное и не очень нужное.
     Дело, в частности, в том, что ничего страшного, тем более, угрожающего жизни и здоровью моего отца, не произошло. Да, операция, но не очень страшная. Не кардинальная (и даже не кардиологическая). Обыкновенное, практически плановое вмешательство, налаживающее работу всех необходимых механизмов. Все остальное, наверное, я придумала сама, стремясь освободить поле, уничтожить все преграды для моей любви к нему. Увы, до конца сделать этого не удалось.
     И еще. На самом деле моя мать умерла от внезапного сердечного приступа. Прочие, внешние стихии, здесь не при чем. Мне было бы легче, если бы все случилось иначе. Тогда я могла бы переложить ответственность на них - на кого угодно. Много раз я пыталась сделать это, да все неудачно. Не вышло и в этот раз. Многое, вообще, в этой жизни, у меня не вышло, но, поверьте, никаких причин для отчаянья у меня нет. Это действительно так!
     Вот тот же С.С. был из разряда тех людей, которые всегда куда-то исчезают. Или делают вид, что исчезнут - причем не в очередной запой, а как минимум, в джунгли Амазонки. Но С.С. исчезал вполне реально, на полгода-год. Потом появлялся. Перед исчезновением он имел обыкновение собирать узкий круг своих знакомых, и держал речь, в конце  неизменно скатывающуюся вот к чему:
     - Да, пора подводить это, итоги. Итоги, понимаете ли. А итоги вот каковы. Я занимаюсь литературой 25 лет. За это время я ничего - вы понимаете, ни-че-го не опубликовал. Так, рассказики в газетах районного типа. Вот вам и все. А какие вещи были мной сделаны, как они ждут выхода из сундуков, пропуска из полутени забвения! Вот послушайте только - десять романов, каждый объемом по пятнадцать-двадцать листов. "Абракадабра против самозванцев" - три части! Расхитили же мои идеи, а я первый придумал такую суперспецслужбу - "Абракадабра"! "Страшные дни", тоже в трех частях. Там так выписан герой, капитан спецназа Иван Замшев! А героиня! Да что говорить! Ну ладно, это боевики. А два тома "Записок интеллектуала"? Куда там попали, прямо скажем, эти раскрученные сопляки? Они интернациональны, они везде! А я - один. Я тут! Среди вас. А вы этого заслужили? Вы слышали мои стихи - десять тысяч строк, пять больших поэм, итоги всего века? Вы слышали это? Ну и не услышите. Никогда. Черт с вами, ешьте мои идеи, пейте мой рассудок. Живите на своих облаках. Прощайте.
     Конечно, бред. Конечно, ерунда, не заслуживающая ничего, даже жалости. И я забыла бы С.С., как забыла многих, почти всех - но как раз после этого монолога он действительно исчез. И больше не появился. Можно представить, что, распавшись на мельчайшие частицы, встроясь в поток электронов, он ушел во все сети, наполнив их собой до отказа. Остался ВЕЗДЕ, прибывая НИГДЕ. Мне, и никому из моих этого не удалось. И поэтому глупого, бездарного, навязчивого С.С., одержавшую главную победу, возможную в этом мире, я не забуду никогда, равно как никогда и не перестану ему завидовать.

Ноябрь 1993 - 22 октября 2001 г.

 



Добавить комментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.