Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Статьи
Архив номеров
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Тексты

Главная» Тексты» Проза» РОМАНЫ И ПОВЕСТИ» Восточная бабочка

Восточная бабочка

Автор: Дмитриев Алексей  | 17.03.07

ВОСТОЧНАЯ БАБОЧКА

“ В голых рощах веял холод…

И. Бунин.


…Можно было бы назвать эту историю и иначе.
Например, "Гусариком" или "Историей Кукольника".
Да  и вообще, можно было придумать  ей какое-нибудь броское название - даже не знаю, какое. Ну, а раз не знаю - так и это сойдет...
... Начала, как такового, не было - было сразу продолжение…

…Ташкентский вечер, как пригоревший баклажан - и чрезмерно черен, и пахнет дымом жареных овощей.
Дом правительства, расположенный в самом центре….
Насчет правительства мне сказать трудно - дом был построен в тридцатые годы - думаю, в самом начале….. И тогда - я просто убежден - в нем и жили члены правительства с семьями, племянниками, родителями: на Востоке такой вот, скученный и шумный образ жизни - скрытый, впрочем. от посторонних глаз…
Ясно, что за столько кровавых чисток - с 30-годов до 80-го, когда я  и появился в Ташкенте - если и осталось от правительства в доме что-то, так это название….
Нынешние партийные бонзы, весьма суеверные и неспроста опасавшиеся за свои далеко не буйны головы, предпочитали и вовсе обходить его стороной, а уж жить - так на аркане не затащишь…
А и то - трогательные времена, когда чиновникам повсюду мерещились “начальники кровавые в глазах”… 
Вот в этом доме, а точнее - на огромном, в комнату, балконе третьего этажа -  мы и сидим за столом.
Сегодня мы пьем, что называется, мое здоровье: гостю из Москвы почет и уважение.
...Но как я попал сюда, в этот баклажанный город?
* * *
Помню,  в самом начале вечера / можно подумать, что у этого вечера было когда-то начало, ведь продолжался он, перетекая через ночи и дни, уже последние несколько лет/, Лида  - хозяйка выселенной многокомнатной  коммуналки на Самотеке - радостно и даже торжественно объявила:
- Сегодня приезжает Лелик!
Народу за столом, уставленным полупустыми бутылками, как всегда хватало: были здесь и свои новички, и свои старожилы….
Я был в то время новичком - а потому известие не произвело на меня не малейшего впечатления…. Ну, едет себе Лелик - и ладно: он мне не сват, не брат и даже не шапочный знакомый….
Старожилы же, напротив, необычайно оживились - их голодные глаза преисполнились  неги сытых сибаритов, а похмельные лица приобрели выражение умильности, смешанной с легкой мечтательностью….
- Лука бы надо купить…. - неуверенно сказала  Лида, гремя мелочью в кармане старого, хотя когда-то и весьма  игривого, халата.
Впрочем, игривым халат был в те достославные времена, когда и сама Лида была игрива и кокетлива…. То есть, как кто-то сказал довольно точно - все это было давно и неправда….  
- Неудобно, мальчики - Лелик приезжает, а у нас даже лука нет….. А?
  Бородатые мальчики от 20 до 60 лет укоризненно поглядели на Лиду, и - как по команде - мотнув головами - сказали в разнобой:
- Лида….. Какой лук? Мы лучше на эти деньги пива купим. И вообще - ты забыла - Лелик всегда приезжает со своим харчем…. А плов у него - пальчики оближешь….
- Да…. - быстро, как и всегда, согласилась с бесспорными доводами мальчиков, Лида. - Плов у него - восхитительный…. Кстати, мальчики - а никто не видел большой казан, который Лелик нам подарил в прошлый приезд?
Мальчики стали нарочито громко передвигать бутылки по столу и сливать останки спиртного к себе в стаканы: сделали вид, что последний вопрос к ним никак не относится….
Поиски казана продолжались долго - в конце концов Лида его нашла - не на кухне, а в чулане….. Ее десятилетний сын - мальчик полностью неуправляемый, но не без дара к творчеству - попытался сделать из казана африканский тамтам: зачем-то насыпал внутрь песку и натянул на - вместо крышки -  старые дырявые колготки неизвестного происхождения…  
В общем, часам у пяти вечера все были готовы к приезду Лелика - и он не заставил себя долго ждать: приехал, шумно постучал в дверь и стал, все круша на ходу, пробираться по квартире….
В коридоре света не было, и потому когда Лелик появился в комнате, вид у него был слегка очумевший…. 
От него пахло дорогим коньяком, духами, шашлыком - короче, красивой жизнью, которую может себе позволить приезжий кинематографист в ресторане барственного Дома Кино….
…. Да…. Вкратце - очень вкратце - я знал уже историю Лелика : бывшего мима, а ныне ташкентского кинорежиссера и художника…
Лелик был не очень высокого роста, легок и подвижен, седая короткая борода и высокий шишковидный, обросший седеющими волосами череп, делали его лицо похожим на яйцо, которое на две части делилось прямым носом и капризными губами….
В руках Лелик держал два чемодана, а за спиной - несмотря на отличный долгополое пальто - болтался у него объемистый туристический рюкзак…..
- А я не один! - отскочил Лелик, освобождая места для прохода даме под 40 в распахнутом норковом манто и вечернем платье,  с кучей бриллиантовых колец, колье и сережек на всех доступных обзору частях ее сдобного, колышущегося тела…
Вторым робко показался мужчина неопределенной внешности, возраста, одежды  - но никак не прически…
 Прическа у него была интересна тем, что непослушные волосы сам выбирали себе маршруты для роста и создавали впечатление закрученных спиралей и антенн, засаженных корнями в эту бедную, многострадальную голову….
Стали знакомиться: дама вела себя покровительственно и слегка брезговала рукопожатиями - видно было, что она привыкла к поцелуям в руку, Лелик со всеми троекратно челомкался - со старыми приятелями и новенькими, как я.
 Мужчина же быстро мигал глазами и покрывался красными пятнами : было ясно, что и в этот милый вечер антенны, растущие из его головы  получают разные сообщения из космоса… То ли - сообщения, то ли - электрические разряды…. 
Даму все, включая Лелика и его антенного приятеля, звали по имени-отчеству, Галиной Ивановной…
Мужчину звали Макс и когда он снял неказистое пальтишко, на его пиджаке - тоже весьма сиротского вида - болталась золотая медалька с чеканным профилем Ленина.
Все с неодобрением посмотрели на Макса и он еще более съежился под уличающими взглядами, еще больше задрожал….
- Да что вы на него так уставились? - вступился Лелик. - Ну да, человек - Лауреат Ленинской премии, за свою музыку к фильмам получил… Вы что - Лауреата никогда не видели?
Все присутствующие в комнате - исключая гостей - дружно переглянулись….
Во взглядах читалось всякое: и смятение, и похмельный синдром, и неустроенность душ, испорченных неверным воспитанием  в девстве и еще более неправильным образом жизни в юности…. Все читалось в этих взглядах кроме ответа на столь неделикатный вопрос….
- Я видел…. - гордо сказал критик Костя  Березин. - У нас в Союзе Театральных Деятелей,  каждый третий - лауреат….
Он задумался на секунду, прошелся по довольно истертой записной книжки памяти - и рыкнул:
- Да что я говорю? Каждый первый у нас - Лауреат. Каждый первый…. Так что я этих Лауреатов как грязи видел….. Точно…. Да если уж на то пошло, я тоже в том году лауреатом стал - мне за вклад в театральную критику дали….
- Да? - удивилась актриса Адель - не слишком верная, но и довольно глупая подруга критика-театрала…. - А я и не знала….   
- А я знал…. - вступил сын Адели, вечный оппонент Кости, неутомимый наркоман Коля-Файф.  - Дали Косте, дали! Потом догнали - и добавили!
- Ты обличаешь меня во лжи? - тоном провинциального трагика, фальшиво завыл Костя. - О, как низко ты пал! Как тот пингвин, что робко прячет что-то жирное…..
- Я только анашу прячу…. - обиделся Коля-Файф. - А ничего жирного у меня отродясь не бывало….
- Я вам грамоту покажу…. - продолжал выть Костя, входя в образ. - Я вам покажу грамоту, которой меня наградил свиноводческий  комплекс имени товарища Лопе Де Вега как лучшего театрального критика года во всем Моршанском районе! И тогда ты, Николай, начнешь выдирать себе волосы на голове,  но будет - поздно: ты уже запятнал себя бесчестием!
- У нас на зоне, - авторитетно начал диссидент Ваня, ранее судившийся и за бандитизм. - Кость, дай сказать - успокойся….
- Позор на мои седины! - взвыл последний раз Костя, и сел важно на стул.
- Так вот - я ж говорю…. - продолжил Ваня. - У нас на зоне не только лауреаты были, но и академики….
- Это в уголовной? - удивился кто-то.
- Нет, в Мордовии. В политической зоне… Но, что всем вам должно быть понятно, лауреатских  значков они не носили... По инструкции на арестантский костюм нельзя ничего прикалывать…
- Это ясно…. - согласились все.
-  Хотя вот в уголовной зоне был у нас мужик - так  на телогрейке медаль носил…
Говорят, он на ВДНХ быком-производителем работал, вот ему и дали звание - Осеменитель ВДНХ второй степени… За это его и посадили, кстати - за скотоложство, уж больно он ласковый к живности был - ни одну скотинку  пропустить мимо себя не мог, настоящий  Казанова, не к ночи будь сказано…
-  Да что же вы стоите, гости дорогие… - засуетилась Лида, стараясь оборвать  откровения Вани, сдобренные изрядной порцией тюремного опыта. - Мальчики, давайте сядем!
Все с радостью последовали приглашению и уселись, громко двигая стульями.
Лелик положил на стол один чемодан, раскрыл его - и оттуда заблагоухал восточный рай: пучки редиски, петрушка, кинза, кориандр, какие-то незнакомые травы с гортанными названиями…. Лежал пакет с каким-то неведомым мне доселе рисом - крупным и очень длинным.
Виднелись белоснежные луковицы, помидоры - огромные, мясистые, неровной формы  и безумно ароматные….
          И две бутылки хлопкового  масла, на которые так многозначительно воззрился  Коля-Файф,  большой любитель всего, что можно курить, нюхать и колоться, что всем стало ясно: и за Коей. И за маслом теперь нужен будет глаз да глаз… 
В чахлой московской зиме, с ее ржавым снегом  и ранними  гриппозными сумерками все это поражало своим буйством красок и запахов и  манило к себя так, как манит голодного человека в зал музея, где представлены исключительно натюрморты старых голландских мастеров…
Во втором чемодане оказались головки чеснока, пакетики с сухими специями, сухой барбарис и - изрядный кусок парной  баранины.
Видимо для того, чтобы чемодан наполнить полностью - Лелик, как я понял, не любил чемоданных пустот - там еще лежали несколько бутылок водки.
Что же до рюкзака - он был весь забит бутылками: бутылки в нем не гремели, а тонко повизгивали, прижатые друг к дружке своими стеклянными телами…
- Плов! - сказал Лелик тоном, который был наверное у Суворова, когда он отдавал своим войскам приказ переправляться через Альпы.
- Плов! - дружно прорычали все, жадно глотая набежавшую слюну и поглаживаниями рук усмиряя восторги пустых желудков…   
* * *
Оказалось, что плов - это что-то вроде чайной церемонии у китайцев : с той лишь разницей, что положительные китайцы заваривают чай и пьют его, а плов не заваривают - его готовят. И в то время, пока его готовят - ничего есть нельзя: можно только пить водку…
Откуда взялся такой ритуал?
Думаю, из древней узбекской пословицы: “Закуска под  водку - деньги на ветер…. ”
* * *
… Готовили плов все сообща….
То есть - подготовительные работы, как то - чистка и резка кольцами лука, моркови - только тонкими полосками, промывка риса… Это делал я и  мой приятель Ленька - сначала мы пытались  все подсунуть Лелику Лиду, но тот был категоричен: женщин на кухню во время готовки не пускают…
Впрочем, мы с Ленькой и не сильно спорили: сам факт, что мы ассистируем великому мастеру, делал нас выше не только в глазах окружающих, но и в своих собственных.
 Ну, и еще одна деталь привлекала: мы были одни на кухне с тремя бутылками водки и иногда Лелик нам давал понюхать запахи будущего плова 
Когда масло было залито в казан и дым от него стал завивать внутрь, а не уходить к потолку, Лелик начал священнодействовать и излагать философскую сторону плова….
- Плов…. Я делаю настоящий басмаческий плов…. Есть много сортов плова - но темный, басмаческий плов требует редкого умения и большой интуиции….
Мы с  Ленькой, питавшиеся в те времена в основном в студенческих столовых  бесплатными черным хлебом, горчицей и солью - благоговейно внимали и в знак согласия раздували щеки….
- Когда дым от масла загибается внутрь казана, я бросаю несколько зубчиков чеснока….
Зубчики упали и обреченно зашипели….
- Когда они станут черные - я их выну шумовкой….
- Шумовкой… - заворожено повторили мы с  Ленькой столь чарующее слово. - Шумовкой…
- Потому что они отдадут свою жизнь  маслу….. И только потом я кину в казан лук…
- И тогда мы сможем выпить водки? - с надеждой спросил дисциплинированный  Ленька.
- А чего тянуть? Выпить можем и сейчас - пока чеснок там доходит…
С луком Леня колдовал, объясняя нам при этом:
- Чеснок отдал свое, лук - он должен стать темным и тоже отдать себя…. Это как смерть, когда твоя прожитая жизнь становится каплей в общем котле мироздания….
И мясо тоже - оно отдаст свое. И морковь. И рис…. Они все перетекут друг в друга. Их больше не  станет в отдельности, индивидуальности войдут в Абсолют,  и - в нашем случае - этот самый Абсолют и называется словом - плов! Помните. Как у Хайяма? Мне не нужен рай, если он является лишь временным прибежищем. Я хочу - в Единое….
* * *
С кухни - как сразу предупредил нас Лелик - уходить было нельзя: как всякий алхимический процесс, плов нуждался в нашем постоянном присутствии и духовном контакте с ним….
Потому в течении трех с половиной часов мы стояли  на кухне - стулья все были перенесены в основную комнату -  пили водку и, в основном, слушали Лелика. 
- Я приехал картину свою в Москву сдавать. Короткометражку. После нее мне обещали дать полнометражный фильм.
- А  почему в Москву? - удивились мы с Ленькой.
- А потому, что фильм называется - “Кукольник”. А наши - бояться сметь свое суждение иметь. Вот и запретили, на всякий случай.
- А что - в нем что-то антисоветское проглядывает? - оживились мы с Ленькой.
- Да какое там…. - махнул холеной рукой Лелик.  - Я сам сценарий писал - так что действие происходит в начале 20 века, до всяких революций и войн…
- А о чем фильм? - спросил любопытный Ленька, наливая нам в стаканы. - А?
- Каждое искусство имеет свои возможности…. - серьезно ответил Лелик. - Есть рассказ или повесть - вот о них можно ответить на твой вопрос. А вот как ты скажешь - о чем стихи, скажем? Или - музыка? То же и с кино: если бы я мог рассказать о чем фильм - я бы не мучался со сценарием и съемками, а просто бы написал рассказ….
- Да…. - понятливо протянули мы - не совсем искренно, однако….
- Хотя…. Ну. если сказать в двух словах…. Есть кукольник, который ходит со своим кукольным  театром - большим таким ящиком-чемоданом - по разным аулам. Он - немой. А потом его убивают….
- Так в чем крамола? - удивился я. -  Очень цензурный фильм.
- То что его убили - так это до революции, что доказывает жесткость царизма.
А что он немой - так антисоветски не высказывается.
Да и профессия у него походная, хорошая - несет искусство в массы. И в своем театре-чемодане  еще, может,  листовки носит - с воззванием  26 бакинских комиссаров всему прогрессивному человечеству!
 Так фильм на ура должен пойти!
- Должен был. Да не пошел…. Наши начальники сказали: “Этот кукольник - молчит, а потому и непонятно, что у него на уме…. ”  Ну вот, пришлось командировку в Госкино выбивать, приезжать, пользоваться связями…
 Галина Ивановна - большая шишка в Госкино, да еще и любовница одного из секретарей Союза кинематографистов…. Вот, Макса с собой захватил для пущего эффекта - он хоть и неказистый, зато - большой лауреат… 
- Так что? Фильм разрешили? - поинтересовались мы с Ленькой.
- В Москве да с такими таранами? Конечно…. Сочли годным для показа по телевидению… 
 * * *
... А вот Бунин писал такие стихи:
“... И навек сроднился с чистой,
Молодой моей душой...”

..Я ему и тогда завидовал, Бунину. Не за Нобелевскую премию, а за такие признания. И где он - даже в самые молодые свои годы - взял эту самую чистую душу?/

***

Плов в конечном итоге без должного присмотра подгорел и стал пахнуть горелой наждачной бумагой….  Рис оказался сырым и не столько крошился на зубах,  сколько крошил зубы… 
Все мы  сильно окосели - но более всех Лелик, который со страстью рассказывал, отчего плов назвали басмаческим - по его  версии выходило, что басмачи ловили коммунистов, выпускали им кишки и  варили плов….
- Из коммунистов или из кишок? - поинтересовались мы с Ленькой,  слегка трезвея и почему-то стискивая друг другу ладони, как герои мелодрамы,  которые готовятся выслушать свой смертный приговор.
- Из баранов…. - отвечал Леня, остервенело перемешивая уже изрядно согнутой шумовкой каменеющее на глазах, чудо кулинарии - басмаческий плов.
- А при чем тут коммунисты и их кишки?
- Так потому и басмаческий: поймают коммунистов, выпустят им кишки - а потом и плов варят…. Такой вот эстетический подход…

Потом мы несли казан - втроем: Лелик держал казан, а мы с Ленькой - и казан, и самого Лелика…
Приход наш был встречен такими восторгами, что сразу подумалось о популярности Христа в массах в тот исторический день, когда он накормил тысячи оголодавших верующих…
Однако приятные эмоции сразу гасила мысль, что мы - не в  пример библейскому персонажу, вряд ли справились с возложенной на нас задачей : тот накормил из малого числа продуктов - много народу, а мы рискуем из большого количества продуктов не накормить никого… И, продолжая библейские ассоциации,  отчего-то приходили на память стандартные истории первых христиан, которыми нередко оголодавшие  тигры и львы утоляли свой голод…
Впрочем, пока мы готовили плов и пили водку, народ в комнате тоже времени даром не терял : атмосфера была, можно сказать, сердечной и дружеской…
Это можно было сразу определились  по тому, что вельможная Галина Ивановна, краснее кумачового плаката, пела похабные частушки, Файф  - с глазами уже где-то в районе затылка - давал чинарик с анашой Максу, у которого все антенны на голове распрямились,  выросли и стояли, слегка покачиваясь.   
 Что до Вани, то он спорил с критиком Костей о том, какой марки у человека с ружьем из одноименной пьесы было ружье: это при том, что никто из них в армии не служил и в оружии не разбирался….
- Берданка! - говорил правильный Костя.
- Обрез! - парировал аполитичный Ваня и прибавлял для убедительности:
- У всех бандитов - обрезы. А все коммунисты - бандиты!
 - Но я коммунист! - восклицал Костя. - И у меня нет обреза!
- Нет обреза - не коммунист! Вот купи обрез - тогда и будешь коммунистом!
- Да где же я его куплю…. - чуть не плакал  Костя. - Где? Да и денег нет - я пропиваю больше, чем получаю….
- А вот об этом надо было думать раньше - когда в партию вступал. - беспощадно добивал Ваня. - И за это я тебя не уважаю!
- А если я обрез куплю?
- Тогда - буду уважать….  Хотя - я и теперь могу начать, если ты мне пообещаешь, что в ближайшем будущем ты себе обрез купишь…
Судя по тому, что Лида утешала Адель, которая терла левую, и без того красную щеку, Костя до дискуссии с Ваней успел залепить ей пощечину: то ли за   вольность в поведении, то ли за ее хроническое несогласие с ним в том, что земля круглая и вертится….
- Вот тебя ударили по левой щеке… - ласково говорила Лида. - А ты подставь правую….
- А если по обеим надавали? - деловито интересовалась Адель. - Да еще по лбу, носу и подбородку? Тогда чего подставлять?
Лида  грустнела, вспоминая своего бывшего неуемного мужа-художника, который нередко задавал ей трепки, вздрагивала, словно просыпаясь, и отвечала чуть погодя:
- Ничего не подставляй - лучше просто давай деньги….
Лао сидел на полу и задумчиво глядел вдаль….
Дали не было - только несвежая скатерть стола, свисающая до загаженного паркета…
Лао глядел на скатерть, видимо - думал о дали - и иногда достаточно членораздельно произносил:
- Не пей вина. Гертруда.. Особенно - портвейна….
Зепа, как обычно, утешал - в данном случае  девушку Наташу, которая появлялась здесь периодически через каждые полтора часа..
У девушки была квартира - в кооперативном доме напротив, а также -  муж, куча детей,  амбиций и масса нерастраченной нежности…
Не только Наташа появилась здесь в наше отсутствие - пришел писатель-фантаст Вова Григорьев с некоей актрисой не погорелого, а и вовсе несуществующего театра - востроносой Тамарой….
Тамара же привела своего сына - Влада: малого лет 13, похожего на Есенина льняными кудрями, но никак не порочностью голубых, блуждающих глаз….
- Плов подан! - прорычал Лелик…
- Ура! - нестройно закричали все. - Ставь его на стол!

Конечно, Самотека кораблем не являлась.
Хотя - как знать?
Она ведь плыла по житейским просторам, держа неведомый курс по звездам, гостям, бесчисленным указаниям ЖЭКа, Горсовета и прочих вышестоящих организаций…
А на корабле - как известно - свои законы: никогда нельзя всем сбегаться к одному борту - а то  корабль может перевернуться…
Все, видя приближающийся плов, ринулись к нему навстречу, ложась животами на стол, вытягивая руки в голодном экстазе, а некоторые, совсем  уж отощавшие, просто бежали по этому самому столу к вожделенной добыче….
Корабль  накренился, скрипя мачтами….
И стол - сломался, скрепя хлипкими ножками, вырванными с мясом…. 
Образовалась давка: кому отдавили ногу, кому - челюсть, кому сплющили пальцы, а Вова Григорьев - писатель-фантаст - потерял в этом месиве свой парик и потом долго еще отряхивал его засаленным рукавом пиджака - прежде, чем надеть  на голову…
Тут - вконец  угорелый  от  гремучей смеси - водка плюс анаша - Макс вскочил и закричал:
- Давайте ковер - я сяду на него и улечу в прошлое. Ташкент - родина нимф, а тебя - Галя - я трахну…
И - застыл. Как изваяние, уставившись в потолок: бледный, порывистый, но окаменевший…
- А что?  Это идея ! - оживился Лелик, который в общей сумятице так стукнулся головой об крышку казана, что даже - протрезвился.
- Макс иногда умные вещи говорит…
- Макс ВСЕГДА умные вещи говорит, - томно сказала бывшая Галина Ивановна, а ныне - Галя, вызывающе  сверкая бриллиантами.
- Учитесь у него…. Как воспитанно выражается! Трахну, говорит! Знает, негодяй - что мы, бляди, любим  ласковое обхождение!
- Да…. - подтвердил эту неоспоримую истину Лелик,  и от неловкости ситуации,  еще более протрезвев. - Так я о чем? Нет стола - так постелим скатерть на пол, а сами сядем вокруг: будем считать, что мы в шатре у Тамерлана….
Народ от испуга притих. О Тамерлане слышали многие - но вот хорошего о нем не слышал никто. Потому все к этой идее отнеслись насторожено.
Только Галя - бывшая Галина Ивановна - с энтузиазмом откликнулась на эти предложение:
- Да… - хрипло согласилась она. - На пол - так на пол. Вы только Макса на меня положите - а то он сам не дойдет… И учтите - скатерть для любви - самое милое дело….
Спорить с ней никто не стал - диллентатизм всегда немеет при встрече с истинным опытом.
Но призыв ее был услышан - видимо от того, что в использовании скатерти  Галя открыла для многих новые , неожиданные мотивы…
Сели на пол, выпили   водки….
- На Востоке… - тараторил Лелик, накладывая всем в разнокалиберную посуду - от тарелок до чайных чашек - жалкое подобие плова.
- На Востоке плов не едят вилками и ложками - его едят руками!
- Да… конфузливо соглашалась Лида, в кухонном обиходе которой. Было всего 3 вилки, 4 ложки и полтора ножа - второй был наполовину обломан….
- На Востоке! - входил в раж Лелик. - Каждый хозяин берет немного плова рукой…. На ладонь. Другой рукой сплющивает его горкой. И потом - сует в рои гостю…  Хотите, я  вас всех так угощу?
- Лелик! - хихикала неугомонная Галина Ивановна. - Ты мне что другое в рот положи… А вот плов - не надо: не люблю я искусственного кормления…
И надо сказать, что почти все обитатели Самотеки - люди, ненавидящие всяческое начальство - очень сильно закивали головами, подтверждая неоспоримую истинность высказанных бриллиантовой Галей мыслей.
          Правда - только во второй их части…

Ночь длилась и длилась….
Пили, ели - и даже нахваливали - плов…
Грызли редиску - сначала саму, а потом - ее сочную, чуть колючую, пахнущую весной  ботву…
Все как-то сдружились со всеми - разговоры стали общими, хоть и исключительно личными…
- Она меня не поняла… - Жаловался Ваня. - Ну. как же при живом муже - как я  - спать с немецкой овчаркой? А? Ну, не было бы мужа - что сказать? Мы один раз в зоне кота поймали, так….
-  При современной фантастике,  -  вещал Вова Григорьев, по привычке сдвигая на глаз свой рыжий  парик и поддавая себе кулаком под подбородок, чтобы не выскочила вставная челюсть,  -  Мы, фантасты, моделируем будущее, создаем новые науки, мы закладываем алгоритм развития человечества, которое… 
 - Макс! А Макс! - дергала за все места окаменевшего композитора Галя. - Да проснись ты, наконец…. Хм… Конец… Ты б проснулся - и посмотрел, какая женщина тебя держит за конец. И какая женщина тебя хочет. Ну…
- В Барбизонской школе живописи , - повторял Ленька явно не свои слова, причудливо выгибая шею - на манер паралитика или маститого искусствоведа, - В ней одни лишь барбизоны. Тогда как в Фармазонской школе - исключительно фармазоны.
Хорошо, что в Бизонской школе - еще остались бизоны. Поскольку все они занесены в Красную книгу и давно уже вымерли. Хоть в живописи остались,  бедолаги.  Однако….
 - Правильный   парень этот   Макс, - говорил Ваня, дергая себя за полы чужого пиджака.
- Хороший - и невредный. Дал пиджак поносить - с медалью Лауреата Ленинской премии…
  А я столько лет хотел быть лауреатом. Ну,  хоть теперь получилось себя таким почувствовать… Хотя жена вот….
- Заткнись, Адель, - коротко командовал Костя Березин и обращался к кому-то:
- Нас отвлекают. Но мы все равно не сойдем с нашего верного пути. поскольку именно о нас сказал великий Маяковский : “ Я достаю….”…
- В голых рощах…. - сказал Лелик.
- Ты светился меж сухих…  - невпопад продолжил я.
- Там есть промежуточная строчка…
- Не строчка… - улыбнулся Лелик. - Продолжение того, что ты оборвал….
Это звучит :
- Ты светился меж сухих….
- Точно … - ответил я, перекатывая пустой стакан в остекленевших пальцах.

*  * *
 … Понятно, что к утру стали петь…
Меланхоличного и молчаливого актеру Митю с его многочисленными аккордами и виртуозной игрой на гитаре быстро заткнули:    гитара перешла ко мне….
У меня всегда была одна проблема…
Нет, не скромность и боязнь выступать перед аудиторией - и трезвый бы смог,  а уж пьяному - и море по колено

Проблема была в том, что в песнях я не помнил ничего, кроме первого куплета. Да и его, если честно,   не целиком…
Впрочем, как всякий великий певец известных песен, я всегда надеялся на слушателей: выпевал первою строку, а потом ждал, когда продолжат…
Надо сказать - тактика весьма действенная и верная….
- Уходим под воду! - рычал я…
- А если накроют, локаторы взвоют о нааашей беде! - стонали все, считая себя в данный исторический момент старыми подводными волками и волчицами.
- Спасите наши души! - очень старательно и сочно хрипел я..
.. Ну, надо сказать - всегда поешь так. когда текст знаешь. А уж СОС - Спасите Наши Души - я столько раз в книжках читал, что и хотел бы забыть - да не смог бы.
- Мы бредим от удушья…. - подвывали все, явно имея на себе все признаки удушья: посиневшую кожу, покрасневшие носы и дрожащие руки…
Короче. все было хорошо и душевно, пока в дверь не постучали…. Сильно, настойчиво, по-хозяйски…
Раз… И еще раз. И еще….
Лелик - принявший на себя обязанности хозяина дома - поплелся открывать.
Его шатало, но коридор был,  к счастью, не слишком широк, а его руки - и особенно пальцы -довольно  длинны…
Вернулся он довольно скоро. Все так же покачиваясь на своих - точно  резиновых - ногах. Но не один - а стремя милиционерами в форме.
- Мы тут по сигналу! - сказал один - самый       первый: щуплый, маленький, с прыщавыми щеками и офицерской кожаной планшеткой на поясе.
Судя по тому, что планшетка - как и его офицерский ремень - блестела и пахла запахом армейского склада - данный милицейский лейтенант был из вновь-произведенных или только что повышенных.
- Говорят, вы тут шумите и хулиганничаете!
Он снял шапку, мгновенно вспотев от своего собственного командного тона
- Мы не шумим… - Мы общаемся, - мгновенно нашелся Лелик - чтобы не упасть, все сильнее наваливаясь на лейтенанта.
- Я вот -  член союза Кинематографистов. Художников и писателей…
- Поздравляю…. - отреагировал лейтенант,  мученически возводя глаза долу.
- А вот - здесь…. Разрешите представить…. - еще более вис на лейтенанте Лелик, обращая свою руку непонятно куда - она ходила полукругом,
- Здесь - наша уважаемая Галина Ивановна. Из Госкино! Вы видели ее бриллианты? На них не заработаете не только вы за всю жизнь, но и все ваше управление внутренних дел…
- Очень приятно… - сглотнул слюну лейтенант и начал бледнеть

… Тут бы Лелику и остановиться.
Уже и так все было ясно - с такими козырями, да в такой малокозырной игре - все карты милиции были биты … Это понимали все - даже прыщавый лейтенант,  у которого осталось одно лишь желание - поскорее уйти восвояси. 
Но Лелику всего этого было мало…
Он опять указал дрожащей рукой в непонятном направлении и сказал:
- Макс! Я ничего не скажу им. Но пусть они увидят лауреата Ленинской премии…
Через несколько секунд в темном углу закопошился кто-то, вылез - и при ближайшем осмотрении оказался диссидентом Ваней - в пиджаке, надетом на голове тело, и - почему-то - без штанов. Но в семейных сатиновых трусах до колен.
Ваня подошел и, тряся впуклой грудью, как цыганка манистой, холодно сказал:
- Ты что? Не видел, лейтенант? И никакой я не диссидент, а - лауреат Ленинской премии!
Лейтенант был молодой, малообученый - а потому он заворожено глядел на значок, а не на Ванину физиономию, носившую на себе  следы всех долгих лет, проведенных им за решеткой…
- Извините…. - только и смог промямлить лейтенант, стыдливо глядя  в пол. - А вы почему, товарищ лауреат, без штанов?
- А? - окончательно охамел Ваня. - Молодой человек! Что ты знаешь о нашей лауреатской жизни?
- Ничего… - честно признался лейтенант, багрово краснея прыщами.
- Вот я и говорю! А мне, может, штаны для творчества мешают? А? Может, я партию и правительство прославлять не могу в штанах ? Может, штаны - это пережиток капиталистического прошлого? А я в них буду благословлять прогрессивное коммунистическое будущее?
- Мы - то есть… - забормотал лейтенант. - Мы так. зашли по сигналу.. Нам же не сказали, что здесь великие люди сидят…
… Видимо, слово “сидеть” - рождало в нем нехорошие ассоциации с тюрьмой, а потому он продолжил:
- Не сидят - лежат… Ходят… Ну, в общем творят. Извините, товарищи - служба! Мы ж понимаем - творческие люди. А вот некоторые!
Он с силой указал куда-то в сторону.
- Вот некоторые - этого не понимают! Но вы не волнуйтесь, товарищи - мы им объясним, что за ложные сигналы мы можем по головке не погладить…
Галина Ивановна, видимо уже отчаявшаяся привести в себя Макса,  вдруг озарилась плотоядной улыбкой и поманила к себе лейтенанта пухлой, хотя и несколько одрябшей у  подмышки, рукой.
- Солдатик… - сказала она, жирно причмокивая. - Солдатик. Ты такой милый… Такой неискушенный. Ну, иди ко мне…
Лейтенант задрожал, словно конь, чующий нечищеную прошлогоднюю морковку.
У него пропал весь лоск годичного московского воспитания, и он с деревенской растерянностью спросил:
- Теть… Да, на кой я вам дался? Вы ведь - как товарищ сказал - работаете в кине…
Лицо Галины Ивановны просветлело: засияло, почище бриллиантов.
- В кине? - хихикнула она. - А, в кине?! Шагом-марш ко мне, и без разговоров!
Лейтенант остолбенел, а потом - видимо уже поняв всю силу рокового стечения обстоятельств - сказал своим подчиненным:
- Идите в отделение! А я рапорт сам здесь напишу!
Сержанты за его спиной довольно переглянулись - мол, и водочки попьем, и в картишки сыграем - не будет этого аспида над нами хоть несколько часов - и, служебно сменив довольные гримасы на подобающую униформе угрюмость, торжественно ушли.
- Если я правильно понял, теть… - сказал лейтенант, снимая шинель и истерично освобождаясь от сапог.  - То вы полюблять меня хотите?…
- Иди уж, голубь, - сомлела Галина Ивановна, увидев его жилистую шею и вогнутый живот.
 - Ты сам откуда?
- Псковский.
- А я - смоленская. Ну,  вот -  теперь и оторвемся….
* * *
Народ - кто спал, кто развратничал в соседних и этой комнате - в черных углах стонали от мимолетного счастья и плакали  во сне от одиночества.
А мы с Леликом сидели на полу и ощущали себя доисторическими хранителями племенного очага: должность, которая нам сразу с ним понравилась своим неоспоримым бездельем…
Мы пили водку и заедали ее раскатившейся по полу редиской, которая хрустела на зубах ташкентским песком и московским неуютьем…
- Ты художник? - спрашивал меня уже в сотый раз Лелик, белея шишковатым черепом в свете астматической стосвечовой лампы.
- Да… - самонадеянно отвечал я.
- Конечно,  художник. Ты что, не видел, что моя рубашка испачкана краской?
- Да… - соглашался Лелик. - Раз рубашка в краске - то ты, конечно,
 художник… И, что интересно - я рисую, но я не художник…  Пишу - но я не писатель. Снимаю кино - но не режиссер…
        - А кто ты тогда?
        -  Я? переспросил Лелик. - Я?
        Он встал на ноги - не без труда, сохраняя равновесие…
         Хрустнул пальцами, выгнул спину - при этом  чуть не упал - но чудом удержался.  Отошел на несколько метров и замер…
А потом…. Потом….
Он танцевал? Нет…. Его движения были хаотичны, он метался по ограниченному пространству, пьяное тело его хотело  рухнуть - но не могло:  руки - почти превратившиеся в крылья - несли его вверх, к потолку, на котором плясали их гигантские тени…
А потом - началась странная игра - Лелик как бы пытался поймать свои ладони… Как бы? Нет, именно это он и пытался безуспешно сделать…. Да….
Он пытался поймать их, а они ускользали от него, не давались, жили волшебной и красивой  -  своей, самостоятельной  жизнью,  не имеющей никакого отношения к  существованию этого пьяного и откровенно несчастного, раздавленного  человека….
А потом - Лелик поймал свои ладони. Ему удалось… Лицо его озарилось улыбкой, глаза светились -  ну да, он поймал свою Синюю Птицу, свою мечту, свое сокровенное…. Он поймал!
Ладони смирились - они сошлись и начали легко аплодировать гармонии…. Пальцы дрожали от восторга, Лелик - дрожал - и в глазах его стояли слезы  обладания истиной, он завоевал мир - и теперь праздновал свою победу….
Но победа часто приносит поражение….
Пойманные ладони не простили Лелика своего пленения и стали - все сильнее и сильнее хлопать, бить его по лицу….
Он подбежал ко мне - и буквально в полуметре от себя я увидел смятые пощечинами щеки, заплаканные слезами глаза и перекошенный неслышным криком рот…
Ладони вдруг остановились, развернулись в мою сторону и хищно  потянулись к моему лицу…
Мне стало страшно….
Впрочем - не стану врать - страшно мне было с самого начала: это был ужас человека, всю жизнь прожившего у себя в комнате и вдруг оказавшегося на совсем чужой, незнакомой ему планете…
Ладони остановились, не коснувшись моего лица, застыли, и упали, мертвые и недвижимые….
- Я никто…. - сказал Лелик, падая рядом со мной. - Я - мим…
- А что это было? - отчего-то шепотом, спросил я.
- Моя последняя пантомима. “Бабочка”….

Проснулся я далеко за полдень - Лелика и его странных друзей уже не было…. Впрочем, думалось уже не о них - а о том, откуда взять денег на столько необходимую для всех оставшихся, опохмелку…
А месяца через 2 мне позвонил вдруг домой Лелик и сказал:
- Я тут нашел для тебя халтуру - делать эскизы для росписи ресторана “Золотой павлин”. Этот ресторан принадлежит “Узбекзолоту”, так что заплатят тебе по высшим расценкам. Тебе подходит?
Я оглядел невыразительную комнату “хрущобы”, в которой я тогда обитал,  безысходно порылся в карманах польских джинсов, которые были  на 4 размера больше не только меня, но и свифтовского Гулливера, и радостно ответил, как юный пионер:
- Еще бы! Всегда готов!
И уже через неделю Лелик меня встречал в аэропорту Ташкента: я вез с собой баранину и водку московского разлива, которая в Ташкенте пользовалась большим успехом - впрочем, как и все, имевшее отношение к Москве.

* * *
И вот - праздник в мою честь.
В Москве я есть на самом деле в московской табели о рангах?
 Да так, недоучившийся художник и поэт. Эдакая трущобная богема.
 А здесь…. Здесь…. Я - не кто-нибудь, а - Человек из Москвы….
Какой-то профессор-искусствовед начинает либеральные речи о живописи Малевича и робко спрашивает - как на этот вопрос смотрит Москва…
Члены Союза Художников наперебой приглашают меня в свои мастерские, а один - юркий армянин с бегающими глазками, который известен своей работоспособностью над портретами председателей райкомов и горсоветов, предлагает в срочном порядке написать мой портрет - в костюме, галстуке и капроновой шляпе - стиль местных партийных вождей…
Сначала я теряюсь, а потом во мне просыпается, никогда особо и спавшее, чувство удивительной легкости и полета - точно такое же, как у знаменитого Хлестакова…
Меня несет, как тот челн - по воле волн, вдохновение переполняет меня через край, и я уже не скрываю, что я в Москве - очень большой человек. законодатель мод, хотя и близкий к высшим эшелонам власти…
Лелик, прекрасно знающий мою подноготную, чуть улыбается и хмыкает про себя….
Впрочем, когда я обращаюсь к нему за подтверждением моих бредней, он делает очень серьезную мину и утвердительно  качает головой… 
* * *
Вечер, этот волшебный горячий вечер, пахнущий шашлыками, наманганской редькой и дынными  корками, несся куда-то - как бумеранг, который раздумал вдруг возвращаться…
Надо сказать, что русская колония в Ташкенте, представленная в тот вечер в комнатно-балконном пространстве дома Правительства, была довольно многолюдно, хотя с первого взгляда можно было сказать - что это местная элита с четко разработанным  уже давно табелем о рангах. 
Не то, чтобы она сама или кто-то за нее этот табель разрабатывал - но так, как и в любом достаточно замкнутом обществе, за многие годы общения. Выражавшееся в общих попойках, любовных интригах и продвижении по служебным лестницам, все сложилось само собой - словно выросло грибом из-под земли после нескончаемых летних ливней…
Из всех меня живо заинтересовал некий Леша - парень лет за 30 с бегающими глазками, одетый - несмотря на вечернее парное тепло - в новый кожаный пиджак и такие же новые, жесткие от первородного крахмала на сгибах - девственных, нестиранных еще -  джинсах “Ли”.
Собственно, это он пригласил меня в Ташкент - не сам, конечно, но не без его помощи о моем существовании узнал сам товарищ Кохаров - всесильный генеральный директор “Узбекзолота”, являющийся по совместительству зятем одного из членов Политбюро ЦК Узбекистана….
Леша - было сразу видно - прошел в русской колонии путь от мелкой сошки до человека, обладающего если и не весом, то - редким правом голоса в элитных разговорах.     
Первое, что бросалось в глаза в этом Леше - некий диссонанс между природным и приобретенным.
Дело в том, что  с одной стороны, в нем читались черты довольно порядочного, надежного, скромного человека - хотя с другой стороны, особенно по глазам и выражению лица - было ясно, что если когда он и был порядочным и честным, то это было давно и неправда….
Историю Леши поведала его жена - перегидрольная блондинка с потасканным лицом но гибкой, мускулистой фигурой, явно считавшая себя конкуренткой небезызвестной зарубежной актрисы Мэрилин Монро.
Последняя была  известна  не только своей кинокарьерой, но еще - при выдающимся бюсте -  любовными связями с не менее выдающимися, чем ее бюст,  людьми: президентами и их братьями-сенаторами…
Судя по Лешиной жене, ни бюстом, ни сенаторами с президентами конкурировать она с легендарной актрисой не могла, а потому пыталась перегнать свою заокеанскую конкурентку не качеством, а количеством своих любовных связей на стороне…
Она - весь вечер проводя между бывшими, настоящими и потенциальными любовниками - постоянно говорила о Леше: тема была накатанная, да и тон показывал полное ее равнодушие к законному супругу, что недвусмысленно давало понять всем желающим мужского пола: путь к моему сердцу и прочему - открыт….
- Леша…. - хмыкала данная ташкентская Мессалина. - Дурак-дураком: столько лет в своем НИИ трубил простым инженером… Это ж надо? Копейки получал….
Если Леша был поблизости, он сникал и жалобно вставлял:
 - Котенька, но у меня же было много рационализаторских предложений, изобретений. У меня были медали за участия в конкурсах. Вот, в Мюнхене даже….
- Да ты сам, что ли, в Мюнхене был? - хмыкала презрительно его жена и всплескивала руками, уже окончательно забыв про Лешу и обращаясь к своей жертве - некоему порочному франту, говорящему в нос,   постоянно дергающему кадыком и подмигивающему обоими глазами поочередно.
Всякому было ясно, что такое вот дергание - это  явные последствие нервного  тика, заработанного во время бегства из чужой спальни, когда туда не вовремя вошел обманутый муж.
- Не смешил бы - Мюнхен. Да его в Москву редко когда в командировки посылали - а так все больше, в Ростов или Черновцы… Но разве Черновцы - Мюнхен? Нет, им до Мюнхена далеко….
Сделав такое сложное географическое открытие, Лешина жена вздыхала, крепко хватала за руку порочного франта, и - вспыхивала:
- Да я ему жизнь дала. Я! Настоящую, полноценную жизнь! А ведь он, поначалу - еще и сопротивлялся….
Судя по подергиваниям, которые становились все чаще и сильнее - данную историю франт выслушивал уже в сотый раз, знал наизусть и надоела она ему даже больше, чем постоянные требования алиментов его трех предыдущих супруг и некоторых кратко, но довольно близко знакомых провинциальных  девушек.
- Мне ведь двоюродный дядя…. Он уже давно в “Золоте” завхозом при столовой  работает, так он давно говорил: “ Ну, что твой малахольный сидит? Нет, что бы крутится - деньги зарабатывать. Я вот его к нам могу взять …. Ну, да -  не инженером, а шофером - но зато какая разница в положении…. Это ж  - небо и земля: ведь людям в глаза сможет смотреть…. ”
Я дяде - в ноги хотела падать за такое. А он - “ Не надо, не стоит. Я ж тебе не посторонний - а родной дядя!”
Я ему говорю - тогда пускай  Леша вам в ноги упадет. Он-то - не родной….
А дядя и отвечает:  “ А и точно - пускай Леха падает…. И поползает там еще, окурки прособирает…. Я ему - кто? Седьмая вода на киселе! Не то
 что тебе…. Это я тебе  - родной дядя!”.
        - Твой дядя - самых честных правил…. -глубокомысленно вставил свою - по-видимому , дежурную реплику, франт с тиком.
- Еще каких честных. И с правилами у него хорошо - от нищей родни не открещивается … Он же Лешу устроил - и всего тыщу рублей за это взял. Хотя таких денег у нас тогда не было - в  долг поверил! В долг!
“Отдадите. - говорить, - когда будет. Тыщу - за место, и еще 500 - за доверие…. ”
Не дядя, а просто - отец родной….

Из рассказа, услышанного мной и краем уха, и непосредственно от Лешиной жены - не могла же она пропустить такую хоть и полупьяную, но ответственную московскую знаменитость - я понял, что семья у нее вся сплошь состояла из выжиг и склочников, а уж отец родной, по всему видать, был либо пауком-ростовщиком, либо - душегубом…
 
Сам Леша был не слишком многословен, довольно  деловит - хотя и в меру, то есть - не строил из себя моего непосредственного начальника, хотя и не умалял своего непосредственного участия в моей судьбе.
- Товарищ Кохаров - человек утонченного вкуса… - сказал он мне так. будто открыл страшную государственную тайну. - И очень любит европейское искусство… Особенно - Французское.
- Рад за него…. - как-то безрадостно и неискренне заметил я, явно не понимая, какое отношение имеет  Франция - ко мне, а т. Кохаров - к искусству.
- Так вот…. - Лешин голос стал крепнуть, как квашня, наспех засунутая в мартеновскую печь. - Лелик мне сказал, что ты работаешь в духе французов, я сказал т. Кохарову, то что мне сказал Лелик, и т. Кохаров сказал. что бы именно тебе был поручен  этот заказ.
…. Про себя я подумал, что в этой замечательной цепочке под названием “кто кому что сказал”, я явно не говорил Лелику ни про дух, ни про французов. Однако теперь эта несущественная деталь роли уже не играла - раз уж т. Кохаров что-то сказал, прекословить этому теперь было просто бесполезно. 
 - Ресторан “Золотой Павлин” -  недалеко от центра, продолжал Леша.   - Здание только что отстроено. Так что - завтра отвезу тебя туда, посмотришь - замеры фасада я тебе дам,  и завтра же можешь начинать делать эскиз…
Я понял уже, что влип, влип безысходно, нелепо и опасно, а потому, восторженно скаля зубы, жал руку Леши с удвоенной энергией и ненавистью. 

Чтобы отвлечься от горестных мыслей и не отвлекать Лелика от обязанностей хозяина, я разглядывал окружающих : благо, поглядеть было на кого и на что….
Лелик же  - он, хоть и временно и не пил, как то  обычно случается у людей запойных, вынужденных иногда давать себе кратковременный отдых  - с удовольствием подливал гостям в фужеры, рюмки и стаканы.
Он  уже устроил складчину, собрал изрядное количество смятых десяток, пятерок и трешек, между которыми стыдливо прятались пожелтевшие от ветхости рубли и отсвечивали слезами затертые “полтинники”.
Он даже успел весьма подробно объяснить двум восторженным худосочным  юношам, пребывавшим в эйфории от высокой чести быть приобщенными к высшему свету  где, как  и как  и у кого можно приобрести водку в этот поздний час неподалеку от его дома - и те отправились в путь…
Но мне было не до того - я наблюдал.
Сначала меня заинтересовал тот самый франт, которого так долго терзала  своим рассказом Лешина жена.
Помимо тика, у него были волосы с зачесом, не скрывавшим сероватой  лысины, голубая водолазка и синие брюки -  “с искрой” - один в один, как у актера Миронова в поучительной комедии режиссера Гайдая “Бриллиантовая рука”.
Ходил он, как цапля по асфальту - то есть, его при каждом шаге слегка подбрасывало вверх, курил сигареты “Ява”, которые хранились у него в пачке из-под “Мальборо”, пытался говорить басом, но часто срывался на дискант, и - главное - имел ладони с тонкими, но короткими пальцами, в которых он постоянно перекатывал воображаемые козявки.
Надо сказать, франт - при пристальном рассмотрении - вызывал, скорее, жалость: она скоро вытесняла все негативные чувства, вызванные первым - и как говорят,  почти  всегда верным - ощущением от него в момент знакомства.
    Нет, его не гнал от себя никто - просто, на него довольно слабо реагировали.
 К компании, мирно выпивающей где-нибудь неподалеку от стола, он подходил, подпрыгивая и вздрагивая локтями, кадыком и короткими рыжими ресницами и, считая что говорит хорошо поставленным голосом, гнусаво шепелявил, перемежая слова льстивым хрюканьем:
- Точно…. Это ты верно, Коленька, заметил…. Хрю….. хрю…. … Булгаков - это не литература…. Нет! Хрю…. хрю… ю… Это - литературища! Вот у нас в филармонии, я тебе скажу…
Компания, состоявшая по обыкновению  из двух-трех приятелей, до прихода франта рассказывавших сальные анекдоты, замолкала - и смотрела на франта с таким неодобрением, что живой бы - умер, а жена  Лота непременно обратилась бы в соляной столб.
Но франт был приучен всей своей предыдущей жизнью к подобным взглядам: они отскакивали от него, как пули от танковой брони.
- У нас в филармонии, - завывая еще громче в нос, продолжал он, - Недавно случай приключился: во время гастролей Растраповича в Наманганском районе у него там футляр от контрабаса стащили…
- И что? - неприязненно замечал толстый бородач, похожий на Карабаса, - Подумаешь? Ведь не самого Ростроповича сперли…
Такой ответ изначально гасил интерес и без того не слишком внимательных  слушателей к неказистой истории, оттого франт напрягался и вдруг его неопределенного цвета свинячьи глазки загорались сатанинским светом и он, готовый на все, лишь бы его немного послушали, начал тараторить:
- Так я и говорю! Хотели-то украсть Ростроповича - а украли футляр от контрабаса. Именно так.
 А я что, сразу не сказал? Хрююююю… Ну, да.
 Иностранные спецслужбы решились украсть знаменитого музыканта, они долго за ним охотились и собирали ценную информацию. Так им стало известно, что наш отечественный гений обычно спит в футляре от контрабаса.
Да… На то и гений, чтобы мучить себя неудобным сном в футляре от своего любимого инструмента. Ему, говорят, надо чувствовать себя контрабасом - тогда у него вдохновение растет и работоспособность повышается!
           Но - просчитался враг! Чехол вражеские агенты унесли - но ведь необразованная публика, солдатня - не то, что работники нашей филармонии, которые бы сразу разгадали хитроумный охранный план наших доблестных органов.
 При слове “органы” все присутствующие вздрогнули, как по команде - что было понято наивным рассказчиком как знак внимания, одобрения и даже - нескрываемого интереса.
- Да…. Хрюююю…. - окончательно вошел в раж потасканный франт. - Органы - не дремлют, а потому на гастролях у нас заведено так: в футляре от контрабаса спит арфистка Эрдели -  ее специально на все гастроли с Ростроповичем берут, чтобы следы заметать.
Не хочется ей, ясное дело в тесный чехол лезть, да еще в бигудях - но она лезет, сознательный же, наш человек.
А в это самое время  в футляре  от ее арфы  спит наш гений - и попросторней, и дышать есть чем, а что до инструмента - то он как ни есть, а все - музыкальный.
И - как выяснили специалисты - и виолончель, и арфа - оба струнные, так что и разницы практически нет никакой. На вдохновение они влияют одинаково: может, арфа даже лучше еще - поскольку струн у нее побольше.
Ну, вот. Спит себе Эрдели с бигудями в футляре Ростроповича, а тут - спецслужбы: схватили столь искомый ими предмет, и давай наутек - так у них по инструкциям положено. 
Но враги просчитались - думали украсть Ростроповича, а украли - Эрдели!
- Ой… Украли мою любимую арфистку? - услышав последнюю фразу, томно содрогнулась похотливая Лешина жена, желая продемонстрировать свою глубокую музыкальность и знание отечественных исполнителей. - Кто посмел это сделать?
И она грозно, хоть и трепетно, посмотрела на франта.
          Тот - нюхом постоянно битого человека - понял, что кульминация - наступила.
- Те, кто посмели…. - сказал он загадочным громким шепотом, обращаясь ко всем окружающим. - Те, кто совершили это святотатство - те уже раскаялись. Открыв футляр и увидев Эрдели в бигудях, которая от страха завопила как серена, они упали без чувств и в этом неприглядном виде были задержаны славными работниками нашей государственной безопасности, которые - как и всегда - были на чеку!
- Вы меня успокоили, Вадик! - роковито выпучивая глаза - так, что с ресниц сразу же посыпались излишки черной, в комочках, туши  - прошипела Лешина жена, схватила отчаянно сопротивляющегося франта под руку и потащила его куда-то в сторону туалета и ванной комнаты.
- Да… - задумчиво сказал толстый Карабас, меланхолично цедя сквозь зубы теплую  водку. - Подумать только, до чего может довести человека не слишком, на первый взгляд, опасная профессия администратора филармонии. Думаю, это у него от слишком частого присутствия на концертах классической музыки в исполнении местных исполнителей…
- Или вообще - сбрендил от самой классической музыки! - бесцеремонно прервал  рассуждения Карабаса внезапно подошедший к компании тип: высокий, хоть и с брюшком - но довольно крепкого сложения.
              Тщательно прилизанные кудрявые волосы и пшеничные усы, хищно растущие  в разные стороны на его глупом самодовольном  лице,  а так же голубые глаза с поволокой, вызванной то ли сладострастием, то ли выпитой за последние годы водкой  : все это делало мужчину заметным в любой компании - особенно, если в ней находились представительницы прекрасного пола.
Одет он был в косоворотку, явно заимствованную в театральной реквизиторской, и производил впечатления лакея, которому в любительской постановке досталась роль героя-любовника  из драгун.
Я уже знал, что данного персонажа зовут Рубен, а  является он и впрямь - актером местного русского театра: героем в пьесах и, как утверждала молва, довольно ловким  любовником - по жизни.
- Классическая музыка! - повторил свои слова Рубен и радостно заржал. - Оффенбахнуться можно!
Судя по всему, каламбур десятилетней несвежести так уже давно навяз у всех зубах, что никто не только не улыбнулся - но все начали отводить глаза в сторону, будто стыдились не только этой глупости, но и самим своим знакомством со злополучным  Рубеном.
… Я и не заметил, как ко мне подошел Лелик.
- Кто этот Карабас? - спросил я.
- Да, колоритный человек. Юра - кинорежиссер. Снимает художественные фильмы исключительно про цирк и циркачек. Сейчас уже шестой фильм снимает…. Подряд.
- О пять про цирк?
-  А куда же деваться? - философски прогудел Юра,  услышав наш с Леликом разговор.
- Я вот - человек спокойный, поесть люблю - и хотел бы снимать только о производственных конфликтах и товарищеских отношениях в сфере Общепита, да вот - о цирке снимать должен, будь он не ладен… Ни сна, ни отдыха измученной душе…
- А кто вас заставляет про цирк снимать? - поинтересовался я.
- Молодой еще, многого не понимает… - перехватив Юрин взгляд, начал оправдываться за меня Лелик.
И - будто открывая великий закон всемирного тяготения - сказал:
- Да первая жена у него была циркачкой.
Было ясно, что после этого объяснения, я должен все понять. Должен, да. Но вот именно этого у меня и не получалось понять - какое отношение имела первая, и по всему - бывшая -  жена Юры к его шестому фильму о цирке.
Нет, ну ладно - историю первого фильма с трудом, но можно было предположить: тщеславная жена-циркачка, хотела сниматься в кино, а тут муж режиссер. Но в какой роли можно снимать мускулистую циркачку? Не в роли же металлурга или шеф-повара ресторана?!
Оттуда - и первый фильм о цирке, где жена - скорее всего - играла роль какой-нибудь воздушной гимнастки, заочно учащейся в Высшей Партийной Школе, а между   гастролями успешно собиравшей хлопок  в одном из узбекских колхозов, скромно носящем имя “Цирковая звезда востока”.
Но вот по какой причине остальные фильмы были про цирк - это  так оставалось загадкой.
Из задумчивости меня вывел тягучий, неторопливый голос Юры.
 -  Эх… Коготок увяз - всей птичке пропасть. Так вот…
 - Как идут съемки? - спросил Лелик, чтобы отвлечь своего многолетнего товарища столько тяжелой для того темы. - Или ты уже монтируешь?
- Монтирую…. - все так же грустно признался тот. - Да вот мы с Витькой - он махнул головой в сторону маленького мужичонки с красным носиком и моргающими глазками - сценарий уже шарашить начали. Так что, как сдам эту картину - так сразу с другой и запущусь…
На мученическом лице Юры можно было прочитать все: даже тему его будущего, седьмого фильма…
Но Лелик увидел не только это, но и еще что-то, почему и сказал, будто отвечая на долгую исповедь циркового страдальца:
- Не знал…
- Да я и сам не знал… Из монтажной позвонил - говорю, до утра останусь. А тут у монтажницы моей - мужа в больницу забрали, перепил, что ли - ну, она бегом в больницу. Я часок поседел - да отвык я пленку склеивать, плюнул на все и поехал домой спать… А там…
-  Надо было позвонить! - влез, отходивший куда-то и вновь вернувшийся, Рубен.
- Да…. - неожиданно согласился с ним Юра. - Надо было. Да я устал, ни о чем таком не думал….
- А думать - надо! - торжественно и наставительно сказал Рубен. И заржал как мустанг, который увидел кобылицу.
- Не хами, Рубик… - будто отмахиваясь от мухи, цыкнул Юра. - А то я тебе в новом фильме не дам роли циркового вахтера-рационализатора, который, будучи дипломированным инженером пришел в цирк по зову сердца и  успевает в полуторачасовое экранное время: выдавать номерки и принимать пальто, петь под гитару, влюбиться в главную героиню, придумать ей на основе сложных расчетов совершенно новой конструкции трапецию…
- Что он там еще успевает, Витьк?
Витька еще быстрее, чем до этого, заморгал голыми, словно обожженными веками,  потом захихикал и сказал:
- Он еще должен успеть испытать свою новую модель трапеции, раскачаться на ней - а потом уж и обвалиться, к едрене фене, на арену - где его и  сожрут   львы, перепутав  с  дрессировщиком.
Одна трапеция останется - как несъедобная часть подотчетного реквизита.
- Такая вот хорошая роль, - уже  без хихиканья, а весьма сурово и даже наставительно сказал Витька - напоминавший в данную минуту своей неприглядной  статью уже не хронического алкаша, а бронзовый монумент с площади им. Дзержинского.          
 - Так я - что? - затряс своей большой головой Рубен.- Я ж о тебе пекся, Юрочка. И ты учти - старик: Рубен всегда был верен дружбе! Всегда!
Он стукнул себя кулаком по косоворотке, показывая всю степень своей искренности - но слегка перестарался и вокруг Рубена стало распространяться пылевое облако, пахнущее хозяйственным мылом,  нашатырными каплями и слезами незамужних реквизитор, влюбленных в женатых актеров.

В конце вечера я напился, нарисовал на бумаге нечто кистью, пером и тушью - причем, постоянно путая назначение каждого из этих трех ингредиентов традиционной графики, обозвал этот сомнительный шедевр “Ташкент - город пьяный” и стал задирать попадающихся мне навстречу тетенек, которые все - как одна - стали мне казаться милыми барышнями, весьма склонными к игривому времяпрепровождению.
Надо сказать, что  всем присутствующим  понравилась моя - столь наглая, а потому и невиданная для патриархального Ташкента,  мазня - начали даже говорить о влиянии Гойи и Шагала на мое столь гениальное творчество: правда, об этом говорили те немногие, кто эти фамилии знал.
Но вот во втором вопросе подвыпившая публика на мой счет сразу разделись во мнениях : сами барышни, которые барышнями являлись лишь в пору моего младенчества, с энтузиазмом откликнулись на мои порывы, что не могло понравиться их мужьям, которые отпраздновав серебряные юбилеи свадеб, не собирались делить своих супруг с первыми встречными и поперечными.
Даже -  если они, эти встречные и поперечные, из Москвы. Вот свои, старые друзья - это совсем другое дело…. 

Стеля мне в своем кабинете на кособоком диване, Лелик посвящал меня в житейские тайны:
- Юра…. Мы с ним еще с института дружим. Ну, не повезло ему - женился на акробатке. То есть, как казалось-то сначала - повезло: она и внешне- вполне, и на шпагат может, и на мостик, и сальто куда угодно, и выносливая : такую и за водкой на другой конец города сгонять, и в постели время провести - сплошное удовольствие.
Но ведь честолюбива была - сниматься в кино хотела…
- Да я так и понял…. Только вот  - мне не ясно, если они уже вместе не живут, так почему он все фильмы о цирке снимает?
Лелик сделал неопределенный жест рукой, выражающий и досаду, и восхищение одновременно.
 - Так, это ж Юра - увлекающийся человек. Он решил, что если ему с одной циркачкой не повезло - то - хоть помри, а именно в цирке он и найдет свое личное счастье! Цельный характер, вакхический - ничего скажу против.
- Так он теперь после этого фильма - опять про цирк снимать станет?
- А куда ж ему деваться? Будет. Ведь он как с перовой женой после первого фильма развелся, сразу на наезднице женился! А та - ну, огонь - на своем скакуне за водкой носится , да и в постели опять же - как скакун.
Но - одно плохо. Как узнала, что первую жену Юра в фильме снял - так и давай к нему приставать: “Это что? Или я хуже ее? Или ты меня меньше любишь? Нет? Больше? Тогда давай, про меня двухсерийный фильм снимай - а не то ускачу от тебя на своем жеребце, найду себе другого жеребца - и выйду за него замуж!”
- А…. Теперь  все ясно… Значит, было у Юры шесть жен, все из цирка, и о каждой он кино снимал? Но, если я правильно понял - он же сегодня сказал - что с последней женой у него дело к разводу идет? Так откуда тогда еще один фильм на цирковую тематику?
0 Ты все верно понял… - подтвердил Лелик, старательно засовывая потертое шелковое одеяло карамельного цвета в сильно застиранный пододеяльник.
- НО я же сказал - Юра не человек, а кремень, и он не верит ни в какие предначертания судьбы. Уж сколько мы, его друзья, ему говорили - “Юра, уперся ты на цирке? Ну. женись на билетерше твоего возраста. Сам подумай - в ее сатиновом халате. Да с программками в руках, да при ее затравленном виде: ну, кто тебе с ней рога наставит? Ведь не найдется таких желающих!
А он - все одно: “ Дорогу осилит идущий. Найду я свое счастье с циркачкой - пусть даже для этого мне придется еще несколько фильмов о цирке снять!”
- Про седьмой фильм… - напомнил я. - Он уж сценарий пишет. Он-то о его новой пассии? А кто она?
- Хм… - улыбнулся Лелик. - Тут догадать - несложно… Слышал, что Петька сказал про трапецию? Значит, воздушная гимнастка.
 А кто? Ну, кто посимпатичней и помоложе - то есть, даю руку на отсечение  - наша новая прима, недавняя выпускница циркового училища, Лионелла Джоватти!
То есть, Ленка Свиридова - хорошая девка сама по себе, симпатичная… И на трапеции как качнется - на другой конец города за водкой слетать может, и в кровати - как все говорят - очень даже…. Но вот амбиций, амбиций….
… Лелик выключило свет и ушел.
Я разделся и нырнул под теплое, разогретое ночным ташкентским воздухом, одеяло: в комнате пахло шашлыками, баклажанами, аэровокзалом - по которому я ходил еще сегодняшним утром в Москве. Да….
Еще пахло тем московским магазином, где я покупал баранину. И тем троллейбусом, который вез меня из дома к аэровокзалу.
И еще тем кусочком московского неба, который я успел заметить, глядя на взлете самолета, в иллюминаторе..
 И зеркальными карпами, которых я видел сегодня в бассейне рыбного магазина на Петровке. Да-да, именно - сегодня утром.
И моей квартирой пахло, и метро, и мокрой листвой, прилипшей к московским тротуарам - но пахло отдаленно, как воспоминание или сон, о котором можно рассказывать только к вечеру следующего дня….
- Сон! - ухватился я за нужное слово. - Спать. Спать…
И перед тем, как выполнить свой собственный приказ, я улыбнулся и прошептал:
- В голых рощах веял холод….
Роща обняла меня, холод - влез под одеяло, ослабляя столь невыносимую ташкентскую  жару. Стало тихо, приятно, благостно и мирно - так, как наверное бывает в склепе или в  номере пятизвездочного отеля.
Веки вспыхнули последними фейерверками, и  я - провалился в сон… 

* * *
… Проснулся я утром - хотя думал, что буду спать за полдень.
Кабинет Лелика - который при  вечернем освещении казался маленьким и невзрачным, оказался большой светлой комнатой с большим окном и - о, чудо! - с дверью, выходящей на балкон. Накануне дверь была закрыта, оттого я и думал, что выход на балкон только со стороны гостиной…
Стены были увешены картинами разных мастей, школ, техник и уровня мастерства. На люстре висели чьи-то рога,  стеллажей с книгами  было много,  и не только с книгами: коллекции камней, какие-то нитки, вазы, бутылки, амфоры и прочие странные предметы виделись мне за пыльными, заляпанными  пальцами стеклами книжных полок.
Впрочем, меня таким творческим завалом было не удивить, а потому когда я  обратил внимание на  большой рабочий стол, заваленный чуть не до потолка рукописями, банками с краской, засохшими кистями - а из-под этого развала испуганно выглядывала пишущая машинка “Ундервуд” - я ощутил себя так, будто это не я временно стал частью этого кабинета, а кабинет стал моей частью еще задолго до самого моего приезда сюда.
Пьющий запоями человек, временно находящийся в завязке, это - страшная угроза для человека, который запоями не пьет, однако выпивает по поводу и без оного - была бы хоть какая-то компания и малейший для выпивки повод.  А именно таким человеком я почти всегда и являлся…
С моим приездом у непьющего, а оттого и впавшего в праведную хандру Лелика, появился - если можно так выразиться - смысл в жизни. Нельзя сказать, что этот смысл был в том, чтобы споить меня - нет, все тоньше, психологичней и красивее…
После двухчасового - то, есть весьма короткого по ташкентским меркам, завтрака - Лелик сказал, как будто ни к кому не обращаясь: “Пора и за работу…”
Кроме меня и его жены Дили, которая уже давно нигде не работала, не было никого, а потому данную фразу я принял на свой счет и, вставая со стула - ответил : “Верно…. Делу - время, потехе - час. Лелик - дай мне телефон Леши - он вроде бы меня хотел отвезти посмотреть объект!”
“Объект” , - это я сказал для важности, уж больно вошел в роль московского гостя, который же не может  уронить собственного достоинства такими вульгарными словами, как ресторан или забегаловка…
Леня с Дилей переглянулись и понимающе улыбнулись: а я сообразил, что сморозил очередную глупость… Но - какую? Вроде бы, ничего такого и не сказал…
- Старик… - сказал Лелик, медленно выходя из-за стола и беря меня под локоть. - Ты совсем не понимаешь Востока…. Не Магомет идет к горе, а гора идет к Магомету, а потому Лешина задача - найти тебя, а не твоя - так просто находится - а уж тем более, звонить самому…
Говоря о работе, я имел в виду познание нашей жизни, проникновение в глубокие и не слишком тайны восточных мудрецов и партийных руководителей, скольжение по реальности, которая то течет, то застывает…
- Я так поняла, - сказала Диля, прерывая мужа. - Что вы сейчас пойдете на Алайский базар? Тогда ты список возьми - чего купить надо, а то вот и специй не осталось почти, да и белый лук на исходе… Сейчас, я быстренько напишу…
И она стремительно, что было удивительно при ее достаточно солидном весе, удалилась в свою спальню.

А вот пока она пишет список, попробую рассказать немного о ней самой, жене моего друга - Диляре, Диле…
Еще на Самотеке, когда мы с Леликом сидели на полу и хрустели ботвой от редиски, он - будто вдруг увидев в углу комнаты героя одноименной поэмы поэта С. Есенина - Черного человека, ни с того ни с сего сказал мне:
- Старик. Никогда не женись на татарке.
Не могу сказать, что для меня данный совет был очень актуальным : как-то и  татарок, кроме шестидесятилетней дворничихи из моего двора, я особо не знал, да и женился я обычно спонтанно и все больше на русских с незначительными примесями. Однако утверждение было настолько безапелляционным, что отдавало неким мистическим опытом многих поколений.
А оттого я шепотом и спросил:
- Лелик! А - почему?
Лелик посмотрел мне в глаза и отчетливо ответил:
- Я знаю, что говорю. У меня жена- татарка…

… Если честно, в Ташкенте я ожидал увидеть татарскую жену Лелика в виде гарпии, иди громкоголосой и кровожадной родственницы Чингиз-хана, держащей в одной руке кастрюлю а в другой - короткий татарский меч. Ну, или что-то очень занудное, стервозное и нравоучительное, видом напоминающее помесь учительницы младших классов и обезглавленного Змея Горыныча.
Но Диля - и своим внешним видом, и своим поведением никак не хотела соответствовать столь романтическим, мною еще до встречи с ней нарисованным картинам.
Если Лелику было примерно 45 лет, то Диля была его на 10 лет моложе.
Говорили, что в ранней молодости она отличалась редкой красотой, играла первые роли в очень известной Театральной студии, из которой вышло потом много профессиональных актеров и режиссеров / один из бывших студийцев, часто заходивший к Диле - невысокого роста, с маленькими серьезными глазками и большой черной бородой - Володя Панов, годы спустя стал главным режиссером московского Театра на Малой Бронной… /
Однако, по утверждению самого Лелика, все - касаемо бывшей красоты и карьеры его нынешней жены - было “давно, а  потому и неправда!”.
Когда он говорил об этом, брови у него поднимались домиком, глаза принимали плаксивый оттенок и складывалось впечатление, что он смотрит в то самое далекое прошлое, пытаясь увидеть ту Дилю, которая покорила его довольно ветреное в ту пору, сердце.
Когда я познакомился с Дилей, это была женщина с луноликим лицом, впрочем - не лишенным сонного обаяния, с забывшей о стройности фигуре, спрятанной под ночной рубашкой, безразмерным халатом и какой-то неопрятной шалью, безвольно свисающей с того места, где у бывшей актрисы - по идее -  должна бы  была находиться талия… 
В этой огромной четырехкомнатной квартире - как я понял уже позже - было три абсолютно параллельных пространства: никаких там трюков с теорией Лобачевского, который хитростью мог заставить даже параллельные линии сойтись и пересечься.
В одном пространстве жил сам Лелик, в другом - двое его сыновей лет 14 и 12, в третьем - Диля.
Лелик вращался в ташкентском свете, пил запоями, иногда снимался в кино, иногда сам  снимал. Рисовал неспешно, писал какие-то заказные пьесы, сценарии для мультфильмов - отчего-то всегда кукольных, никогда для рисованных…
Дети собирали марки, вели археологические раскопки на соседнем пустыре, где - в перерывах между раскопками - играли в футбол.
Дома они были незаметны, некапризны, сами вставали утром, сами ложились спать: лишь когда приходили гости и им не удалось вовремя спрятаться, на них обращали внимание - не более, чем на пять минут, да и то с подачи Лелика, восторженно приказывавшего гостям:
- Поглядите на младшего!  Вылитый Бенвенуто Челлини! А старший? Ведь есть в нем, есть что-то от Фалеса Милетского!
 Дети, привыкшие жить невидимками, смущенно краснели под равнодушными взглядами, сами же гости, с трудом представляя о каких собственно литературно-исторических персонажах идет речь, неуверенно кивали и - на всякий случай - поддакивали:
- Да…. Ничего не скажешь… Ну, просто - вылитые…
Мир Дили состоял из ее комнаты-спальни, в которую допускались лишь лица особо приближенные к хозяйке  - из числа бывших одноклассников, однокурсников библиотечного института и, конечно, боевые друзья по насыщенной  приключениями студийной юности.
При этом, сам Лелик,  в спальню своей жены не допускался…
В этом доме было можно задавать любые вопросы - но только не о жизни его обитателей. Оставалось только догадываться.
Судя по тому, что на лице у Дили была постоянная маска из пудры, из-под которой проглядывали багровые и синие пятна, она страдала каким-то кожным заболеванием.
Тяжелый, удушливый и маслянистый запах мази, исходивший от нее, а так же - все тот же запах, но усиленный в сотни раз, доносившийся из ее комнаты, когда - при входе или выходе - на мгновение открывалась дверь, не просто подтверждал догадку, но и как бы рассказывал о многолетней и безнадежной борьбе Дили с ее болезнью.
Однажды я проходил по коридору - и дверь в ее комнату приоткрылась на мгновение: в проеме я увидел темную просторную комнату, тяжелые шторы, скрывшие окна, настольную лампу на тумбочки у обширной, с массой подушек и одеял не застеленной смятой,  кровати и - трюмо без зеркала: на месте зеркала были прикоплены фотографии какой-то молодой девушки, довольно красивой и - что бросалось в глаза - довольно самоуверенной.
Дверь шумно закрылась, и я пошел дальше, отчего-то думая о докторе Швейцере, большом борце с проказой, женских монастырях 17 века и о графической серии Ф. Гойи - “Каприччос”.
Поскольку все эти мысли никак не хотели приходить к единому гармоничному знаменателю, я спихнул их присутствие на последствия постоянного у меня в Ташкенте похмельного синдрома, и тотчас же выкинул их - одну за другой - из головы.
По всему было видно, что Лелик и Диля живут в одной квартире, однако ничего не говорило об их супружеских отношениях. Точнее - если что и говорило, то лишь об их отсутствии.
Причина - болезнь Дили? Сначала я так и считал, однако была еще одна история, на которую  тщательно намекал Лелик: но намеки его были столь туманны, что могли привести к выводам от супружеской неверности Дили - до ее службы на иностранные разведки.
А потому я решил не вдаваться в подробности чужих взаимоотношений -  тем более что поводов, побуждающих людей к семейным конфликтам намного больше, чем причин к сохранению брака в любви и согласии.

Итак, пока мы снимали тапочки и надевали ботинки, Диля успела написать свой хозяйственный список - такой же длинный и столь же аккуратно свернутый, как рулон туалетной бумаги - и мы с Леликом, открыв входную дверь, вышли в подъезд, наполненный эхом шагов и сомнительной прохладой среднеазиатской осенней тени….

Я успел сделать несколько шагов по тротуару - и тут Лелик, прыжком догнавший меня, схватил мое плечо цепкой рукой  и сказал:
- Первое, что ты должен сделать - забыть свои московские привычки.
- Какие? - несколько ошарашено от такого поворота дела, спросил я.
- Любые! - не моргнув глазом, ответил Лелик. - Можешь - все, а нет - так чем больше, тем лучше.
- Почему?
- Да потому, старик, что Восток - дело тонкое…. - привел -  уже не в первый раз за время  нашего знакомства эту, довольно заезженную поговорку, Лелик. - На Востоке нельзя плыть мимо течения - а лишь по нему, и то - не грести, а без усилия и противодействия плыть по волне….
- А ты? - укоризненно поглядел на меня. - Ну, куда ты понесся, как раненная лань, убегающая от тигра? Тут тебе не улица Горького - твой родной Пешков-стрит, где средняя скорость толпы чуть превышает мировые  результаты по бегу с препятствиями на дальние дистанции.
Тут - цивилизованная улица рядом с арыком и платанами, тут ходят неспешно, и победителями считаются те, кто двигается медленнее остальных.     
Он взял меня под руку и мы пошли с ним - нет, скорее, потащились,  еле перебирая ногами и - для пущего замедления - скребя подошвами по слегка расплавленному асфальту.
- А в какую сторону мы идем?
- Ах, старик…. Опять ты не те вопросы задаешь. У нас нет направлений - пойми, у нас есть желание, сиюминутность и отдаленная цель - которая когда-нибудь, возможно, и будет достигнута. И то - если этого захочет Аллах. Всевышний…
Я посмотрел на Лелика насторожено и, стараясь придать дрожащему голосу легкую беспечность, по-прокурорски требовательно спросил:
- А ты - верующий? Мусульманин? Может, ты еще ходишь в мечеть?

…Конечно, мои вопросы были  похожи на плакатный лозунг, типа: “А ты записался добровольцем?”
И вообще, сам я однажды, будучи в зимней Москве, с Ленькой и его приятелем-ассирийцем -  профессионалом высшего класса, чистившего обувь швейцаров из “Националя” и прочей кегебешной элиты - поехал в единственную тогда столичную мечеть….
Она стояла между новостройками, затерянная такая, огражденная косым заборчиком.
И - вся она, от заборчика, до купола, похожего  на барковские описания самого главного достоинства его лирического героя Луки/  только после положенного обрезания, конечно/ была вымазана нездоровой зеленой краской, отчего и создавалось ощущение трагической нищеты, которая хотела соблюсти видимую - столь необходимую - для малочисленных посетителей  опрятность…
 Мы приехали туда, походили, утаптывая рыхлый снег вокруг данного культового учреждения, и долго спорили - а вообще, какого хрена мы решили сюда приехать?
Ленька - тогда еще не перешедший с головой и прочими деталями своего огромного тела - в православие, кричал что он ехал к двоюродным братьям, что они ему - милы, хотя вот евреи ему ближе и до синагоги в  Хлебниковском  переулке добираться намного приятней и проще. И - опять же - там неподалеку есть отличный винный магазин.
Ассириец гортанно напомнил, что его древние боги - не чета всем остальным, что они…. Они…. Они…. Что они с остальными богами делают такое… Такое…. Такое….
При этом он и жестами, и мимикой изображал действия ассирийских богов так красноречиво, что мы с Ленькой сразу поняли - встретиться с ними то же - что отправиться на работу в бордель бисексуальной направленности.
Потом, успокоившись, оба - и Ленька, и ассириец - отчего-то вопрошающе посмотрели на меня. 
Получалось, что я как бы являлся единственным представителем правящей в России концессии - христианином, хоть и не слишком религиозным, но все же единожды посетившим Божий Храм во время Всенощной.
Правда, никто не вспоминал уже теперь, что на той Всенощной мы были все вместе, втроем, и не по высокому духовному зову, а для московской снобистской отчетности - никак нельзя было не прослушать знаменитую Всенощную Рахманинова, которую - “на бис” - каждый год шарашили  в одной церквушке, неподалеку от Третьяковки. 
- Так зачем мы приехали в мечеть? - спросили меня Ленька и ассириец, и в глазах у обоих сверкнула жажда кровной мести.
Не то, чтобы я испугался…. Нет. Но в животе тягостно забурчало и слова стали выдавливаться сами собой:
-  Мы… - затараторил я. - Мы пришли в мечеть, чтобы понять свое прошлое. Да. Христианство, которое вело в своем юношеском возрасте крестовые походы и прочие истребления неверных - наряду с верными, это я об инквизиции - было по сути таким же агрессивным, каким теперь является мусульманство.
Мы - уже взрослые - захотели вернуться в свою молодость и поглядеть - как она там, без нас?
Выпалив на едином духу и, главное, с величайшей уверенностью эту ахинею - я пристально поглядел на своих приятелей…
- Чушь… - сказал Ленька. - Может, христиане и безобразничали, однако мой первородный народ известен своим терпением и нелюбовью к насилию. Мы даже в детстве никого не убивали, а к юности так и вообще расслабились…
- Ты Библию читал?
Ленька попытался уйти от  провокационного вопроса.
- Я - иудей…. - гордо сказал он. - Не я - в Библии, а во мне - Библия!
Было ясно, что ночное его сторожение в музее им. Станиславского для Леньки даром не прошло: когда не спалось он, лежа на заповедном диване великого режиссера, читал-таки плакаты с его изречениями, висящими на стенах.
          - Да… - сказал я. - Ленька, я согласен. Но теперь и ты признайся - не читал же книги книг?
- Зато я знаю имя Бога - Яхве. А никто больше не знает! - уклонился Ленька от поставленного ему прямого вопроса.
- Так почитай Библию…. - посоветовал я. - И не говори, что иудеи никого не убивали, и у них не было жажды мщения и крови.
- Ну, и убивали…. - легко согласился Ленька. - А как еще противостоять мировому антисемитизму?
Но видно было, что говорит он уже просто так, от нежелания признаться в собственной некомпетентности.
Но тут встрял ассириец.
- Наши боги… - закричал он, манипулируя голосом, как известные сирены в неизвестных морях. - Наши боги такие добрые, хорошие. Всем в юности ботинки чистили, гуталина не жалели - даже во вред себе. И лишь потом - после многих тягот и лишений - они себе кабинки покупали, и сидели в них уже как цивилизованные люди : бархотка в одной руке, щетка с гуталином - в другой….  И ты хочешь сказать, что они - были одно время агрессивны?
- Нет! - сразу отрекся от столь крамольной версии я, лишь только взглянул в налившиеся кровью глаза ассирийца.  - Кто об этом сказал? Именно, что - они добивались всего своим трудом. И в это время были тихи, уступчивы и даже раболепны. Ну, а потом? Не ты ли сам показывал, что они со всеми другими богами делали. А?
А если такое непотребство  делали с богами - то мы можем представить, что они делать могли и с такими как мы, со смертными….
Ассириец сверкнул зубами, закатил глаза - и заплакал…
- Сволочи они все… Сволочи… Отдай, говорят, пятьдесят процент - иначе будку твою другому отдадим. Какому другому? Разве не я на нее заработал, разве не я свою карьеру сам прошел? Пятьдесят процент…. А у меня семья. Чем я свой семья кормить буду?
- Ну? - полюбопытствовал я. - Чем?
- Тьфу! - сплюнул в гневе ассириец. - Чем? Они говорят - у тебя жена русский. Отправь его на панель - и нам пятьдесят процент плати. Все сыты будем, все гуталин на ночь свежий нюхать будем, всем будет хорошо….
- Гады… - тяжело задышав, сказал Ленька, ненавидевший мировую несправедливость и частные ее проявления.
- Неа…. - ответил ассириец, и темные губы его сложились в умильную улыбку.
- Он… - указал он на меня - Правильно говорит. Агрессивный они. Не гад - а очень агрессивный. Это же понять надо! Их на шило ставить пора!
- Так! - прервал я, становящуюся довольно опасной, речь. - Если вы все со мной согласны - тогда пойдем отсюда, чего время терять? Да и холодно как-то…
- Начинает холодать - не пора ли нам поддать? - немедленно выпалил, пережеванный всего за несколько лет московской загульной жизнью, ассириец.
- Точно. Пора, - согласился Ленька. - Все правильно. Едем в синагогу.
- А до Елоховской - нам ближе….- сказал я, хоть раз в жизни решив напомнить и о своей - пусть весьма эфемерной - но все же религиозной причастности. 
- Нет… - вдруг сказал ассириец, вытаращив голубые белки глаз. - Нам синагога нужен.
- “Молодое поколение - выбирает водку, новые верующие ассирийцы - выбирают - синагогу!” - пронеслось в моем мозгу.
- Но почему именно Синагога?
- А потому! - нравоучительно поднял темный палец ассириец. - Потому что я оба район знаю. У Елоховки разве магазин? Нет… А вот у Синагоги - это магазин: сразу видно, что в нем никто не покупает - еврейский человек - непьющий человек…
Ленька покраснел, потупился а потом хриплым басом отдал команду:
- Пошли к трамваю! Едем к Синагоге - что верно, то и верно - магазин там отличный. А что до непьющих евреев! ,- он грозно глянул на меня с ассирийцем.  - Вы просто Библии не читали, что написана в каждом иудейском сердце. А там - написано: “ Пей - и Бога разумей!”
Это из Талмуда, да…. И все верно написано. Чем больше пьешь - тем больше разумеешь.
- Да… - хором выдохнули мы с ассирийцем. - Если бы не нужно было бы ничего обрезать - тотчас бы перешли в иудаизм : уж больно религия правильная…

 … Я задумался, вспоминая, а потому и не сразу понял ответ Лелика.
- Да при чем здесь ислам? Верующий я или не верующий? На востоке Аллах - это не мусульманский знак, не религиозная концепция… 
Ты не понимаешь жары… Аллах…. Это слово - когда по жаре перетекает песок, или змея ползет, рассыпая песчинки вокруг себя… Или это солнце, которое поджаривает саксаул, в котором спряталась черепаха. Почувствуй  - это же кипение, взрыв капель упавших на песок. Пар из чайника… Аллах… Алла….
- А…. Так это не бог?
- Для верующих - Бог… Конечно. НО чему верят верующие? Юру - помнишь?
- Какого? - сразу не понял я.
- Да того, что про цирк снимает….
- Конечно….
- Так вот. Он - мусульманин , по твоему?
- Нет, конечно… Он - масульманин? Смешно….
- А ведь и его очаровал наш восточный Аллах!
- Как? он перекинулся в чуждую веру?
- Нет! Он пришел к вере своей…
- Что это значит?
- А то и значит… Придя в цирк, что он ощутил? Восторг перед свободными телами, издевку над законами тяготения - он увидел часть мира таким, каким он был всегда: в поте и аплодисментах.
Что такое цирк? Парад - алле. Алее … Алле….
Под куполом эквилибристка идет по канату, маша веером. Он ли ее удержит на канате? Эти самые хлипкие страусиные перья - разве могут удержать на высоте хоть десять грамм человеческой плоти?
- А я слышал, что душа весит девять грамм…
- Конечно… - улыбнулся Лелик. - Оттого я и говорю о десяти граммах - девять грамм души и один - плоти.
- Один?
- Болдин. А ее и нет больше одного грамма - все остальное - преувеличения и представления о ней. 
- Неважно….Неважно мне соотношения тела и души - тем более, в граммах.  - уже торопясь приблизиться к сокровенному, начал наседать на него я. - Но ты мне скажи -  при чем тут Юра?
- Алле… - сказал Лелик, - и в глазах его появились слезы. - Алле…  Это не просто цирк - это амфитеатр. Это гладиаторская арена, где ты сражаешься насмерть против самого себя…  С самим собой. Сам с собой сражаешься и - хрипло кричишь: “Алле!”
- Да… - согласился я, увидев перед собой величественную картину великого, последнего,  захватывающего боя….
- Ты кричишь :” Алле!” - и идешь на смерть, ни о чем не жалея. Это восторг твоей души - умирать на людях, которые видят твое мужество и, - замирая от страха и желания твоей крови - выдыхают, как один - видя сегменты твоего рассеченного соска - “Ах!”
- Да... - согласился я.
Жаркое солнце уже не было жарким - изнутри поднимался холодный озноб понимания и видения, который начал разрывать мое тело на части….
- Постоим… - сказал я Лелику, прижимаясь к оцинкованной водосточной трубе, которая была горячее сковородки, и жгла мое плечо до самой кости. -Постоим?
- Да… - легко согласился Лелик. - На Востоке лучше стоять, чем идти. Ибо идти - это противостоять вечному знанию…
- Извини… - сказал я Лелику. - Ты начал про Юру. Договори до конца…
- Да при чем тут Юра? - почти беззвучно удивился Лелик -  Цирк. Битва. Страх и отчаянье…  Алле .. ! Алле! - Ах!...  Я лечу в смерть - а вы боитесь? Я - умру, не вы. Но кто из нас труслив?
Алле! Ах…
- Аллах… - машинально вычленил я. - Аллах… Да… Это слово… Только - слово. Не божества - а явления. Понятия. Образа жизни. Воспари - и всегда найдутся благодарные зрители … Я так понял?
- Хм… - усмехнулся Лелик.
- Он изобразил Икара - его руки превратились в крылья, которые трепетали в предчувствии боли… 
Икар, теряя высоту, горел крыльями.
Он падал…
Загоревшийся от крыльев - он являлся факелом, кричащим от невероятного  страдания…
Вот они - спасительные волны… Они погасят огонь… Они спасут… Они избавят от мучения…
… Икар ? Нет… От него не осталось уже ничего - это был прах, мстительной рукой Зевса брошенной в Эгейское море…
Но прах успел прошелестеть : Алле….
И волны, вбирая его в свои мокрые чувственные губы чмокнули : “Ах”…
И - вдруг, все : и волны, и прах Икара смешалось, сжалось в маленький комок - и взлетело вверх необыкновенно-красивой бабочкой, которая села сначала на лоб Лелика, а потом - перелетела на мой лоб…
- Я не мусульманин… - сказал мне Лелик. - Ты теперь понимаешь истинную суть Аллаха? 
И бабочка поднялась с моего лба и полетела неведомо куда. 
 - Понимаю… - ответил я, отрываясь, от прожегшей меня насквозь, водопроводной трубы. - Чего же тут непонятного?
До Алайского базара можно было доехать на трамвае, пройти пешком, срезая путь проходными дворами или просто идти,  не думая о конечной цели - идти себе, и все… Лелик, как я быстро понял, был приверженцем третьего варианта.
Мы зашли в чайхану, которая находилась на берегу арыка… То, что это арык а не река, можно было понять по ровным, геометрически правильным  берегам. Мы уселись под плакучей ивой, или еще каким-то деревом - но точно, плакучим, и Лелик заказал для меня стакан портвейна…
 Я отхлебывал густой, пахучий портвейн, а Лелик, сидевший напротив,  смотрел на меня с умилением и трепетом - как мать, кормящая блудного сына сытным обедом… 
- Не торопись, - умоляюще говорил мне Лелик, пристально глядя на убывающую в стакане жидкость.
- Ты смакуй… Жара, портвейн, тень плакучего дерева - это все составляющие данного мгновения, которое вполне может претендовать на вечность…
Хаотично двигаясь в горячем воздухе Ташкента, мы вышли через несколько часов к трамвайной остановке…
- Поедем на трамвае… - скомандовал Лелик. И я понял, что если сейчас не воспользоваться трамваем, вместо Алайского базара мы можем оказаться где-нибудь в Самарканде или Бухаре - ведь наша прогулка давно уже перешла в странствие…
Итак, после бесконечных остановок, мы вышли где-то - стекли вместе с толпой из трамвая - и все та же толпа понесла нас к огромным воротам…
- Алайский базар… - объяснил мне Лелик. - Мы на месте…

… Что меня поразило более всего - изломанность пространства и непонятность географии базара. Там были огромные площади, узкие улочки. Подъемы, спуски… Глинобитные домики и просторные павильоны, лестницы, сперва поднимающиеся, а потом стремительно спускающиеся вниз.  И - запахи, цвета, гул голосов, жужжанье мух, звон монет, скрип весов… Все это оглушало новичка, но придавало сил и вдохновения завсегдатаев…
- У меня же недалеко от дома тоже базар есть. Но я там не бываю… - сказал Лелик, ведя меня только ему известными путями. - Туда ведь зачем народ ходит? За покупками…
Лицо Лелика приняло брезгливое выражение.
- А… - делая вид, что что-то понял, промычал я и стал озираться по сторонам.
- То есть, на Алайском базаре ничего не покупают?
- Покупают…. Но - приходят сюда - не за этим. Покупки - это второе по значению, третье, десятое…
- А - первое что?
- Атмосфера… - ответил Лелик. - Атмосфера безвременья…
Я не просто услышал его слова - я их ощутил и тут же понял, насколько Лелик прав.
Да, Алайский базар являлся совершенно отдельным местом в мироздании. В нем, среди груд зелени, овощей и фруктов, мясных туш и прочего восточного изобилия виделись картины Древнего Рима, Вавилона, Египта…
При быстром повороте головы можно было заметить, как - смазанные движением, будто лошадки на карусели - прилавки становятся меняльными лавками у храма Соломона, павильоны - дворцами давно уже угасшей цивилизации ацтеков, а площади заполнены не праздношатающимися ташкентцами и гостями узбекской столицы, а - представителями всех народностей, бывших когда-либо на земле…
Тут взгляд мой упал на огромную гору из дынь - тяжелых, полупрозрачных на солнце, в мраморных прожилках - и эта гора показалась мне Вавилонской башней, неподвластной ни времени, ни разрушению. Или она не показалась - а такой и была на самом деле?
- Взгляни на небо… - услышал я голос Лелика.
Последовав его совету, я увидел сначала пыльное, с подпалинами от жаркого солнца, небо… По нему, как тени песчаных бурь, застывшими облаками неслись алчные конники Тимура  наперерез сумрачным всадникам Апокалипсиса… 
- Да…. - выдавил я из себя после недолгого молчания…. - Теперь я понимаю, почему мы пришли именно на Алайский базар…
А Лелик меня все вел куда-то, вел. Мы пересекали эпохи и страны, карнавалы и жертвоприношения…
- Молодое вино… - сказал Лелик, подводя меня к бочке на колесах - именно из таких в Москве продавали пиво и квас. - Молодое вино в это время года очень полезно для пищеварения…
Я уже мог убедиться, что для Лелика любой спиртной напиток был изначально полезен для многих жизненно-важных функций, но - обязательно - еще и для пищеварения…
Оставалось непонятным для меня одно - отчего, влив в себя некоторое количество столь угодных для пищеварения жидкостей, меня начинало тошнить, мутить, а желудок напоминал вулкан, которому лишь представления о приличиях не давали извергнуть свою лаву на окружающих…
Вино подавали в стаканах и пол-литровых кружках. Ясно, что для меня Лелик мелочиться не стал - купил сразу большую кружку, заботливо заметив, что это так, для начала - вина много и добавка мне гарантирована…
Вино было холодным, легким, чуть горьковатым.
Мы стояли рядом с бочкой, у колченогого стола застеленного несвежими газетами. На столе стояли пустые стаканы и кружки наших с Леликом предшественников, которые уже выпили свое и теперь отважно покинули столь тихое место, чтобы отважно раствориться в дебрях Алайского базара. 
Лелик как фокусник приподнял одну из газет и под ней я увидел царапанный и гнутый аллюминевый поднос, на котором лежали зеленые слезливые ломтики зеленой репки, пересыпанные крупной серой солью.
- Лучше закуски для вина - нет… - сказал Лелик, сглатывая слюну. - Ты пей, пей - а то вино станет теплым…
Я послушался его и стал пить, заедая горьковатое вино горьковато-соленой, тающей во рту редькой.
После трех кружек жизнь показалась мне необыкновенно приятной, солнце - не таким уж жарким, пирамидальные тополя, окружающие по периметру Алайский базар - воинами-великанами, охраняющими меня от превратностей судьбы, а Лелик - самым милом человеком из тех, кого я встречал в своей довольно беспорядочной жизни.
И тут мое внимание привлекла редька на подносе…. До этого я ее просто ел - не глядя, засовывал в рот и хрумал ей, как заправский кролик. Но тут вдруг взгляд, случайно брошенный на нее, полностью изменил ход моих, стройных в общем-то еще до того момента, мыслей.
Куда делась редька? Я попал в величайшую скульптурную мастерскую, где бок о бок трудились Микеланджело, Бетто Барди, по прозвищу Донателло, Дезидерио да Сеттиньяно, Джан-Лоренцо Бернини и многие - сотни и сотни других  гениев, неизвестных мне по именам, но достойные всяческого восхищения.
Я видел не просто скульптуры - я наблюдал за рождением, когда мастера, обводя резцом контуры на мраморе, чуть зеленоватом от отраженных в нем  морских волн Средиземного моря, легкими движениями начинали священнодействовать, воплощая в действительность старинный миф о Пигмаллионе…
Плавность и спокойствие их жестов контрастировала с невероятными превращениями  скульптур, которые прямо на моих глазах создавались, оживали и вступали в чудесный танец вечной гармонии, любви и страсти…
Да, они уже летели в сверкающем небе, звезды липли бриллиантами их совершенным, чуть влажным от утренней росы тела…
- Тебе плохо не станет? - услышал я издалека участливый голос Лелика. - А то столько редьки на голодный желудок…. 
Я очнулся - не совсем, но немного - и  постарался осознать, кто я и что происходит со мной… Мысль ходила скачками, будто маленький спортивный планер, проваливаясь в воздушные ямы.
- Дезидерио да Сеттиньяно… - заворочал я языком, который распух во рту и стал похож на удава,  переваривающего антилопу. - Дезидерио…
Антилопа забилась в животе удава, он задергался - рот мой свело в бессмысленной улыбке и я захохотал как безумный…
- Да… - сказал недовольно Лелик. - Ясно, что в вино анашу для крепости добавляют, но ведь и совесть надо иметь! Что же, у самого вина градусов вовсе нету?
Ноги мои не шли -  как я их не уговаривал, они ни приказам, ни просьбам не подчинялись: превратившиеся теперь в мокрую вату, высушенную на солнце, они презрительно относились ко всем мышечным сокращениям и медленно каменели, с равнодушием думая о вечном движении, которое якобы является сущностью жизни. 
О времени у меня тоже не осталось никаких представлений: мелочи повседневности привлекали мое сосредоточенное внимание - при ближайшем рассмотрении оказывалось, что в мелочах таились целые миры и бездны, которые сами - в свою очередь - состояли из бесконечно-многогранных мелочей…
Потом меня обуяло дикое чувство голода и Лелик с гордостью купил мне какой-то пирожок.
- Это - самса! - сказал он, будто объявил о языке мифического Единорога, специально зажаренном для меня…
Самса была горячая, сало сочилось внутри, как в котлете по-киевски. но надо сказать честно, что сытность ее просто поражала…
Голова моя прояснилась, ноги - подчинившись жестокой необходимости борьбы с мировым тяготением, пошли - но после самсы меня тотчас же обуяла жажда… О чем я и сказал Лелику, явно намекая на то, что вино с редькой было не таким уж и плохим…
- Плохим… - отрезал Лелик. - Столько положили анаши, что ты как обкуренный был. Да и нельзя тебе теперь вина…
- Почему? - удивился я.
- Самса сделана на курдючном сале… Пить после сала холодное - это устроить себе заворот кишок.
Мои кишки испугались и сжались от нехороших предчувствий.
- А что же теперь делать?
- Пить горячий зеленый чай…
И он подвел меня к огромному чану с кипящей жидкостью, откуда толстый неопрятный узбек с бородой, состоящей из некоторых волосинок, половником разливал по пиалам свой - столь необходимый для поедателей самсы - напиток…
Мы сидели на корточках, привалившись спинами к глиняной стене одного из павильонов - и пили, прихлебывая, густое варево без сахара и намека на чаинки.
- Курдючное сало, которое застыло в тебе, сейчас будет растоплено чаем, и уже через 2 часа ты сможешь пить и вино, и водку, и коньяк…
- Это хорошо, Лелик, что ты - старожил и все знаешь. А ты представь, вот был бы я здесь один, поел бы это чертовой самсы, выпил вина - и окочурился… А? Ведь возможно такое?
- Все возможно… - кивнул Лелик, и в глазах его мелькнула загадочная улыбка… - Не забывай, что я тебе сказал: “Восток - коварен…”

… Через несколько дней появился Леша. Вид у него был измученный, говорил он односложно и отчего-то очень жалобно.
- Мы… - сказал он, - Сейчас… Поедем… На объект… Срочно… Там рабочие ждут….  
 - Тебе нужно выпить рюмку коньяка и расслабиться хоть на 5 минут… - сказал Лелик, уже доставая из шкафа  початую бутылку…
- Так если - срочно… - вмешался я. - Может, тогда потом лучше?
Леша неодобрительно посмотрел на меня, потом - благодарно - на Лелика и осел на стул так, будто его подкосили сложности последних лет.
- Наливай… - сказал он. - Пять минут все равно ничего не решают…

… Выехали мы часа через два - да и то, после моих многочисленных просьб: мне уже было интересно начать авантюрную игру в московского авторитетного художника, решившего осчастливить узбекскую землю. А - точнее - ресторан “Узбекзолота” - своими настенными шедеврами…
От коньяка Леша порозовел, развеселился и его, если так можно выразиться, разобрал словесный понос.
- Вообще, это - моя машина… -  трещал он, не замолкая.  - Моя… Хотя, если вдуматься, и не очень моя. А все почему? А все потому, что эту машину купил - я, и езжу - я, но зарплату получаю как водитель казенной машины, принадлежащей “Узбекзолоту”. Три года проездил так - отдал эту машину, купил новые “Жигули” - и опять води, опять зарабатывай. А как зарабатываю? От выработки! Хотя - сколько я проехал, это никого не волнует, главное чтобы золота много было. А я разве золото добываю?
- Нет… - понятливо ответил я, глядя на его ладони, лежащие на руле - хоть и не барского, но холуйского холеного вида.
- Вот… - обрадовался своей сладкой доле, Леша. - Я ничего не добываю. На своей машине езжу, а получаю в месяц - 250, да еще и в конце года, по выработке - тысяч восемь-десять. А?
Он подмигнул мне и чуть не сбил велосипедиста с тележкой: тот, а не Леша, в последний момент вывернул руль, въехал в лужу океанских размеров и застыл там, очумело крутя головой, как напуганный коршуном воробей.
Лешу эта, чудом не случившаяся авария, не только не смутила, но развеселила и дала пищу для воспоминаний.
- В том году я одного сбил…. Не на смерть, конечно - так, ему повезло - отделался несколькими переломами. Другого бы и посадить могли - но не меня же: т. Кохаров позвонил куда надо, и все за минуту уладил…
-И тебе ничего не было? Даже выговора не дал?
- Нет… - лучезарно улыбнулся Леша. - Не дал выговора - а вот по морде  пару раз дал… Чуть зуб не выбил…
И он сделал гримасу, указывая на зуб, который в минуту праведного гнева чуть не выбил сам т. Кохаров.
- Он у нас такой… - восторженно продолжил Леша. - Бывший боксер и настоящий начальник - своих людей никогда в обиду не даст… А я - его человек. И ты теперь - тоже….
И он подмигнул мне, будто мы с ним состояли в одном тайном ордене и чуть ли ни с детства являлись братьями по крови и духу.
Наверное, меня должны были посетить панические мысли … Да они и посетили бы меня - просто на них не оказалось времени: Леша резко нажал на тормоз, я стукнулся плечом о дверь и услышал его радостный, уже начавший меня раздражать, голос:
- Приехали!
Ресторан свой “Узбекзолото” построило с размахом, но без фантазии: единственно, на что хватило у архитектора творческого полета - над входом в здание установить бетонный козырек с какими-то крюками снизу.
Зная покладистый  характер т. Кохарова, сразу думалось о том,  что к крюками скоро привяжут  веревки, на которых будут периодически  вешать тех или иных прогульщиков, растратчиков и прочих не оправдавших начальственных надежд бывших передовиков производства.
Само здание было прямоугольной формы, с плоской крышей - и если бы не модерновый козырек для казней, вполне напоминала грязный кирпич в сильно увеличенном масштабе.   
Выйдя из машины, я быстро понял почему Леша так резко дал по тормозам - не остановись он вовремя, его машина по капот бы увязла в благодатной, рыжей ташкентской глине и ее  пришлось бы доставать оттуда по частям.
Мы - как цапли по раскаленной сковородке - допрыгали до самого здания и поднялись на несколько ступеней главного хода.
А - потом  почему-то - вместе и сразу задрали головы и посмотрели на крюки: от них веяло фундаментальностью и непреложностью  древнейшего уголовного кодекса Хаммапурапи, написанного знатоками казней и пыток еще в 18 веке до нашей эры.
- Сейчас рабочих  позову, - сказал Леша и ринулся к входной двери: не стеклянной, как было задумано, а деревянной, временной…
Дверь приняла удар торопливого тела - даже не скрипнула: скрипнул Леша, ударившись животом об амбарный замок.
И скрипнул - надо сказать - он очень необычно: согнулся, скорчился, потер живот и пропищал: “Ё-моёёёёёёёёё…”
 Обежав пару раз так называемый объект и еще раз 10 поколотив ногами в дверь, Леша - наконец - пришел к весьма логичному, хотя и запоздалому  выводу.
- Нет здесь рабочих! - сказал он и сплюнул на грязную лестницу… - Ни одной сволочи здесь нет…
Я бы мог возразить, что это не так. и здесь есть два человека, один из которых - явно сволочь, потому что по его вине мы задержались на два часа. Но ничего такого я говорить не стал, блюдя субординацию со своим хоть и невысоким, но - начальством….
- Поехали обратно, к Лелику… - решил Леша. - А уже там все и обмозгуем… 

Мозговали мы долго, и с каждой рюмкой коньяка - это надо отметить особо - мозговалось нам все лучше и правильней…
Лелик в  беседу не лез - только разливал, когда видел что наши рюмки опустели….
На третьей бутылке мы с Лешей пришли к конценсосу и нашли правильный выход.
- Стена - она и есть стена… - сказал Леша, важно поднимая палец.
Видимо, он его поднял слишком резко и внезапно, отчего сильно испугался, икнул - и продолжил:
- Стена - это  площадь. Квадратные метры. А - точнее, соотношение высоты и ширины….
- Верно, - подтвердил я. - НО важно знать высоту и ширину. Чтобы делать эскиз росписи. Может, твоя стена сто метро в длину и метр в высоту? Или - сто метров в высоту и один метр в длину. Ведь тогда и рисунки должны быть разные: одна - вытянутая, а другая…. Другая…
- Втянутая , - пришел мне на помощь Леша и утробно хмыкнул. - Все верно! Но ведь ты сам видел, сам - что стена совсем не такая. Она - прямоугольная…
- Да… - согласился я. - Но как определить ее пропорции? Мне ж эскиз делать надо…. Мне размеры точные нужны…
- Художник! -  посуровел Леша. - Это - творец!
Он дернул уже поднятым пальцем, испугался и икнул . Но - речи не прервал:
- А творец - это кто?
- Т. Кохаров? - догадался я.
- Даже не он! - храбро ответил Леша. - Творец - это Бог! Бог, который создал все - от мироздания до нас….
Говоря про “нас” Леша как-то нехорошо скривился - было такое впечатление. что он сейчас наплюет под стол.
- Бог, понимаешь, не делал никаких эскизов - он творил. Не склочничал по поводу размеров и прочей ерунды - он делал свое дело грамотно и профессионально….
Тут Леша не на шутку задумался - у него  остекленели глаза и  щеки обвисли как у английского бульдога.
- Ну, не всегда грамотно…. - поправился он. - И не очень профессионально… Но - он же делал свою работу и не просил рабочих обмерить стены ресторана, которые ему предстояло расписать.
- Согласен… - сказал я. - Но он сам создавал здание ресторана, а потом уже  сам его и расписывал.
- Не спорю. Но разве он снимал какие-то там пошлые размеры с этого здания? Да, никогда! Он расписывал, да еще и стихи писал при этом: “Не спи, на спи художник…. Ты - чего-то там - заложник…. У времени в плену. ”
- Это Пастернак написал, - вдруг встрял в беседу Лелик.
- Неа… - отмахнулся Леша. - Бог - написал, Пастернак - повторил. Хотя это и не очень важно. Я вел к тому, что неважны размеры прямоугольной стены - главное, что она - прямоугольная. И настоящий творец, художник - он все равно сделает эскиз, даже без размеров. А потом - если что - ну, ужмет где, или вытянет … Он же - как бог!
Подобная аналогия возбудила во мне самые нехорошие честолюбиво-эгоистические инстинкты и я сказал:
- Ладно. Плевать на размеры - сделаю эскиз. Что я, действительно, бездарнее Бога? А?

… Надо сказать, что Лелик не только пил запоями, но и работал тоже… Причем, когда у него были рабочие запои, понять было трудно - во время пьяных загулов работать он не мог, а в перерывах между ними он впадал в депрессию, что тоже рабочему энтузиазму не способствовало.
Впрочем, меня все это не касалось - главное, что Лелик. на время утративший интерес ко всему, а в частности и к живописи, дал мне новые холсты, краски, и прекрасные кисти, купленные им - как членом Союза Художников - в магазине Худфонда.
Поставил я холст на мольберт, взял карандаш - и только тут понял, что не имею ни малейшего понятия о том, что я буду рисовать. Получалось так, что никто - ни таинственный т. Кохаров Леше, ни Леша мне - никто не сказал, а что собственно должно быть изображено на фасаде ресторана.
Предоставление такой творческой свободы говорило либо о том, что меня и действительно произвели в прижизненные классики, либо - т. Кохарову абсолютно безразлично, что там будет намалевано и как.
Просидев так перед холстом часа два, я положил карандаш, оглядел девственную белизну - без единого штриха или пятнышка - холста и пошел к Лелику на кухню: отдыхать от трудов праведных…

Пока я витал в творческих эмпиреях, а - попросту говоря,  бездельничал с умным видом - у Лелика образовался гость: довольно спортивный мужчина с густой рыжей бородой, елейным голосом и суетливыми глазами.
При моем появлении гость поспешно вскочил со стула, вытянулся - чуть ли не во фрунт - и пропищал голосом, сорвавшимся от волнения:
- Очень рад. Очень. Я тоже в некотором роде художник и хотел бы пригласить вас с Леонардом к себе в мастерскую. Умоляю вас - не отказывайтесь…
Отказываться я и не думал - а начал соображать, с каким еще Леонардом он меня приглашает к себе.
Видимо, Лелик увидел мое недоумение, а потому и не без улыбки заметил:
- Ты не волнуйся, Леонард - это я…Только - уважительно… 
- А меня зовут Тарзан… - робко сказал мужчина. - Да, знаете ли… Ну, что ж теперь делать? Родители так назвали…
Поехали мы, конечно, на такси - и, если бы Тарзан постоянно не суетился, не угодничал и не извинялся - правда, неясно за что -  он мог бы сойти за довольно приятного и милого человека. Каким он, возможно, и был в действительности…
Место, в которое мы попали, заслуживает отдельного описания…. Судя по всему, когда-то это был студенческий городок, или что-то в этом роде…
- Городок при Медицинском институте…. - как бы прочитав мои мысли, сказал Тарзан... - Тут в некоторых корпусах еще иногда студенты бывают. Правда, я сам не видел - но люди говорят….
В присутствие - даже очень редкое - здесь студентов можно было поверить лишь в том случае, если данные особи были приведениями и не боялись ничего в нашем материальном мире.
Нет, здания были не слишком ветхие, не развалины - но таким холодом обреченности веяло от них, таким страхом наполнялось сердце при их виде, что лично я - как собака, услышавшая ультразвуковой сигнал -  внутренне застонал, заскулил, заплакал  и захотел бежать, куда глаза глядят - лишь бы найтись как можно дальше от этого гиблого места….
Впрочем, нельзя сказать, что место - с виду - было таким уж гиблым: клумбы с блеклыми цветами, довольно чистые - по Ташкентским меркам - асфальтовые дорожки…
Я взял себя в руки, быстро списав свою истеричность на последствие от препровождения мной предыдущих дней, которые - если перефразировать одну хрестоматийную фразу, можно было охарактеризовать, как “ни дня без пьянки”.
Итак, в городке были большие корпуса - видимо, в них и были ранее аудитории, и корпуса поменьше, построенные в духе раннего сталинского ампира - “вампира” - как называл этот стиль кто-то из моих московских приятелей-архитекторов.
- Тут раньше были общежития и квартиры преподавателей…- гордый  своей экскурсоводческой миссией продолжал Тарзан, выводя нас на аллею, с двух сторон сжатую безличными одинаковыми двухэтажными домами-бараками.
- А вот мы уже и пришли… - неожиданно остановился Тарзан перед одним из домов-близнецов и, не без труда открыв довольно перекошенную входную дверь, учтивым жестом пропуская  перед собой…
В подъезде явственно пахло кошачьей мочой, гнилыми помидорами и пережаренным луком. Но - что приятно - в нем было очень тихо и влажно, как в склепе… Правда, было так же  как в склепе, темно…
- Лампочка в том году перегорела, а на новую жильцы деньги собирать не хотят… - извиняющимся тоном объяснил  Тарзан. - Я бы купил, конечно - но что мне, больше всех надо? А вы по стене идите, по стене - а перил не трогайте от греха: из них гвозди и кнопки торчат. Да… Вот так у нас, на периферии народ и развлекается….   
Хорошо, что дом состоял всего из трех этажей, а еще лучше - что у Тарзан жил на втором: муки нашего слепого передвижения продолжались недолго…
В квартире - несмотря на знакомую ему, вроде бы давно, обстановку, Тарзан совсем сник, стал говорить шепотом и жалко улыбаться….
- Сюда, пожалуйста… Проходите. Это - моя мастерская….
- Опять алкашей привел? - раздался откуда-то капризный и, словно наполненный прогорклым подсолнечным маслом, едкий женский голос.
- Нет, Светик…. - отозвался Тарзан, мигая глазами так, будто он получил увесистую затрещину. - Нет, лапочка. Это знаменитый Леонард и большой художник из Москвы. Они на картины мои поглядеть приехали.
- А что? Тебе свои, местные алкаши  надоели - что ты уже московских приглашаешь?
Несмотря на несколько преждевременные обвинения в мой адрес, я не мог не признать, что мегера, откликающаяся на позывные “Светик” и “Лапочка”, является человеком редкой для нашего времени  проницательности.  
- Лапочка…. - молитвенно выдавил из себя Тарзан. - Это такая для меня честь. И ты не волнуйся - мы будем вести себя тихо…
Мастерская - а, на деле, не очень большая комната с  давно начатым, но так и незаконченным  ремонтом, выглядела достаточно аскетично - если не сказать, сиротливо…
Раскладушка, стоявшая у окна,  застеленная кое-как, если и не кричала, то тихонько сплетничала о частых одиноких ночах, которые проводил на ней подкаблучник-Тарзан…
Картины мы посмотрели - да, куда ж было деваться?
          В них была видна выучка выпускника Казанского художественного училища, которому за годы учебы так надавали по мозгам и по рукам, что даже такие милые  улочки старого Ташкента или чайханы у арыков он мог видеть и запечатлевать на холстах  только в духе соцреализма - то есть, в грязных, безрадостных тонах, с кое-где тщательно намалеванными желтыми пятнами, довольно грубо претендовавшими на передачу солнечного света…
- Хорошо… - дружно и хором солгали мы с Леликом. - Настоящие выставочные работы…
- На Всесоюзную выставку тоже пошли бы… - улыбаясь собственному тонкому юмору, заметил я….
- Да и на Всемирную…. - подыграл мне Лелик.
- Вы так и в самом деле думаете? - обрадовался Тарзан. -  Да?
- Да…. - после недолгой паузы ответили мы, старательно избегая глазами молящего взгляда художника-реалиста.
- Это…. - Тарзан чуть не заплакал от счастья…. - Это такая честь для меня….
Тут даже таким отъявленным циникам, как я и Лелик, стало чуточку стыдно…
- Да, ладно… - промямлил я. - Мы ж от чистого сердца, никакой лести и хитрости….
- Это мне и ценно… - всхлипнул Тарзан.
Мы с Леликом переминались с ноги на ногу, не зная что можно еще  добавить к уже сказанному нами…
Но Тарзан оказался парнем понимающим и бойким - откуда-то из-за подрамников он достал початую бутылку водки и граненый стакан: настолько захватанный пальцами, что о его граненности теперь приходилось только догадываться.
- Извините, что закуски нет… - сказал он. - Вся закуска в холодильнике, а на кухне жена сидит…. Сами понимаете…
Мы с Леликом, не сговариваясь, глянули на сиротскую раскладушку, и кивнули. Конечно же, мы все прекрасно понимали….
Не успели мы с Тарзаном выпить по первой, как из коридора донесся яростной вопль его благоверной:
- Ну, что? Посмотрели твою мазню? И ладно. А водку можно пить и в подъезде! Понял? Так что уводи своих алкашей, пока я не вмешалась!
Две мысли одновременно промелькнули в моей голове. Первая - о всеведении  жены Тарзана, и вторая - о том, что пора сматываться: обычно всеведущие невидимые боги на расправу коротки и жестоки…
-  Мы уже уходим, лапочка… - заблеял как жертвенный баран Тарзан…
- Да! - сами не ожидая от себя подобного раболепства, заблеяли ему следом и мы с Леликом.
Чуть ни на цыпочках, мы крались за Тарзаном, повторяя каждый его шаг и жест - сначала вышли из комнаты. Потом понеслись к входной двери…
- Ну, ты нас проводи до остановки какого-нибудь вида транспорта… - попросил уже на лестнице Лелик. - А там уж мы сами доберемся….
- Нет… И не просите…. - улыбнулся совсем для него непривычной - не затравленной - улыбкой Тарзан…. - Я же обо всем заранее  договорился, к вашей встрече все готово - только не уезжайте….
Выйдя из дома и пропетляв несколько минут между похожими, как братья-близнецы бараками, мы зашли в один из них…
Надо сказать, что столь банальное сравнение, как братья-близнецы - в данном случае оказалось полностью оправданным и точным: подъезд ничем - ни запахами, ни темнотой - не отличался от подъезда, в котором жил сам Тарзан.
Мы поднялись - теперь уже на третий этаж и Тарзан толкнул плечом незапертую дверь… Табачный дым вырвался из нее, будто всю жизнь только и ожидал такой оказии - и уплыл серыми, удушливыми волнами к невидимому потолку…    
Мы вошли…
Из дыма к нам навстречу вышел не кто-то, а сам великий святой императорского двора в крови почившей династии Романовых - Распутин. Я схватился за сердце - не потому, что оно заболело, а потому, что хотел проверить - бьется оно еще или нет… Оно - билось: следовательно, ни о каких посмертных коллизиях речи не шло…
Распутин приблизился к нам почти вплотную. Его черная шелковая косоворотка отливала кровавыми огнями - наверное, от зажженной сигареты, которую он держал в длинных, но достаточно сильных пальцах…
- Камиль… - представился он сочным басом. - А мы вас тут с Алишкой уже заждались….
Имя Алишка подействовало на нас с Леликом довольно сильно - мы вздрогнули.
- Это не жена…. - увидев нашу реакцию, мгновенно пояснил Камиль - было ясно, что семейная жизнь Тарзана ему была известна во всех подробностях. - Это мой брат, Али… И мы с ним оба - холостяки. Так что заходите - не бойтесь….

… Наверное, тут нужно было бы описать комнату, ее убранство, вид из окна и прочие прелести быта. Но дело в том, что в комнате был такой бедлам, что на ее описание потребовались бы часы - а, возможно, и даже недели….
Что мне запомнилось - так это стол, на котором лежали паяльники, тигли и прочие - неизвестные мне инструменты… Второй же стол был почти пуст - если не считать нескольких бутылок коньяка и водки, да винограда на блюде, на котором лежали так же докторская колбаса и подсохшие, скукоженные кусочки сыра.
С сыра мой взгляд упал на человека, возлежащего на диване. Вид у него был самый философский: при нашем появлении он даже не вздрогнул, признаков жизни не подал - а продолжал себе лежать, иногда тихонько вздыхая…
Его длинные бело-рыжеватые волосы были растрепаны, полу-прикрытые голубые глаза смотрели куда-то туда, куда не только Макар телят не гонял, но где - по всей вероятности - даже и Кристофер Колумб не успел побывать за свою долгую жизнь путешественника…
- Это - Алишка… Мой младший брат… - сказал Камиль, предлагая нам жестами сесть на кожаные пуфы, стоящие рядом со столом. - Он сейчас в медитации…
- А, обкурился…. - радостно сказал Тарзан. - Все понятно….
Камиль неодобрительно поглядел на него и ответил после недолгой паузы:
- Слова - это конвенциальная основа общения. А медитация - выше их. Поскольку она - общение с сокровенным…
Тут я сразу понял, что Камилю я бы палец в рот не положил - но при этом не мог не признать, что изъясняется он языком человека не столько даже начитанного, сколько привыкшего к осознанию себя именно в роли такового…
- Это конечно…. - смутился Тарзан. - Я об этом и говорил….
Мы сели за стол и начали пить водку…
 Тут на Лелика нашло затмение - видимо, последний стресс - тайная, невидимая жена Тарзана - стал последний каплей в его борьбе, которую можно было высказать несколько видоизмененной цитатой из Шекспира - “Пить или не пить”…
- И мне налейте… - мрачно сказал он…
- Лелик…. - вопросительно посмотрел на него я. - Может, не надо?
- Слова… - вдруг четко проговорил он, потирая лоб, - Есть конвенциональная основа общения…. А я - выпить хочу….
Аргумент был бесспорным - я забыл о своих обязанностях походного моралиста, выпил первую рюмку и подумал:
- Да…И  занесло же меня в дурдом…

Не помню, когда - но в определенный момент Алишка - а попросту Али - стал хихикать, потом он стремительно сел на диване и, съев кисть винограда вместе с сыром и колбасой, очень дружески и лучезарно всем улыбнулся и сказал:
- Как приятно, что у нас дома гости….
Потом он опять упал на диван - но глядел уже на всех нас довольно радостно и осмысленно….
- Буддист… - продолжал Камиль, который уже рассказал о том, как он проходил посвящение в каком-то тайном монастыре в Бурятии. - Водки не пьет и женщин не трогает….
- Не трогает? - заинтересовался Лелик. - Поучительно. А как же он, не трогая…. Ну, того….
- Никак…
- Поучительно… А как же буддисты размножаются? - не отставал уже сильно охмелевший Лелик. - Ну, если они совсем - никак, то и с размножением у них… С этой…. С урожайностью… Ну, короче - понятно.
- Буддизм - учение! - серьезно сказал Камиль, разливая по вместительным пиалам тепловатую водку. - И он, как всякое учение, размножается духовно…
Тут в дверь позвонили и Камиль пошел открывать…
Минут через пять он вернулся не один, а с несколькими зашуганного вида девицами, идущими за ним как покорные монашенки за своей игуменьей…
- Мои ученицы… - пояснил он. - Так получилось, что я направляю их духовное развитие…
Девицы были скромные - надо отдать им должное…
Матом не ругались, пошлостей не творили - а, выпив немного водки, которую им сам и поднес их духовный пастырь - раскраснелись, освоились и стали с серьезным видом говорить о Большом колесе Махаяны, тибетской секте Остроконечных шапок, поднятии Кундалини и прочих экзотических радостях….
Отчего-то, говоря об этом или этой загадочной Кундалини, на них нападали приступы безудержного веселья, будто  это - некогда поднятое Кундалини - осталось  в них навсегда радостным и весомым событием….
У меня было ощущение, что я попал в некую воскресную школу / все знания мои по этой части ограничивались только скудными знаниями, почерпнутыми из книги американского писатель Марка Твена “Том Сойер”/, и Камиль делал все, чтобы мое ощущение никуда не уходило…
Когда он начинал говорить - а делал он это тогда, когда не ел и не пил - все смотрели на него, как на Иоанна Предтечу, которому обратно пришили отрубленную голову: голос его звучал глухо и торжественно, будто колокола из потустороннего мира….
Али окончательно проснулся, даже сел за стол - и как-то так получилось, что мы с ним быстро, даже как-то лихо -   познакомились… Он оказался очень милым, веселым и искренним человеком и вел себя за столом как маленький ребенок, которому впервые разрешили отобедать вместе со взрослыми…
Я уже начал соловеть от выпитого, когда свежий и отдохнувший Али предложил мне пойти немного прогуляться….
- Пойдем пройдемся? - предложил он мне. -  На улице сейчас лучше. Чем дома….
И, осекшись под тяжелым взглядом старшего брата, уточнил:
- Аура природы поможет нам в наших духовных исканиях…
Он быстро, почти незаметно поглядел на Камиля - будто ожидая либо порки, либо пряника. Тот с достоинством кивнул…  Али убрал улыбку и    спросил с кислым выражением лица, хотя и не без игривости в голосе :
- Ну так идем, что ли?

Совсем недолго поплутав между домами, мы вышли на небольшое поле, за котором тянулось что-то, напоминавшее то ли бамбуковую, то ли иную какую рощу…
Роща была небольшой - она со всех сторон просвечивала окружными пейзажами, однако довольно густой, весьма таинственной  арык, бесцельно петлявший жирным питоном и  журчащий в ней нечистой водой, придавал этому чахлому лесонасаждению статус желанного оазиса…
Али шел так, будто знал это место лучше своей ладони, и мог бы отыскать здесь - если понадобится - потерянную  иголку или заблудившегося муравья за несколько минут и с закрытыми глазами.
- Часто приходишь сюда? - догадался я….
- Несколько раз в день….
- Так любишь природу? Или здесь не так жарко?
- Да… Природу я люблю, и жарко здесь не так - хотя, пока дотащишься - сдохнешь… А вообще я по делам сюда прихожу….
- Какие ж в роще дела?
- Житейские…. - ответил Али и вдруг, вздрогнув как от икоты,  заговорил голосом своего старшего брата:
- Природа и мы - одно…. Как же быть без природы? Но она дает нам не только жизнь, но она является Сансарой и избавлением от Сансары…
… Почему-то мне на память пришли эти смертельно-опасные пирожки с Алтайского базара - самса, и я, проглотив горьковатую, но аппетитную слюну, решил уточнить:
- Сансара - это что?
- Мир обмана… Иллюзорный мир нашего восприятия….
Отчего-то меня данный ответ успокоил - ясно стало, что Сансара, конечно, хоть и не подарок именинам, но особым коварством не отличается. И - особенно по сравнению с самсой - после ее употребления надо пить не  отвратительный зеленый чай, а весьма приятные вино и водку: при этом совершенно не опасаясь заворота кишок…
- Да… - продолжил Али. - Сансара сама нам дает путь освобождения от нее… Видишь птичку?
Я старательно огляделся по сторонам.
- Нет…
- Это я в смысле, как притчу рассказываю… - перешел на сугубо-прозаический язык Али. - Понимаешь?
- Да…. - ответил я и старательно соврал:
- Конечно, вижу… И - не одну…
- Нам одной хватит…, - вздохнул Али огорченный тем, что я никак не могу  проникнуться важностью момента. - Так вот. Ты видишь птичку…. То есть, тебе так кажется….
- Кажется…. - искренне подтвердил я. - Еще как кажется….
- Но! - возвысил голос Али. - Кто скажет, птичка это на самом деле - или крокодил?
Я мгновенно перебрал в уме все варианты ответил и, хоть и не совсем искренне, но - как мне показалось верным по ситуации - ответил:
- Кто? Твой старший брат Камиль - кто еще?
Мой ответ застал Али врасплох - он начал сбиваться, как сильно-заезжанная граммофонная пластинка….
- Э… Да, конечно…. Он бы мог…. Но…. Э…. Нет! - решительно тряхнул он головой.
- Мы тут не о Камиле… А о птичке, крокодилах…. И вообще….
- Значит - никто не скажет! - сказал я, всем сердцем жалея симпатичного мне Али… - Уж если не Камиль….
- Да! - ухватился за мои слова, как за спасительную соломинку, он. - Вот именно - никто. Кроме - самой Сансары, которая хоть сама и не скажет, но - путь изберет для постижения….
…Не станем забывать, что беседа проходила на ходу, мы постоянно перепрыгивали через трижды - и даже  более -  проклятый мною арык, пил я уже далеко не первый день, а оттого и такое безобидное слово, как “постижение” родило в моей душе страх, проявившийся  идиотским смехом и холодными мурашками по всему телу….
- Постижение нам дано! - авторитетно заявил Али. - Да! Но мы слишком часто избегаем его прикосновений…
… Не знаю…. Не был я на разных тайных посвящениях, не был на инициациях древних….
Да и вообще - я все больше тогда по девицам бегал и пьянствовал - но никогда не забывал о бессмертии души, слепо верил в перерождения, о которых краем уха слышал от одного своего спившегося приятеля-философа.
Да и вообще - несмотря на разнузданность и дикость, считал их проявлениями внешними, изначально мне не свойственными - а оттого мнил себя человеком духовным и открытым: если и не Божественному гласу, то уж гармонии сфер - наверняка….
В горле у меня пересохло, сердце часто забилось….
- А что? - спросил я. - Ты уверен, что мы избегаем? Вот я, например - даже хотел бы к нему прикоснуться…
- Так и прикоснись… - услышал я веселый, будничный голос Али, лишенный теперь торжественности баховского органа. - Мы уже пришли…
Я вышел из транса - если  считать, что я в него вообще входил, а не задумался, перепрыгивая с кочки на очередную кочку.
Полянка была приятной…. Открытой солнцу, ветрам…
Впрочем, что до ветров - в Ташкенте, как я понял, они бывали только зимой, да и то выдавались по блату тем, кто долгой жизнью и стойкой ненавистью к жаре заслужили их….
Солнце было на лужайке - впрочем, не такое уж испепеляющее: осеннее…
Али подошел к двум шикарным, мощным, влажно-зеленым ветвистым кустам, достал из-под одного из них  лейку и, подойдя к близпротекающему арыку, набрал воды….
Поливал он их трепетно и нежно - как Буратино свое денежное дерево на Поле Чудес….
Я стоял и молча наблюдал за таинственной, но явно мистической процедурой…
- Все! сказал Али, закончив - как я сразу понял - высокий буддистский ритуал и пряча лейку с отломанной ручкой обратно. - Мы можем идти…
- А можем и посидеть… - ответил я, опускаясь на выжженную траву. - И вообще я - не уйду отсюда, пока ты я сам того… не прикоснусь…. А то - Сансара, Сансара …. А ведь не делишься секретами…. Не приобщаешь….
Али опустился рядом со мной, достал пачку “Беломора” из кармана джинсов, выкатил из нее папиросу…
Папироса лежала на его ладони - сморщенная, выгнутая  и темная, как засохшая креветка…
- Что это был за ритуал? - спросил я, глядя ему в глаза.
- Ритуал поливания…. - ответил он. - Кусты надо поливать - а не то они засохнут на фиг, какой тогда от них толк?
 Я понял, что он от меня утаивает многое: на вид, хоть и бесхитростный, он оказался настоящим тибетским адептом, не выдающим великие секреты посторонним….
  - Понял… - сказал я, решив взять его хитростью и смекалкой. - Да… Нет воды - нет толка…. А какой теперь от них толк? От твоих кустов?
Али даже не удивился вопросу - а, все так же перекатывая на узкой длинной ладони непотребную папиросу - ответил:
- Вырастет - будет столько толку, что на год мне точно хватит…
- Год? - удивился я.  - Всего год? А мне казалось, что мы говорили о вечности…
- Для вечности мне не эти два кустика нужны…. - сплюнул Али. - А - целая плантация… Только где ж ее растить? Это в Колумбию ехать нужно - а кто меня туда пустит?
Вопрос повис в воздухе: я не очень представлял, где находится эта самая Колумбия - по географии в школе у меня всегда были не самые лучшие отметки….
Впрочем, вопрос о плантациях меня заинтересовал  больше, чем местонахождение этой самой непонятной Колумбии и даже привел меня к определенной нешаблонной мысли:
- А эти твои кусты - священные растения?
- Да…- Не стал отпираться Али. - Именно они мне и помогают бороться с Сансарой.
- Они тебя скрывают от нее? - спросил я тоном старого монаха, который нашел просветление в звоне монастырского колокольчика.
- Чего? - удивился, в свою очередь, Али. - От кого меня они скрывают? Это я их от всех скрываю…Чтобы никто не знал, что они - мои. Потому и растут они здесь - якобы бесхозные. Хотя на самом деле - мои!  А то ведь - узнают, и посадят…
Ранее просветленный монах, которым я начал себя ощущать несколько минут назад- издевательски засмеялся и исчез из моей головы…
- Ничего не понял… - горько признался я. - Ну, просто - ничего…
- А чего тут понимать? - удивился Али. - Тут и понимать нечего. Государство - это что? Это - часть Сансары. И потому оно не хочет, чтобы Сансару выводили на чистую воду истинного рассудка… Оттого оно - государство - и запрещает разводить коноплю: боится, что до всех дойдет его полная иллюзорность и несоответствие космосу.
- В смысле? - Начиная уже кое-что понимать, поинтересовался я. - Эти твои кусты - они и есть конопля?
- Да… Конопля… То есть, если тебе угодно употреблять для этих воинов с Сансарой такое вот вульгарное название. Но …
Али замолчал, с любовью поглядел на кусты и продолжил:
- Они - это часть Сансары, которая побеждает Сансару…
- Понял… - сказал робко и как-то стыдливо я. - Наверное, ты прав…
-Наверняка… - отрезал Али и глянув на меня взглядом знатока, заметил:
- Ты просто не имеешь собственного мнения - признайся ведь, что никогда еще косяка не курил….
… Далека была Москва от этой лужайки, этого дня, этой полянки…. Ой, как далека….
Там я  цитировал “Цветы зла” Бодлера, в разговорах постоянно намекал на то, что мы с графом Монте-Кристо один и тот же исторический персонаж - столько мы с ним, хоть и порознь, а не в одну эпоху -  испытали страстей, унижений и немыслимых разочарований….
Там я любил пугать пороками - и именно теми, которых в те времена еще не имел, и обожал говорить весьма загадочно о том, что на деле было примитивно и понятно…
Там бы я соврал, а здесь почему-то - не смог…
- Не курил…. - признался я и покраснел как мужчина пятидесяти лет, уличенный своей давней квартирной хозяйкой в девственности…
- Так пыхни… - улыбнулся Али, прикуривая от спички ту самую “креветочную”, с его ладони, папиросу.
Мне стало страшно - я испугался не своего возможного / а, точнее - теперь уже невозможного/ отказа, нет - а именно того, что в такие моменты приглашения-вызова я начинаю терять  голову и  веду себя как ухарь, которого занимает перед прыжком в неизвестное только одна мысль: “На миру и смерть красна... ”
Страшно было всего мгновение… А потом я взял сведенными пальцами папиросу у Али, и - затянулся…
Затяжка обожгла и чуть поцарапало горло…
- Глубже глотай дым, и держи его в себе, держи… 
Я последовал совету: сначала где-то в горле образовался неприятный ком, но потом он рассосался по бронхам, окутывая  теплом все внутренности - вплоть до падающего куда-то сердца…
Али взял у меня из рук папиросу и сладко, прикрыв глаза, затянулся… А я… Я начал прислушиваться к своему телу, которое с каждой секундой становилось для меня все непонятней и чужей…
И тут вдруг я услышал странный гортанный крик и, повернув голову в его сторону, увидел странную райскую птицу с разноцветным огромным веером-хвостом… Птица шла вперевалку, иногда останавливалась, трясла хвостом - как цыганская танцовщица  плечами - и торжественно и величаво продолжала свой путь…
- Так вот оно, что видишь, когда освобождаешься от Сансары…. - блажено улыбнулся я.
- Для освобождения одной затяжки мало… - авторитетно заметил Али, протягивая мне благовонную папиросу. - Ты вот еще раз пять затянись - тогда будет в самый раз…
- Хорошо... - не стал спорить я. - Хотя у меня уже теперь есть райские видения.
Али недоверчиво глянул на меня и, проследив за направлением моего взгляда, отрицательно мотнул головой:
- Ты о павлине? Так он не видение - а самый настоящий и живой… Совсем обнаглел, гад - повадился коноплю мою щипать.
- А ну, пошел отсюда, халявщик! Сам себе сажай, расти и поливай - а тогда уж и шипи, сколько вздумается! - ленивым, уже слегка отяжелевшим голосом, закричал он на павлина - и тотчас недовольно скривился от своего такого неуместно-громкого голоса.
Павлин посмотрел на Али, в его глазах отразилось явное чувство превосходства и такое омерзение к падшему человечеству, что даже бамбук застыл от удивления - не говоря уж о нас с Али…
- Да… Пусть и щиплет… - сказал примирительно Али….- А то ведь как он будет кусты поливать? Ведь лапой лейки не уцепишь…
- Да… - согласился я. - Чем он виноват, что у него нет рук и диплома о среднем образовании? И он не стал полноценным членом нашего замечательного общества?
- Ничем…. Опять же - тут их, павлинов, много бегает… Раньше пытались вывести вид с двухметровыми перьями, но не получилось… Они разбежались из питомника - и давай жить своей жизнью….
- Хорошая у них жизнь была?
- Разная…. - ответил Али. - Очень разная… Парочку тут пристукнули местные оригиналы, ощипали - и стали бульон варить….
А они, понимаешь, эти павлины - вообще несъедобные…. Чем больше варишь - тем жестче становятся… Да и от перьев толку нет - ими, говорят, можно пыль с мебели смахивать, но у нас тут - у кого и есть даже  мебель - не занимается подобной ерундой… Так что - оставили их в покое - пусть живут себе своей насыщенной природной жизнью… Понял?
- Понял, - неуверенно сказал я. - Павлин - он тоже человек…. И у него есть свои права, и обязанности… И семья , и детишки… И - генеральный секретарь, и алименты надо платить - если что…. Все у них есть - только вот свободы слова и собраний не хватает…
- Точно…  -  согласился Али, легко всхлипнув и протягивая мне остаток почти догоревшей папиросы…. - Вот ты теперь последний раз затянись - и поймешь все до последнего сокровения…
Я последовал его совету… Затяжка дошла до кишок, те - выпрыгнули из моего онемевшего горла и, зацепившись за облака, словно веревки от качелей, стали раскачивать меня : вверх-вниз, вперед-назад…

… Очнулся я сразу - хотя не сразу догадался об этом.
Стоял я в пульсирующей темноте, и ночь струилась по моему лицу, как холодная вода по измазанной жиром тарелке.
- Али…. - позвал я.
- Да… - ответил он мне, стоя рядом и запрокинув свое лицо к немигающим бледным звездам. - Ты здесь?
- А где же мне быть? - заторможено удивился я. - Только вот одного не пойму - где мы? На земле - или, все же,  на Марсе?
Судя по долгому молчанию - Али, прежде чем ответить мне на сей жизненноважный вопрос, пытался выяснить всеми правдами и неправдами честный - пусть даже и не слишком обнадеживающий - ответ.
- Да… - сказал он. - Мы на земле, хотя для полной уверенности, нам нужно вернуться ко мне домой….  
- Согласен… - одобрил я. - Но как мы вернемся к тебе домой, если у нас с тобой нет марсианской прописки?
    … Хорошо, что Али знал рощу лучше, чем средневековый русский инок “Отче наш” - и взошедшая вдруг луна не позволила бы нам выбраться к безжизненным аллеям странного городка…
Но - Али был прекрасным поводырем: взяв меня под руку, он почти бежал - отдавая лишь иногда четкие приказы: “Прыгай!”, “Влево!”, “Вправо”, “Не смотри по сторонам!” и “Постарайся не икать!”
Уже почти выбравшись из зарослей, я вдруг остановился и сказал:
- Али…. Мы с тобой где были - в роще?
- Пожалуй, что и так… - задумчиво подтвердил он.
- Тогда скажи - а зимой эта вот твоя роща - стоит голой?
- В смысле?
- Ну, без листьев, то есть когда - одни стволы.
- Странный вопрос…- замялся Али. - Ты мне сначала скажи, почему тебя это так  волнует? Голая, одетая… ты что - ханжа?
- Нет… Просто вот у Бунина были такие строки: “В голых рощах веял холод…”
         - А… - повеселел Али. - Бунин…Так он же в России  жил. И о ней же и писал - даже в парижской эмиграции. Что он мог понимать в среднеазиатском климате? Ничего! А у нас тут - какой  холод? Тепло одно…
- Но рощи-то - все равно голые зимой, как я думаю?
- Думай… - не стал перечить Али. - Только я тебе не помощник: зимой я в этой роще не бываю… Зимой же здесь моя конопля не растет…
… А до дома добрались… То есть, по всему выходило, что Марс нас миновал - или, что скорее всего, просто благородно переправил на землю…
Зайдя в квартиру, я как-то слишком стремительно зашел в комнату и обомлел: какие-то светлые пятна кружились, тряслись, стонали…
Но все это было на полу - а у окна неподвижно сидел Лелик и спал в позе роденовского мыслителя.
Али тихо, но жестко взял меня под локоть.
- Не будем мешать… - веско сказал он и потащил меня в сторону кухни. - Камиль  не любит, когда ему мешают заниматься духовной практикой.
Я не сопротивлялся - пошел, сел на стул, взял чей-то стакан с недопитым содержимым - и судорожно выпил.
Тут пятна на полу - силою колдовского снадобья - сошлись перед моими глазами в фигуры, тела, лица…
- Али… - сказал я. - Слушай. А ведь там же, в комнате - идет групповуха… Там же все эти ученицы - голые до безобразия -  такое творят с Камилем…. Эх, жалко ты меня рано увел, хоть бы глянул подольше - а то я ведь никогда групповухи не видел : было бы о чем знакомым рассказать…
Лицо Али вытянулось, судорожно задергался кадык. 
- Духовная практика… - сказал он вибрирующим голосом, - Она - такая… Непосвященному кажется групповухой.
- А посвященному?
Али плеснул в стакан водки, выпил и вдруг кощунственно рассмеялся:
- И посвященному - тоже… Просто для этого у Камиля есть свое название…
- Какое?
- Поднятие Кундалини!
Он прыснул в рукав и продолжил:
- Его мнимые монашенки там не групповухой занимаются - а Камилю Кундалини поднимают! Понял разницу?
- Понял… - признался я. - Проблема у твоего брата, если ему нужно столько народа, чтобы недееспособный Кундалини поднять!...
Али стал серьезным и глянул на меня как Иван Грозный в момент, когда окончательно решил пристукнуть своего сына….
Но вдруг его губы расплылись в улыбке, тело стало сотрясаться от нежеланного хохота…
- Точно… - прохрипел он…. - Недееспособный он у него….
И мы - вместе - так начали хохотать, что только сон - сидя на стульях  и за столом -  позволил нам не дойти до окончательной  истерики….

Днем следующего дня Лелик позвонил домой - от Дили он узнал, что его фильм “Кукольник” будет показан  вечером по телевизору, а потому многочисленные гости уже напросились приехать и отметить такое важное культурное событие вместе с автором.
- Да… - сказал, положив трубку Лелик и ознакомив меня с резюме разговора. - Придется нам ехать ко мне …
Из его тона было ясно, что ехать ему никуда не хочется, да и вообще - здесь, в буддистком ашраме, он - наконец-то - почувствовал себя личностью гармоничной: благо, вино-водочный магазин был рядом, да и бегал в него не он….
- Едем… - тоже сказал не без сожаления я. - Деваться-то некуда: слава тебя зовет…
Мы что-то еще пили на прощание, Али подарил мне перстень из серебра / болтался он пару месяцев на пальце - а потом и исчез: то ли я подарил его кому, то ли - потерял… /
Помню - уже сильно выпив, прочитал я Тарзану лекцию на тему : “Жена волчица - не самый лучший друг человека”.
В ней я отстаивал свои тогдашние принципы которые, если их перевести с очень философского на тихо-человеческий, означало: “ Если баба стерва - беги, куда подальше…”
Не слишком искушенный в духовных дисциплинах Тарзан, был весьма впечатлен моими сентенциями - он заплакал и сказал, что мнение гения из Москвы для него не только тема для раздумий, но еще и почти руководство к действию…
Короче - вел я себя безобразно…
Хотя Лелик не давал мне окунуться в комплекс неполноценности - тоже выступал не по делу, крыл всех и казался человеком весьма гнусным и мерзким.
Впрочем, казался он таким  лишь тем, кто  трезвым его никогда не видел…
Довели нас до какой-то пустынной улицы, поймали - часа через два - такси…
Али - уже укуренный с утра - сказал мне на ухо, что я могу подавать прошение в высшие инстанции, чтобы меня взяли на должность Делай-Ламы с испытательным сроком в несколько жизней и средней зарплатой в 140 рублей в месяц…  
То есть, если вдуматься - все было очень и очень приятно…
Приехали мы домой к Лелику вовремя - народ уже начал собираться, хотя  и время сбегать в магазин еще оставалось…
Ясное дело - за водкой бегали сначала очень молодые, потом просто молодые / ну, лет на 15 старше меня/, а потом уже те, кто просто не умел отказывать.
… Кстати сказать - я тоже в те времена не умел отказывать. Но - на мое счастье - меня никто и не просил…
Не нужно забывать: я был тогда в Ташкенте. И я был не просто, а -   гость!

Телевизор был большой, черно-белый, на шатких лакированных тонких ножках…
Не хочу врать - но назывался он, как мне помнится - “Темп-7-М”. Худосочная такая конструкция с претензией на роскошь 70-х годов, с блеклым экраном и дребезжащим звуком.
Сели где кто мог - кто на полу, кто в креслах, кто на диване: комната была огромная, но народа все равно в ней было большее ее полезной площади…
Мы сидели с Леликом прямо перед телевизором: глазная боль отдавала в губы, а громкий дребезжащий звук - в темечко…
  Мы взяли со стола бутылку водки с Леликом - и пили ее из горлышка, по очереди…
То есть - больше пил Лелик - я лишь изредка отвлекался на водкопитие: мне слишком интересно было увидеть само кино…

…Вот - прошло много лет… Много… Очень много…И сюжета фильма я не помню - хотя и незамысловат был тот сюжет…
 Да, кукольник ходит со своим ящиком по аулам - и приобщает народ к кукольному театру…
Ничего особенного, вроде бы… Ходит - и ходит, приобщает - и приобщает…
Песталоцци такой доморощенный, рядовой просветитель типа Вольтера и  Комедия дель арте - на узбекский манер…
Сюжет был прост… Да… Или - так мне тогда только  казалось, что - прост?
Ничего не могу сказать по поводу сюжета -  я смотрел этот фильм страстно,  как ранее - при первом знакомстве -  очаровывался средневековыми  гравюрами, темными тонами у малых фламандцев, голубым цветом у Гейнсборо или прожекторами Босха, увидевшего в нашем - таком далеком от него времени -   концентрационные лагеря времен эпохи Сталина и Гитлера.…
Фильм или книга, которые запоминаются только по сюжету - это сокращенный молитвенник, из которого выброшены все главные слова и молитвы… Или - морализаторские сказки Л.Толстого про нехорошего мальчика, съевшего сливу и от стыда чуть не подавившегося косточкой от нее. 
Сюжет - это схема метро, с кольцевой, радиальными и пересадками. И -  только.
          На схеме не видно туннелей изнутри,  не видно поездов и людей, несущихся в них : грустных, веселых, занудливых, одухотворенных…
          Нет людей - есть схема, которая интересна разве что приезжему, да и тому проще узнать маршрут, спросив о нем у соседа…
Вообще, еще в школе, меня раздражала сама идея пересказа произведения - тем более, в рамках заданной темы. Или - в мимолетном разговоре, когда я кому-то называл ту или иную книгу, вопрос - “А о чем она?” доводил меня до исступления. Ну, если можно сказать, о чем книга - так зачем же писал ее автор? Сделал бы краткую справку - и все…
Именно тогда я придумал: ответом на вопрос : “О чем книга? / фильм, поэма и т. д/ может быть только такой. Единственно верный и вежливый: “ О жизни…”
Да и если вдуматься, лжи тут не было - все что ни пишется, ни снимается и прочее -  все это описания   жизни, исключая разве что Тибетскую книгу мертвых и мифы разных стран и народностей…. Но именно они-то всегда и состояли только из голых сюжетов…

Гости шумели и звякали стаканами… Говорили между собой…. Нет, не так - не говорили - а равнодушно переговаривались…
Лелик - пил: он глядел в телевизор, как обреченный…
Ну, да…  Его можно понять: фильм был уже отснят, смонтирован и озвучен -  он стал жить своей жизнью и теперь ничем не зависел от автора : хоть умри, а изменить в нем что-либо -  уже невозможно…
На экране кукольник, хромая, пытался убежать от своего убийцы… Наверное, он бы преуспел - если бы бросил ящик... То есть, свой кукольный театр….
Но он его не бросил -  бежал вместе с ним, хотя любому - да, видимо, и ему самому -  было ясно :  с такой ношей шансов  на спасение у него  нет…
Когда кукольник благополучно был зарезан и из ящика на камни посыпались  - ранее живые, но отныне навеки мертвые его куклы - экран озарился  надписью “Конец фильма” и по нему - как слезы по щекам - медленно поползли финальные титры…
Лелик сидел неподвижно - создавалось такое впечатление, что он не заметил, когда закончился его фильм… Или - для него - он никогда и не кончался?
Народ начал вставать, выкашливать недокашлянное во время просмотра и договаривать недоговоренное.
Все сгрудились у стола, и начали наливать в бокалы питье и накладывать в тарелки снедь с таким жаром, что сразу становилось  ясно - просмотр подобного фильма если и не влияет на душу, то на желудок - обязательно… 
             … И тут  Лелик  встал - сначала согнувшись, а потом и  во весь рост и - начал перебирать руками:  будто падая, пытался схватиться за комнатный воздух…
Да… Он снова бежал, летел за своими руками… Он пытался их поймать… А они его били по лицу - жестоко, до слез, до последнего отчаяния…
Именно тогда я понял - что у пантомимы есть только тема - не заученность. Не может быть в ней никакого повторения: Лелик и его руки вели себя иначе, совсем не так, как тогда когда мы были с ним в тот странный вечер на Самотеке…
- Да… - услышал я змеиный свист администратора из Филармонии. - Лелик сходит с ума…
- Да… - ответил ему кто-то жидким басом. - А чего бы ему и не сойти? Такая квартира есть… А я с женой и тещей - в двухкомнатной. И жизни - никакой               
А Лелик - безобразно-пьяный - кружил в немыслимом танце слепого отчаяния,  и бабочка играла с ним так жестоко и нежно, что каждый миг было непонятно: то ли она хочет поцеловать его в губы, то ли - разорвать ему сердце…
Лелик не мог остановиться - какая-то скрытая в нем пружина заставляла его носиться по комнатам, выбегать на балкон, возвращаться к затихшему от страха застолью… Это было не игрой - а битвой, в которой бабочка хотела подчинить себе Лелика, мужественно сражавшегося против нее…
И тут - на пороге выросла Диля…
Ее одутловатое напудренное и - белое оттого, как маска - лицо было с черными, обнажающими язвы, бороздками слез…
- Все - вон! - сказала она надменно-всхлипывающим голосом. - Все - вон отсюда! Не мешайте Лелику творить!

… Потом, когда Лелик, устав от бесконечной своей пантомимы лег на пол и уснул сном праведника, мы сидели с Дилей на кухне, и я твердил про себя, что я - удивительно глуп, а потому ничего не понимаю ни в отношениях, ни в женщинах, ни в любви… 
- Ах, видел бы ты Лелика тогда… - продолжала она свой рассказ. - Видел бы ты… В него невозможно было не влюбиться…. А он был равнодушен ко всем - единственно, кого он любил - это своего учителя пантомимы…
Я плеснул себе водки … И выпил - для успокоения нездоровых фантазий…
- Любовь у них была не только платонической… - заверила меня Диля. - Но - исключительно творческой…
- Это уже хорошо…. - приободрился я и снова плеснул себе водки. - Вот за это - и выпьем…
Нет, не могу сказать, что мне так важны были отношения Лелика и его учителя. Я хотел напиться от стыда своего - Диля, которая казалась мне чуть ли не прокаженной, была безумно-прекрасной в тот миг, когда она пришла выпроваживать гостей….
У меня в голове раньше были некие схемы, суждения, иногда и мысли даже - хоть неловко этим хвастать… И всему этому, как оказалось,  была цена - два гроша со сдачей в три алтына…
Да уж… И когда же Бог пошлет мне умение разбираться в людских отношениях?
/Дальнейшая жизнь показала - никогда. И  если тогда, в юности, и  были надежды, то теперь - они меня от себя избавили… Но это так, к слову… /
- Он… - всплыл дрожащий голос Дили. - Он тогда сутками занимался - и его учитель сделал ему стажировку к самому Марселю Марсо…В Париж…. Да-да… Он доказал, что талантливее Лелика в нашей стране - никого нет, а потому именно он достоин….И - Лелик на целый год уехал туда… 
Я увидел в себе Париж - но без блесток, кафешантанов и иллюминаций, каким он всегда показан на рекламных проспектах. Я увидел Париж в тумане, когда люди кутаются в мохнатые шарфы, береты прикрывают их головы, а карманы плащей - руки…
Аккордеонная музыка перемещается по воздуху со скоростью раненной птицы, запах масляной краски из мастерских художников смешивается с запахами помады синекожих натурщиц и дешевого красного вина, продающегося в бумажных пакетах…  
- Марсель Марсо сказал, что Лелик - уникальное явление в пантомиме. Уникальное. Он его познакомил со многими продюсерами и прочими богатыми людьми. И именно тогда и было решено сделать контракт на пять лет - всем было ясно, что на Лелике можно заработать…
- Здорово… - согласился я. - Такой контракт не каждому предложат. Вот у меня купили несколько картин работники американского консульства  - а потом и послали на фиг - больше не покупают…
Диля, словно бы, не слышала, не замечала моих редких реплик - она была в прошлом, там - где были они с Леликом, и меня там даже  и в помине не было…
- Лелик вернулся в Ташкент… - продолжала Диля. - Нужно же было все оформить, вызовы разные - и прочее…
- Понятно… - авторитетно сказал я. - Не оформили - и загубили ему жизнь. Вот ведь сволочи…
- Оформили ему все бумаги… - все так же, не слыша меня, продолжала Диля. - И уже назначена была дата турне - первое сентября. Он должен был вылететь накануне в Москву, оттуда в Париж, а уж потом - поехать по всему миру….
Лелик устроил прощальную вечеринку - кстати сказать, я тоже была в числе приглашенных: именно тогда ведь и начинался наш роман…
Вечеринка - и вечеринка: много водки - но и еды хватало. Сам понимаешь - мы не у вас в Москве, на голодный желудок пить не умеем.
Все было на столе - кроме хлеба… Забыли хлеб купить… 
Лелик - как гостеприимный хозяин - начал суетиться, быстро собрался и в булочную побежал -   до закрытия минут пять оставалось, да и булочная рядом, через дорогу …
Побежал он в булочную - и исчез.
Десять минут ждем, двадцать, час… Стол накрыт, все за ним чинно сидят - и ждут хозяина. Это именно здесь, в этой квартире и было…
- Да… - неопределенно заметил я, прерывая тягостную паузу…
- Потом уж родители Лелика нас стали поить-кормить и говорить о том, какой Лелик безалаберный и безответственный человек… Так вот ушел - и исчез, наверное встретил кого-то из друзей…
Сидели мы часов до трех - а потом мама Лелика вошла, бледная, как неживая, и сказала что звонили из реанимации - Лелика сбил грузовик…
Оставался он в больнице почти год - я к нему постоянно ходила, а уже после его выхода оттуда мы и поженились…
В Загсе он был на костылях - правая нога была сильно изувечена: настолько сильно, что ее хотели ампутировать - но Лелик дал подписку о том, что снимает с врачей всякую ответственность за свою жизнь - он все еще надеялся вернуться в пантомиму.
- Но это было невозможно? - трезвея, задал риторический вопрос, я.
- Невозможно… - подтвердила Диля. - Но…
- Что?    
 - Понимаешь, Лелик поставил перед собой вопрос ребром: либо он опять станет мимом, либо - умрет. Он был готов к любой боли, к любому риску…
После шести операций на ноге он начал готовится к своему возвращению… 2 года у него ушло на то, чтобы полностью восстановить свои физические Лелик перенес 6 операций на сломанной ноге. Долго разрабатывал суставы, пластику, растяжку. И - он, несмотря на все однозначные прогнозы врачей - вошел в свою нормальную физическую форму.
  - Молодец… - не зная что еще ответит, сказал я. - Наверное, это  не слишком легко…
- Наверное… - сказал Диля. - Да только он выбрался, выкарабкался из своей беды-болезни.
И опять были репетиции, новая программа, и опять его учитель искал возможностей уехать Лелику за рубеж…
- И… - непонимающе склонил голову я. - Он не нашел… Да… Так бывает и случается на каждом шагу… Я даже не имею в виду заграницу -  теперь даже на нормальную работу без блата не устроишься… 
- Да нет, все было как раз наоборот:  в Ташкент приезжал один крупный западный антрепренер, и  предложил Лелику турне по США, а потом - год работы в Лас-Вегасе.
- И наши не возражали?
- Сначала - да, но потом Министерство Культуры само стало настаивать на этих гастролях: уж больно много валюты принес бы Лелик нашим, столь не любимым им, чиновникам.
- Значит, он поехал?
- Да…  подтвердила Диля. - Поехал…. То есть - опять устроили мы вечеринку, но в этот раз заранее запаслись хлебом, чтобы уж никаких походов никуда не предвиделось. …. Все прошло просто прекрасно  и мы целой компанией пошли к дому учителя Лелика - тот приболел, а Лелик обязательно хотел с ним попрощаться: через несколько часов ведь  он должен был вылетать в Москву, где шло последнее оформление бумаг.
А дом его учителя находится не на улице, а  в таком небольшом зеленом  дворике…
Так вот - Лелик нам сказал оставаться на улице, что он только туда и обратно и нечего всей толпой ходить - так, мол, будет быстрее: и  побежал в арку - до дома  было метров 50, не более…
Мы услышали дикий, нечеловеческий  крик - и сначала не могли понять, что случилось…
А потом….
Потом побежали в том направлении, куда за минуту до этого унесся Лелик… Мы шли уже не на крик - а на стоны…
Говорят - судьба, судьба…. И верно: во дворе освещения не было, а кто-то от большого ума открыл канализационный люк: туда Лелик и упал…
Кроме нескольких ребер, он сломал еще раз свою уже калеченую-перекалеченую ногу… На карьере мима можно было ставить крест: дважды чудеса не случаются. Ногу долго спасали - и спасли, хотя легкая хромота и осталась…. Ну, не до жиру - быть бы живу…
Ну, а уж потом Лелик стал учиться жить без пантомимы - как-никак, он же режиссерский ф-т в театральном закончил: начал ставить мультфильмы, писать сценарии и пьесы, рисовать. Пить тогда же начал - с тех пор и пьет…. Вскоре и я заболела - говоря, на нервной почве - ну, вот жизнь и пошла своим чередом…. Не тем, что хотелось - а своим….
Я не знал, что сказать….
Было ясно, что Диля не ждет от меня слов утешения, да и никаких других слов - тоже, но привычка болезненно реагировать на паузы и пытаться любым образом их заполнить, буквально разрывала меня на части….
Я быстро налил себе стакан, выпил его, сделал вид, что мгновенно напился - и, клюя носом, поплелся спать на свое монашеское ложе - да и времени уже было почти под утро…

А утром…. Утром меня разбудил Леша - истерично блестя своими, обычно осоловелыми, глазами он ворвался ко мне в комнату, сел на стул рядом с кроватью и начал трясти меня за плечо.
- Т. Кохаров! - затараторил он то краснея, то бледнея. - Приказал в срочном порядке форсировать работу над эскизом! Времени у тебя осталось - 3 дня! Ты должен, ты просто обязан сделать все отлично и в срок - иначе у меня будет неприятности…. А у меня дети, теща, жена….
От воспоминания о Лешиной жене я сразу проснулся, сел на кровати и с пафосом солгал:
- Не бойся! Я - не подведу!
Леша умчался, как и появился - внезапно, жалко тараторя что-то на бегу о своей многочисленной, и столь обожаемой  им семье, которую только я один могу теперь спасти от краха и разорения...
 Я же мучительно начал напрягать затуманенные многодневным пьянством мозги, в надежде вытащить, выжать из них хоть что-нибудь путное.
Не сказать, что из мозгов ничего не выходило: выходило много всего и разного, но вот путного - ничего…
И тут - уж сам не знаю почему, вспомнился мне тот самоуверено-призрительный павлин, который мало того что разгуливает по роще на свободе  без всяких ограничений, но и еще пожирает, гурман, чужую анашу…
Я вбежал на кухню, где застал уже похмеляющегося Лелика.
- Лелик! - закричал я. - У меня есть идея: я распишу весь фасад павлинами, и предложу название ресторану дать -  “Золотой павлин”! Золотой - ну, вроде чтобы всем было ясно, что ресторан принадлежит “Узбекзолоту”! Как - хорошо?
Лелик ответил не сразу - сначала с родительской гордостью поглядел на меня.
- Несмотря на то, что Восток - дело тонкое,  ты начал его постигать. Не зря прошло время… Не зря…

Эскиз я сляпал быстро - дня за три, и осчастливленный Леша приехал, взял его - еще сырой и теплый от взмахов моих кистей - и увез…
Ну, ясное дело, три дня не занимался живописью - выпивал с Леликом и не только с ним, а вот в свободное от этого время делал вид, что работаю…
 Делание вида, пьянство с Леликом - короче, если вычислить честно, на чистую работу у меня ушло часа два, да и то с большой натяжкой… Но отчего-то мне хотелось - перед самим собой, не перед окружающими даже - выглядеть утомленным творцом, который как великий художник Иванов, писавший свое “ Явление Христа народу” в течении 25 лет, тоже потрудился на славу, в течении долгого времени и совсем даже не спустя рукава…
Вариант Иванова привлекал меня - но был нереален: самому мне тогда было 22 года… То есть, никак не получался у меня его вариант: выходило, что я начал трудиться над своим эпохальным полотном с павлинами за 3 года до своего рождения, что - возможно, конечно, но с многочисленными оговорками….
Итак, мне было приятно думать, что три дня я работал в поте лица своего - это меня как бы меня сравнивало с Рубенсом, который тоже работал быстро и хорошо.
Совпало так, что когда Леша увез мой свежеиспеченный павлиний шедевр, Лелик спросил у меня:
- Ты не хочешь вместе со мной съездить к моим родителям?

Вопрос был простой и бесхитростный - но только на первый взгляд… Он мог бы показаться таковым человеку неискушенному, но я уже таким давно не был…
Дело в том, что был в свое время  такой японский писатель Кавабата. Да… Он был и в свое время, и даже слегка позже него….
Так вот, данный японский писатель - как я думаю, не сильно по своей охоте, а исключительно из-за желания получить Нобелевскую премию в области литературы - которую он, кстати, и получил - написал роман под названием “ Стон горы”.
Ну, пересказывать сюжет я не берусь - однако, был там один момент, которого я просто не могу не коснуться….
Папа и сын - японцы, что ясно - работают вместе …. В одной конторе работают, в одном бюро, офисе - или как это еще называется там по-японски? Не слишком важно название - но работают папаша и сынок - вместе.
Теперь - папаша идет с работы домой, явно экономя на общественном транспорте - в виде такси, автобусов и рикш…. Он - явный скупердяй, этот папаша - потому что транспорт при таком к себе отношении становится убыточен, а рикши начинают пухнуть с голоду из-за отсутствия доходов…
Так. Выходит - он не только скупердяй, но еще и эгоист: совсем не думает о японской экономике и о негативном влиянии своего безответственного поведения на нее…
Но - это так, к слову…. А вообще - папаша идет домой, читает японские вывески японских же магазинов и в животе у него бурчит от голода: ясное дело, что и на обеде он тоже экономил… Это логично - тот, кто экономит на рикше, экономит и на обеде…
Так вот… Идет этот папаша себе - и вдруг видит рыбный магазин… А в животе у него - не забудем - бурчит… И - ясное дело - ноги сами его несут в тот магазин - так, на всякий случай: вдруг там что дают бесплатно? Ну, бывает же… Хоть во сне - но бывает…. А чем жизнь наша отличается от сна?
Приходит папаша в магазин - а там, как на грех, ничего тухлого и не выбросили: все свежее и все на прилавке… А прилавок - тоже не просто так: белый лед, на котором живописно так лежат разные рыбы, крабы и прочие деликатесы… И притягивает к себе все это - просто слюни текут, а ноги сами торопятся… Куда торопятся? Ясное дело - куда подальше, но ведь идут, сволочи, именно к прилавку, не куда еще….
Ну, папаша - он же не дурак - сразу и понял: “ Ошибка сделана, но теперь ее не исправить - придется что-то купить… ”
Тут надо отдать ему должное - истерик не закатывал, рук не заламывал - а быстро смирился с не слишком благоприятной реальностью, улыбнулся дежурной улыбкой и потащился к прилавку, семеня короткими ногами…
Ну, подходит он к прилавку - и поклон делает: он же в Японии, не где-то… И вообще он - японец: и он о том не забывал никогда сам, да и нам забывать не след…
Кланяется он - и ударяется лбом обо что-то холодное и жесткое… Лоб насквозь, кровь течет… Но все - и папаша и продавец - делают вид, что ничего не произошло: мирно улыбаются друг другу и делают книксены… Сразу видно - воспитанные люди…
Папаша - истекая кровью - понимает, что он лоб себе пропорол, но не это его заботит: ему теперь важно сохранить лицо…. И то верно - лба-то он уже не сохранил…
Смотрит он пристально на прилавок и понимает, что стукнулся он лбом об лангусту… Да… Дар моря такой есть - лангуста: хоть и есть в ней нечего, а зато дорогая - можно килограммов десять раков за ее цену купить, да еще с парой ящиков пива в придачу…
Но папаша - хоть и есть у него такие вот склочные мысли - контроля над собой даже в мечтах не теряет: помнит, что он - в Японии, где лангусты - дороги, раков - нет, а пиво - только по партийным билетам в закрытых распределителях…  
Он и говорит продавцу, кланяясь - но уже не так стремительно и отойдя от прилавка:
- Продавец-сан. Если твое достоинство тебе позволит и если кармические наши связи совпали - не продашь ли ты мне три лангусты -  есть сильно хочется, душа устала и вообще - вера моя в синтаизм подрывается на глазах…
Продавец - он что? Сразу смекнул - мужик не слишком в себе, лбом ударился, да и в животе у него бурчит - аж за версту слышно.
- Покупатель-сан… - отвечает. - Карма нам благоприятствует, Император наш - главное божество древнего синтоизма - о харакири еще не помышлял, солнце пока не закатилось, звезды расположены благоприятно - так отчего бы мне тебе лангуст и не продать?  Скажи, покупатель-сан - почему?

… Ну, опустим для простоты ту двухчасовую беседу, которая была между папашей и продавцом : для ее понимания нужно хорошо знать не только древнекитайскую философию, но и новояпонскую - что намного сложнее…
Короче, папаша выкатился из магазина, держа подмышкой сверток, в котором было целых три лангусты… Мороженых таких, красномордых и с усами - ну, лангусты настоящие, хоть и мелкие на вид, но богатые внутренним японским содержанием: недаром ведь они были воспитаны в духе старого самурайского кодекса чести “Бусидо”…
А папаше  - как понятно по авторским замечаниям - до дома шлепать еще и шлепать… Он и шлепает, пряча в себе нарастающую брезгливость: газета порвалась, лангусты ему уже пиджак испачкали и усами своими погаными шею защекотали, да и воняет от них - просто не подобающе….  
Ну, тащится он, тащится с этими лангустами - и дошел уже до дома… Дошел он до дома - вот оно, облегчение… Но!
Тут - надо отдать должное автору, Кавабате, который ничего не пропускал и всегда был в самой гуще мыслительных событий своих героев. Тут - замечает ненавязчиво Кавабата -  папаша и начинает размышлять…
Ну, да - не слишком рано, мог бы и пораньше пораскинуть мозгами - но ведь Япония же, вечер, да и лангусты его замучили: короче, хорошо что вообще он начал размышлять о чем-то - другой бы и без всяких мыслей лангустой себе горло перерезал и умер в страшных муках, хотя - и с чистой совестью…
А вот папаша - нет: он решил уйти от смерти, а потому и взялся за размышления…
И о чем же думает данный индивидуй? Ясное дело, о лангустах - они его ужа настолько достали, настолько…
“ Я вот купил три лангусты… ”, - думает папаша. “ Купил я их за свои кровные деньги, которые заработал в своем бюро или офисе… Ну, не знаю - как это называется по-японски… Купил я их, лангуст этих, что б им пусто было. Хотя им уже давно - пусто, поскольку в замороженном виде они являются не столько отражением реальности, сколько реальностью потустороннего мира… Эрго - отражения в них немного…
Что лучше для всех - и для меня, и для продавца-сана, и для общей духовной целостности Японии, будь она неладна…. Но. Отчего я купил всего три лангусты? Это вопрос не просто важный - но жизненнонеобходимый, ибо каждое действие имеет свое продолжение, которое может отразиться на всеобщей гармонии. На  действие-то и наплевать - но разве просто наплевать на гармонию? До нее особо и не доплюнешь…
Итак. Приду я с тремя лангустами домой. Жена возьмет сверток, прослезится - чай, голодом я себя не одного морю… Есть и жене хочется… Хоть лангусту, хоть черта в ступе - а подай ей время от времени: обои она уже давно обгрызла, да и мебель тоже не без изъянов… Однако - дело не в жене… Дело - в лангустах… А их - всего три…
Вот… Приду я домой. Жена вырвет лангуст из моих рук, возьмет одну и начнет ее грызть сразу же: голод не тетка и в лес - хотя у нас в Японии его почти и нет -  все равно не убежит.
Я ей скажу:
- Не ешь на ночь сырую лангусту….
То есть - мне все равно, чего она ест на ночь - есть ей все равно ни днем, ни вечером  нечего - но форма и вежливость обязывают.
Вот. Так я скажу своей жене.
Жена остановится и посмотрит на меня своими давно угасшими глазами.
Я ей поклонюсь.
Она мне тоже.
При поклоне она куском лангусты, который будет болтаться у нее во рту, порвет мне пиджак, рубашку и нанесет рану в районе второй сердечной мышцы. Это в том случае, если мышц сердечных - две: а так, можно ограничиться и первой.
Я начну истекать кровью, умирать, вызовут “Скорую”, меня увезут и я скончаюсь по дороге… Но это все вещи неважные, малозначительные - потому о них и думать не стоит…
А вот о чем стоит думать - так это о реакции невестки! Вот о чем! Потому уберу всякие шальные мысли из головы - и сконцентрируюсь только на данной важной мысли.
Невестка… Невестка, увидев три лангусты - а ведь алчная жена окончательно порвет сверток - подумает:
-  Тесть-сан, который является человеком порядочным и благоразумным, суровым и в чем-то воплощением истинной доброты и добродетели…
Ладно, опустим ее реверансы - они могут еще продолжаться пару часов - пойдем сразу к сути… А в чем будет суть? Невестка подумает так:
- Мой тесть купил три лангусты потому, что он знал - муж мой дома ужинать не будет… Нет, не будет… Он будет в объятиях гейши, хотя ему это и не по карману. Или - в объятия другой какой дуры. Но, что очевидно - в чьих-то объятиях он будет.
То есть - не страшно, что будет - тоже мне, герой любовник. Но ведь мой уважаемый тесть принес именно три лангусты, заранее зная о неверности моего придурковатого мужа.
 Он принес три лангусты - зная, что муж к ужину не придет, то есть - он знал, что мой муж мне изменяет…
Эрго - что в переводе с латинского означает “ следовательно” - я опозорена, как никогда до этого: даже тогда, когда я заколола волосы фиолетовой шпилькой, будучи в красном кимоно - даже тогда я была намного далее от бесчестия, чем в такой вот унизительный момент!
Именно так она и подумает - а потом вот возьмет свою фиолетовую заколку - других и нет, она у нее одна на все случаи жизни - и заколется ей на моих глазах…
Что заколется - ладно, дело ее - но вот что с лишней лангустой делать, как ее с женой делить?
Хреновая, что ни говори, вырисовывается ситуация - если я приду домой с этими гадскими тремя лангустам: и хотелось бы хреновей, но - некуда…
… И что же сделал сей человек: папаша,  японец и просто проницательный  человек?
Он принял верное решение: потопал обратно в магазин - и не какой-нибудь, а в тот самый, где он уже был - купил еще одну лангусту и отправился домой - гордый своей родиной, еще одной лангустой и своим собственным изощренным аналитическим умом.. Вот что он сделал…

Прочитав данный непростой роман в раннем детстве, я попытался на него отреагировать: впал в меланхолию, хотя аппетит имел прекрасный, решил писать в кровать по ночам - что у меня никак не получалось, и сказал себе что слова часто имеют двойное дно - как чемоданы шпионов, о которых так часто снимались советские фильмы…
Короче, я был готов к такому непростому и провокационному вопросу Лелика, как:
- Ты не хочешь вместе со мной съездить к моим родителям? Надо за Рони съездить…
Я уже знал, что Рони - это собака Лелика, которая какое-то довольно часто жила у его родителей.
И я  был готов к ответу, да - недаром же я читал некогда великого современного японского писателя Кавабату?! Теперь, много лет спустя, можно было подумать что я именно и ждал такого каверзного вопроса всю свою сознательную жизнь.
И - вооруженный японской непростой логикой и пониманием - я ответил мудро и предусмотрительно:
- Да, Лелик. Всю жизнь мечтал съездить с тобой к твоим родителям. Теперь моя мечта реализовалась. Только - учти: лангуст мы нигде покупать не станем.

…Квартира была маленькой и тесной - даже странно: я знал, что папа Лелика - Народный архитектор СССР, один из 12, кстати, на всю страну - то есть - величина огромная и величественная.
Может, папа и был величиной - но вот на величине квартиры это никак не отразилось.
Нас встретила мама Лелика - она открыла дверь,  провела нас на кухню…
Бывшая балерина - русская, как я сразу отметил про себя / отметил, да это бросалось в глаза/ она выглядела молодо и отличалась легким шагом: скользящим таким, проворным, невесомым почти… От нее пахло вареньем, нагретым шелком и полевыми цветами.
- Вы - очаровательный молодой человек… - сказала она мне, оглядев меня пристально и внимательно.
- Да… - не без некоей стеснительности согласился я, сглотнув слюну - как бывает после удара поддых.  - Что-то во мне есть…
- Не что-то… - возразила мама. - В Вас есть все - просто Вы еще маленький… Вам нужно время, чтобы разобраться в себе и понять, что в Вас есть - все…
Я - на время - потерял дар речи…
Тут  пришел папа - лысая его, без единого волоса голова была прикрыта маленькой, почти игрушечной тюбетейкой - которая  походила  на еврейскую кипу, просто отличалась расцветкой и узором.
Глаза… Глаза были огромными - как на старых персидских картинах… 
- Да… - сказал папа и, не здороваясь с нами, присел за стол. - Маленький - он что, еще и удаленький?
Я понял, что вопрос относился ко мне - но сделал вид, что именно этого и не понял.
- Пап. Это мой друг из Москвы, художник… - представил меня Лелик. - Он хороший художник, не сомневайся.
 Папа посмотрел на меня равнодушно - как на ползущую по стене муху.
- Сомнение… - сказал он, - Есть следствие неуверенности в своем знании. А я его - не знаю. А потому и сомнений у меня - нет…
- Чаю? - спросила мама, часто хлопая ресницами. - Давайте?
- Водки им давай, - отрубил папа. - Ты Лелика вскользь глядела? Водки - и маленькому тоже, ишь как его трясет…
Я понял сразу, что не с папой Лелика мне тягаться… Ну, с кем угодно - но явно не с ним… Но вот желание отличиться в своих глазах, желание быть - то есть выглядеть - сильнее - не давало мне возможности просто молчать и сидеть за столом, как ни в чем ни бывало…
- Простите… - сказал я. - Не надо меня называть маленьким - я этого не люблю.
Мне самому показалось, что сказано это было гордо, с достоинством - что-то типа того, как пил Бондарчук водку в фильме про фашистов с весьма игривым названием “ Судьба человека”. Впрочем, папа особого достоинства в моих словах не услышал.
- Я не называю… - ответил папа. - Я - констатирую… Или ты хочешь сказать, что ты - большой?
Я резко задумался над вопросом  - как-то до этого мне подобных вопросов не задавали…
Найдя ответ, я  смутился в себе и замешкался даже с репликой…
- Нет… Этого я тоже сказать не могу…
- Маленький - все понял… - сказал папа. - Это хорошо… Пусть хоть  знает, что его жребий - никогда не превратиться в большого…
- А Рони где? - спросил Леня с единственной целью сменить тему разговора.
- Рони телевизор смотрит… - серьезно ответил папа. - В “Мире животных”. Его любимая передача.
Сначала я подумал, что в самый раз теперь  угодливо захихикать, как бы восхищаясь тонким юмором папы.
Однако вовремя сдержался - судя по Лелику и его маме, папа ничего шутливого не сказал.
- Ну, пусть смотрит… - не стал спорить Лелик. - Мы подождем - нам торопиться некуда.
Перед нами стояли маленькие, почти игрушечные рюмочки, графин с водкой и на блюдце лежали соленые помидоры и огурцы, щедро посыпанные укропом и петрушкой.
- Над чем сейчас работаешь? - спросил папу Лелик, выпив и отхрустев огурцом.
- Над усыпальницей Сталина.
- Что? Новые веяния? - удивился Лелик. - Государственный заказ?
- Нет… Просто самому захотелось… Это - работа для себя.
Я удивился тому, что Лелик никогда мне не говорил о том, что его папа является закоренелым сталинцем - напротив, он рассказывал о нем только хорошие вещи.
Видимо, мое удивление отразилось и на моем лице - потому что папа хмуро заметил:
- Герою - приятно делать памятник, а тирану - гробницу.
- Вообще… - задумчиво продолжил папа. - Гробницу нужно делать одну, но чтобы служила всем тиранам. Положили туда одного, появился другой - ну, старого вытащили и закопали, а нового - на его место… А ведь не только свято место пусто не бывает…
В голосе его была горькая ирония, но глаза глядели очень серьезно и даже печально.
- Говорят, что народ должен знать своих героев. Но он должен знать и своих предателей, и тиранов… Он должен знать вся и всех - только тогда будет какой-то толк от истории и возможен хоть какой-то толк от исторически-просвещенного народа…
Он встал, и ни к кому не обращаясь, сказал :
- Вы тут выпейте еще, а я пойду с Рони поговорю: он же еще не знает, что сегодня его повезут к нему домой…
Когда папа вышел из кухни, мама Лелика, как бы извиняясь передо мной, заметила:
- Он золотой человек. И совсем не злой. Просто столько всего на своем веку видел, что новые люди и события ему кажутся слишком знакомыми : он сам говорит, что сыграв тысячу раз в преферанс, потом  ты всегда уже  при первой сдаче знаешь конец партии.
- Да уж… - подтвердил немного захмелевший Лелик. - Это точно. Оттого с ним в преферанс никто и не садиться играть: какой смысл, если при любом раскладе  выигрывает только он?
- Не слушайте его, дитя… - сказала мама. - Мой муж, потомственный владелец Ташкента, он чудом выжил…
И оттого его конек - гробницы, усыпальницы: за это его и Народным архитектором сделали… Он же - уникальный специалист… И - что важно, он действительно обожает свою работу… Обожает…
Он создает гробницы и говорит: “Они похоронили мою страну, а я хочу стать могильщиком их эпохи… !”
Лелик начал впадать в мрачность - выпив в ударном темпе несколько рюмок и перестав закусывать, он впал в прострацию, потом схватил ладонь своей матери, спокойно до того лежавшей на бархатной скатерти, и - поцеловав, сказал с вызовом:
- Ты самая лучшая женщина в этой Вселенной…
- Хорошо, Лелик, хорошо… - не стала отнекиваться мама, потихоньку освобождая из его рук свою ладонь. - Спасибо тебе за прекрасные слова. А теперь, если тебе не слишком трудно - сходи к папе, а то они с Рони что-то засиделись на пару…
- Ладно… - не стал спорить Лелик и, с трудом встав из-за стола, покачиваясь направился в сторону комнат. - Папа ведь такого Рони порасскажет, что у того опять начнутся приступы эпилепсии: черный пессимизм и неверие в победу разума и добра приводят его именно к этому…  
… Лелик вышел и мама зашептала, умоляюще заглядывая мне в глаза:
- Когда он мне в любви признается - значит, запой уже начался… Тут ничего не сделать - только ждать, когда ему самому пить надоест. Но я Вас заклинаю - будьте постоянно с ним, чтобы он не наделал глупостей…
Мне стало лестно - получалось, что я теперь если и не старше Лелика. Ну - в крайнем случае - его ровесник. И то - с правами старшего по чину.
Я важно кивнул в знак согласия, налил себе водки, чинно выпил и сказал:
- Можете не волноваться - за мной он будет, как за каменной стеной…
Это был явный перебор с моей стороны - даже мама, даже в отчаянии - но ведь глаза у нее есть же, да и мозг - работает?
- Вы тоже своей маме в любви клянетесь, как выпьете? - спросила она.
- Да… - смутился я. - Случается со мной такое…
- Вы уж с Леликом много глупостей не творите… Ну, пару глупостей в день, но не больше,   - попросила она. - А то вы, как я вижу, тоже из неуемных натур…
- Из них… - признался я.
- Эх… вздохнула мама. - Вот и вы своей маме приятные слова говорите, и Лелик мне: хоть один толк от вашего пьянства…

Ехали мы в такси - и таксист, человек простой и бесхитростный, сразу же сказал то, что и я подумал в тот момент, когда впервые увидел Рони…
 - Не знай я, что это собака - я бы подумал, что это твой младший брат…  - не без восхищения, признался он Лелику.
Лелик довольно хмыкнул и ответил, забираясь с Рони на заднее сиденье:
- Да… Как там у Есенина? И… чего-то там…. как братьев наших меньших, никогда не бил по голове…
Рони согласно заурчал и прижался своей мордой к лицу Лелика.
Описать Рони ужасно просто - надо только вспомнить  портрет Лелика, нарисованный мною в начале данного опуса. 
У Лелика была красивая борода с проседью модели а ля Николай Второй - у Рони тоже.
Глаза у обоих были чуть раскосые, карие,  большие и грустные.
Носы были разные - у одного смуглый, у другого черный - но не в носах же и подобие.
Улыбались они одинаково, обнажая немного желтоватые зубы в улыбке - но не агрессивно, а растерянно и нежно…. И - задумчиво…
До дома мы доехали без приключений - если не считать того, что и Лелика, и Рони в дороге стало мутить - и, конечно же,  не без последующих желудочных катаклизмов - а потому  мне потом пришлось долго спорить с таксистом на непростые темы: сколько стоит уборка внутри машины и является ли укачивание болезнью или душевной распущенностью?  
Убирать за Рони и Леликом пришлось мне: таксист заломил такую цену за причиненный ему - моральный, а машине - материальный ущерб, да  еще - попутно -  пригрозив вытрезвителем, что   спорить с ним  мне как-то даже и не пришло в голову.

Дома, утомленный трудами праведными, я решил прилечь в кабинете - и не только прилег, но даже и благополучно уснул: снился мне папа Лелика в тюбетейке, пирамиды в виде усыпальниц, бесхозные павлины в виде строителей-рабов, курящие анашу и мечтающие о мировой революции…
 Еще мне снились мама Лелика, которая стояла на пуантах и пела песню Сольвейг, а так же злополучный таксист в виде Сталина, которого я лично запихивал в Кремлевскую стену…
И тут, во все это гармоничное содружество образов, вклинился плачь - рыдание во весь голос и без остановки…
- Плачь, Ярославна! - закричали обкуренные павлины кастратскими голосами, распуская при этом сильно заношенные хвосты, пахнущие нафталином. - Дева, радуйся!
Дева, несмотря на такой хороший и своевременный совет - не только не возрадовалась, но заголосила еще пуще…
Тут я и проснулся, одуревший от дневного сна - с трудом отделяющий еще потусторонний мир от реальности.
У моей кровати сидел Рони и плакал… Он рыдал в голос - и передними лапами, вальяжно сидя на задних - как йог в последней стадии просветления - касался моего одела, будто желая его стянуть с меня… Нет, “будто” тут и не пахло - он именно хотел разбудить меня, стянув это самое одело…
- Разбудил… - подумал я. - Умен - ничего не скажешь…
Я сел на кровати - Рони обнял мои колени, как блудный сын в одноименной картине всемирно-известного голландского художника Рубенса Ван Рейна - и заплакал еще горше.
Тут же вспомнив о словах Лелика о том, что после разговоров с его папой Рони часто страдает эпилептическими припадками, я понял, что самые худшие пророчества моего друга сбылись…
Быстро одевшись, я спросил  Рони:
- Ты только не переживай - а сразу скажи, чего хочешь?
Он рванулся к двери на террасу-балкон - та была закрыта - и посмотрел на меня : с мольбой и отчаянием.
- Понятно… - сказал я. - Открыть дверь? Пожалуйста - ты только не плачь!
Дверь я открыл, Рони выбежал на террасу и, сунув морду между гипсовых толстых балясин, зарыдал еще пронзительнее и сильнее.
Я перегнулся через перила и увидел красавицу-колли рядом с какой-то довольно уродливой собакой, напоминавшей кровяную колбасу, которую нехотя и брезгливо напихали некогда в черный некачественный пластиковый пакет…
- Друзья твои? - догадался я. - Но ты пойми - я не могу тебя к ним выпустить - я ж не твой  хозяин. Так что - ты стой здесь, а я пойду спрошу Лелика - чего в таких случаях надо делать: то ли тебе валерьянку нюхать давать, то ли сажать к телевизору, чтобы ты посмотрел очередную поучительную телепередачу…
И я быстро, чтобы не слышать рыданий чувствительного Рони, побежал в сторону кухни…
Лелик был на боевом посту - сон сморил его в тот момент, когда он собирался выпить очередную рюмку: крепко зажатая в пальцах и наполненная до краев, она стояла на столе, готовая по первой команде опрокинуться в рот неуемного Лелика. Но именно команды вовремя и не последовало…
- Лелик… - сказал я.
- Да! - тотчас ответил он и, не открывая глаз, выпил: видимо, перед сном команду он все же дал - и теперь она сработала, пусть даже - в автоматическом режиме…
- Там Рони… - начал я…
- Понял… - отозвался Лелик и открыл осоловевшие глаза - сначала левый, а потом - правый.
- Ты его выпустил на террасу?
- Да…
- Это - хорошо… Он что - плачет?
- Еще как…
- Ну…. - сказал Лелик, наливая себе водки и протягивая бутылку мне. - Пусть плачет - раньше думать надо было…
Он выпил и замолчал.
Я последовал его примеру.
Так мы сидели какое-то время… Пауза нас не смущала - она прерывалась бульканьем теплого коньяка, который заполнял рюмки и - чуть погодя - падал в наши горящие ненасытной жаждой, желудки.
- Пойдем на балкон… - Вдруг сказал Лелик и встал. - Пойдем… И бутылку прихвати - а то для меня две рюмки - уже ноша почти непосильная.
Я не спорил - и через минуту мы уже стояли с ним на балконе… На веранде. На террасе. Короче - там, где и рыдал, засунувший между балясин голову, Рони.
- Вот… - сказал Лелик. подводя меня к перилам… - Колли - видишь?
- Видел уже…. И теперь - тоже.
- Вот. Ее зовут Лесси и это бывшая пассия Рони. Не просто пассия - а я бы сказал, что - возможно - любовь всей его жизни… Кстати сказать, он во всех передачах по телевизору только колли и интересуется: как увидит - тут же и плачет…
- А почему тогда Лесси - его бывшая пассия, а не настоящая? Давай выпустим Рони во двор - так все само и сладится….
Лелик сделал несколько пассов руками….
- Бабочка? - догадался я.
- Она…
- А при чем тут Рони?
- Рони - явно не бабочка… - серьезно ответил мне Лелик. - Однако бабочка коснулась и его….
- Да…- погрустнел я. - От нее и собаки не застрахованы… Но что же такого с Рони произошло?
- Да история банальная…. - начал Лелик, легко сверкнув припухшими глазами: так, что стало ясно - история весьма оригинальна и нужно мне ее слушать не просто так, а весьма внимательно и вовремя реагируя на сказанное.
- Так вот… У Рони была любовь - Лесси… Роскошная колли, между нами - не находишь?
Я глянул с балкона и согласился:
- Да… Для колли она - просто чистая Мерелин Манро, Грета Гарбо или еще кто-то в этом духе - типа Марлен Дитрих.
- Вот… И Рони с Лесси были самой красивой парой в нашем дворе - не считая, конечно, молодой манекенщицы Ивановой и ее мужа - старого партийного работника, которые жили - да и теперь живут под мной,  этажом ниже.
Итак,  их пара была красива, признана всеми и ни у кого не вызывало сомнения, что со временем от Рони у Лесси будут красивые дети: хоть и смешанной породы, но - прекрасные, как плоды истинной любви…
- В те времена я выпускал Рони одного во двор… - прищурившись, вспоминал Лелик. - Да и риска не было - он крутился вокруг Лесси как завороженный, следовал за ней и ее тенью, а она была характера порядочного и степенного не по летам: из двора никогда не убегала, а шествовала важно вокруг песочницы, будто королева красоты по подиуму огромного зала.
И тут…. Произошло нечто выходящее за рамки….
На шестом этаже нашего дома живет один актер, Народный и перезаслуженный. Он то врагов советской власти играл, то - самых правоверных ее начальников: на том и карьеру сделал. Так вот - у его дочки собака завелась…
 Ей - как девушке сердобольной и весьма душевной, кто-то данное чудовище отдал: сказали, что -  либо утопят его, либо - она его возьмет… Она и взяла - спасла, можно сказать  от железных зубов изначально неблагоприятной судьбы.
Звали его… То ли Тоша, то ли Тотоша, то ли Масик… Максик? Макс?...  Нет, не помню уже… И хотел бы вспомнить - да не проси…
Я не просил - что искренне обрадовало Лелика.
- Да, так вот, эта ошибка природы хорошо отъелась на актерских харчах, подросла - и стала проявлять повышенный интерес к женскому… Ну, то есть -  к сучьему - полу.
 А у нас во дворе кроме Лесси - кто есть? Разные там дворняги преклонного возраста - со вставными челюстями и давно уже выпавшей шерстью. Так что, этот урод глянул на потенциальных невест с высоты своего шестого этажа, да и все понял: Лесси, как я догадываюсь, понравилась ему просто до безумия… Но разве мы не можем его понять? Ты глянь, глянь…
Я глянул - красавица колли чинно вышагивала вокруг песочницы: любо-дорого посмотреть.
- Его можно понять… - согласился я. - Скажем так - вот если бы он ее не полюбил, я  бы этого не понял …
- В те времена Рони целыми днями ухаживал за Лесси: то цветок ей сорвет, то - колечко подарит, то - кофе в постель принесет…
- Не понял… - озадачился я. - Какой кофе и в какую в постель? Они ж - собаки, все же…
- Я не о том… Я - о знаках внимания, переводя их с собачьего языка на человечий. Он у нее писал там перед носом - а у собак это, между прочим, как у нас - кофе в постель.
- Ну, так ты бы так сразу и сказал….
- Так я и говорю… Любовь, ухаживание… Желание покорить… Невозможность потери…
Лелик замолчал - в глазах его отразилось закатное солнце и угли мангала, на котором жарили шашлыки  во дворе…
- И вот… - вдруг глухо, и почти плачуще продолжил он. - Однажды, когда Рони и Лесси гуляли во дворе , этот - Сиксик, Флоксик… Не помню… Короче - этот вот лишний человек и собачий Квазимодо - спрыгнул с шестого этажа и распластался прямо перед Лесси, забрызгав ее своей столь нечистопородной кровью…
- С шестого этажа? - переспросил я. - Я думал, с такой высоты только кошки прыгают… А тут - собака…. Бывает же такое…
- Такого не бывает… - тяжело сказал Лелик. - Но вот он - прыгнул… Исключение…  Которое не подтверждает ничего, кроме самого исключения….
- Да… - согласился я, и сердце мое заныло от горьких воспоминаний…
- Ну, ясное дело - дочка в истерику, а папа же - Народный артист…. Иначе - кто бы там стал возиться с этим куском антрекота? Латали его долго, делали много операций, резали-сшивали, снова разрезали - и снова сшивали:  как иначе? На нем ведь после падения живого места и не было…
Год прошел - и Гусарика начали во двор выпускать…
- Кого? - не понял я.
- Как кого? - искренне удивился Лелик. - Гусарика. Ты что - не видишь, что они теперь с Лесси во дворе вдвоем, а Рони у нас здесь, на балконе рыдает? Там теперь любовь до гроба… Она - оценила жест.
Я все видел, все слышал…
- А… - сказал я. - Эта кровяная колбаса и есть Гусарик? А ты говорил, что имени его не помнишь….
Лелик плеснул по рюмкам твердой рукой - капля не пролилась на перила.
Выпил.
Поглядел на меня - без улыбки, но очень внимательно и трезво.
- Все верно… - согласился он. - У него было какое-то имя… Карасик…. Дурасик… Не помню я… Но это было имя, которое ему дали - то есть, не имя даже, а так - кличка…. А вот за поступок зовут его Гусариком. Ты не думаешь, что он заслужил это имя?
… Вечерело… Рони плакал, а мы с Леликом пили коньяк и рассуждали о вечности. Теплый ветер окутывал нас в римские тоги, греческие хитоны и в шелковые китайские халаты. Или не так? В овчинные тулупы московского уютного холопства безысходно окутывал он нас?
- Пора идти домой… - сказал Лелик. - Рони устал плакать…
- Пойдем… - согласился я. - И закроем двери на террасу.
- Нет… Не станем… Рони может только плакать - но не прыгнуть. Ему никогда не стать Гусариком…. Никогда…. Потому он и останется вечно - просто Рони…
… Лелик ушел - а я продолжал стоять у перил и смотреть вниз: в сумерках выделялась белым пятном Лесси, черным навозным жуком ползал за ней искалеченный Гусарик.
О чем я думал? Если не считать смутного беспокойства по поводу сданного эскиза, странностей Леликиного папы и желания поскорее попасть в Москву - я думал только об одном:
- А смог бы я спрыгнуть с шестого этажа ради любимой женщины?
Я не хотел себе врать - и именно потому,  наверное, никак не мог найти ответ на этот простой вопрос…

… На следущий день - как оказалось - мы были приглашены к одному профессору, доктору наук из ТашГУ… Филологу - только это и успокаивало…
Собственно, приглашали нас вдвоем с Леликом, но - для разных нужд: Лелик должен был подумать о пище насущной - а, проще говоря, сготовить плов, я же - исключительно для пищи духовной: если честно, именно в роли таковой я себя и не чувствовал… То есть - всегда к себе в роли пищи,  независимо от ее калорийности и духовности -  я относился с крайней неприязнью и недоверием.
- Не хочется мне ехать… - честно признался  я Лелику.
- Мне тоже…. - мрачно ответил он. - Но ты не забывай - мы живем не на необитаемом острове….
Я не забывал, нет - однако не хотел скрывать, что я всегда мечтал жить именно там, на нем, на острове - где ходят немногочисленные папуасы и не играют в светское общество - а, в случае неурожая, просто едят миссионера и не пытаются прикрыть свой каннибализм фразами о высоком предназначении и тяжком влиянии неблагоприятной кармы. 
- Ладно… - нехотя согласился я… - Поедем, если нужно…
Тут я вступал в мир, доселе мне незнакомый - он назывался “махаля”, на русский язык никак не переводился - ибо не имел аналогов - а на деле являлся кварталом частных домов: весьма дорогих и престижных.
Доехали мы быстро - на такси: ибо, как объяснил мне Лелик, в махалю иначе и не ездят - просто неприлично…
Забор, белый как снег, подобие ворот - и вот мы уже в саду, заросшем виноградом и прочими инжирными прелестями…
Ягоды свисали янтарными каплями отовсюду - я впервые в жизни видел виноград так близко: чтобы он был не на прилавке рынка или магазина, а - в свободном своем произрастании. Или - в плодоношении, скажем так.
Профессор оказался очень узбекским: у него было луноподобное лицо, маленькие губки, сложенные дудочкой и традиционный халат, наброшенный поверх французского костюма, говорил о его приверженности европейскому образу мысли и узбекскому образу жизни - или наоборот. Короче, все в махале показалось мне экзотичным - включая самого профессора.
Тогда же я был представлен его жене - кандидату филологических наук и тоже преподавательнице университета: из-под цветастого халата вечернее платье у нее не выглядывало, отчего я и заключил, что - по всему - женщина она порядочная, с Западом не заигрывает и ведет себя так, как велит ей Шариат и моральный кодекс строителя коммунизма.
Впрочем, по-настоящему познакомиться с женой профессора у меня возможности не было: она была бессловесна, носила нам напитки и фрукты, в разговоры не встревала - не дай Бог: просто приходила-уходила, и никоим образом не обращала на себя нашего просвещенного внимания.
- Пиала - это конус… - сказал мне профессор. - А конус - это пирамид. Но - не просто, а - перевернутый пирамид. В нем отражается небо и плывут облака. Так выпьем за облака - только они в этом мире никуда не спешат.
- Я тебе говорил, что восток - тонок? - сказал Лелик, подходя к столу и беря свою пиалу в руки.
Я жалко улыбнулся.
- Молодой еще… - заметил профессор. - Хотя и из Москвы.
И он захохотал тонко и угодливо - будто колокольчик смазанный елейным маслом.
- Шекспир… - вдруг вспомнил он. - Он писал о революции…
- Да? Когда? - искренне удивился я.
- Йорик - это как Че Гевара. Он вот тоже хотел перемен, и тоже стал трупом. То есть - черепом.
Возражать было бесполезна: судьба Йорика давно уже перестала быть загадкой для широких масс - в отличие, от судьбы легендарного Че. 
- Но я вообще-то специализируюсь по Бунину…  - выпив, отчего-то тоном заговорщика-нелегала,  признался профессор. - Хороший писатель. Да.
- И поэт - тоже… - дополнил я.
- Он стих разве писал?
- Да… И не один…
- Стих - не по моей профессии: я прозой занимаюсь.
- Достойное занятие.
- Еще какой. Вот, скажем, сборник - “Темные аллеи”.
- Хороший сборник… - подтвердил я. - Том седьмой полного собрания сочинений…
- У него столько сочинений было? - удивился профессор.
- Ну, да… Он же еще стихи писал…
- Ах, стихи… А ты хоть знаешь что-то из его стихов?
- Знаю… - не стал отпираться я. - Но все как-то отрывками и без названий.
- Так прочти…
- Ладно… - не стал привередничать я и начал: “ В голых рощах веял холод. Ты светился меж сухих, голых листьев… ”
- Очень верный стих… - прервал меня профессор и зачмокал своими маленькими губками. - Очень верный и актуальный.
Я прошлой осенью иду по лесу - голый она уже был, весь лист облетел…
 Иду я - гриб ищу. И тут - вижу, блестит что-то… Светится, да?
Нагнулся, вытащил - а это двадцать копеек.
 Прямо, как Бунин написал - светился, говорит, меж сухих… Верно он написал - творческое предвидение его озарило.
Но только это листья у него сухими были - а  у меня все напрочь мокрые листья: дождь недавно прошел….
И вдруг он заливисто засмеялся… Лелик завторил ему - не из вежливости, как сразу стало ясно, а поняв некий - ускользнувший от меня - юмор.
- Стихи  у Бунина… - вдруг сказал, посерьезнев, профессор. - Весьма неплохи. Технически, правда, далеко не всегда совершенны - однако при некоторой мимикричности идей в них есть сильное выражение и передача настроения, состояния: то есть то, что и называется поэзией.
Однако в прозе он достиг того, чего и Томас Вулф в своей знаменитой книге “Взгляни на дом свой, ангел”, и Сэлинджер в своих новеллах, и…  Да не стоит перечислять -  главное понять, что в прозе Бунина сюжет является лишь поводом для рассказа, а сам рассказ - это отражение некоего мгновения: как луч солнца, отразившийся в осколке зеркала…
- Да… - подумал я, глядя на профессора.  - Восток и верно тонок… Эко он меня уел…
- Про двадцать копеек - мне понравилось…. - чтобы хоть как-то выкрутиться из неприятной для меня ситуации, в которой все - и я в том числе - считали меня идиотом, сказал я.
- Это здорово. Особенно - про мокрые листья.
Профессор довольно улыбнулся…
- Да… Согласен. Однако у меня есть еще один конек - рассказывать, как я защищал диссертацию по “Гамлету”, доказывая что слова “Не пей вина, Гертруда!” - сказаны для того, чтобы прояснить приверженность тогдашнего датского королевского двора к исламу, по которому винопитие - запрещено.  Сюрреалистическая история…
И мы - уже все втроем - довольно рассмеялись: так я понял, что в компании я теперь если и не на равных, но меня и не считают больше за чужака.
Профессор оказался редким эрудитом - но не сухо-академичным, а весьма творчески-мыслящим.
Он жонглировал именами и идеями без всякого напряжения, даже с улыбкой - и это не могло не впечатлять. 
- Собственно… - говорил он, чуть погодя,  - Что мне нравится в Бертране Расселе - так это его абсолютно безответственный подход к мнимым и истинным историческим авторитетам и величинам. Именно таковым и должен быть подход мыслителя - если он, конечно, не жалкий дилетант, запутавшийся в энциклопедическом словаре.
В это время неслышно подошла его жена и поставила перед нами на стол огромный медный позолоченный поднос, на котором лежали красивые - как с натюрмортов малых голландцев - грозди винограда.
- Рассел является хорошим учителем не в смысле сказанного им… - продолжал профессор, машинально отщипнув виноградину и сунув ее себе в рот. - А в смысле методологии анализа. Он показывает, что важен не объект обсуждения и мышления, ибо он вторичен - а лишь тот мыслительно-коммуникативный акт, который на основе старого может породить новые идеи. Однако…
Вдруг лицо его приняла плачущее выражение.
- Эй… - слабым голосом позвал он.
Жена, не успевшая еще скрыться в доме, быстро подошла к нашему столу и встала в позе, которая выражала одновременно скорбь, стыд и отчаяние.
- Я какой виноград люблю? - жалобно спросил профессор. - С косточкой или без косточки?
- Без косточки… - робко ответила жена и в глазах ее заблестели слезы раскаяния. - Но  на базаре - а я всех продавцов обошла - только с косточками виноград был. Ну, что я могла сделать? Купила такой, какой был….
- Э… - причмокнул профессор, грустно глядя на жену. - Не о том говоришь. Я же тебе вопрос задал - какой я виноград люблю? Без косточек? Так? А был он на базаре или нет - это  уже меня не касается. Так еще раз скажи - какой виноград я люблю?
- Без косточек…
- Вот… - спокойно, и даже как-то умиленно сказал профессор, быстро сгреб весь виноград с подноса и, метко запустив подносом в жену - после чего она от непритворной боли заойкала и застонала - спокойно, будто ничего и не произошло, продолжил:
- Однако Рассел   настолько отходит от темы исследования, что его исследование часто как бы становится самоцельным, а - потому - и бесцельным, с точки зрения объекта и причины данного исследования…

На следующее утро я был разбужен Лешей. Глаза его горели безумием мученика, которого через минуту собираются скормить львам.
- Просыпайся… Мы через 5 минут должны выезжать…. - причитал он, тряся меня за плечо. - Просыпайся же…
Я с трудом открыл глаза и голосом, хриплым от вчерашних возлияний у профессора, спросил:
- Сколько времени сейчас? А?
Нельзя сказать, что время меня сильно интересовало - просто хотелось оттянуть момент просыпания.
- Шесть. Без пяти… - честно ответил Леша.
Если бы он вылил на меня ушат холодной воды - и то бы он не преуспел лучше в своем начинании…
- Что случилось? - моментально и окончательно проснувшись, спросил я. - Война началась?
- Товарищу Кохарову очень понравился твой эскиз - и он вызывает тебя к себе. Так что, одевайся и - поехали. Нам предстоит неблизкий путь…
… В машине возбужденный Леша болтал без умолку. Впрочем, как и обычно. 
- Т. Кохаров увидел эскиз и сказал - Да! Он так сказал… И еще он сказал, что его ресторан будет лучше, чем в Париже, а уж с Мюнхеном или Рейкьявиком -  и вообще не сравнить. И потому, он сказал - я хочу познакомиться с этим художником из Москвы. Лично хочу.
-Понятно… - еще сонно потянулся я. - А что - он принимает только ранним утром?
… Тут я вспомнил, как Лелик мне рассказал историю про кабинет Рашидова - тогдашнего Первого секретаря КП Узбекистана.
Собственно, и  истории никакой не было - так, обычная байка что, вроде того, у Рашидова в кабинете круглые сутки горит свет - чтобы все думали, что он всегда находится  на своем посту.
Конечно же, я не поверил - за что расплачивался потом не только я, но и безвинный Лелик: несколько ночей кряду мы с ним таскались к зданию ЦК - благо, это было совсем рядом - и я смотрел на единственное освещенное окно во всем черном, зловещем здании.  Байка оказалась жизненной - и даже весьма…
Тогда я еще подумал о  советской мифологии, способной делать из простых людей олимпийских богов: да и то, я думал, боги на Олимпе спали, все же - хоть с кем-то и хоть когда-то…
Поняв всю неуместность своих вопросов по поводу приемных часов у богоподобного т. Кохарова, я замолчал.
Мы ехали примерно минут 40 и, доехав до какой-то шоссейной дороги, притормозив на обочине, остановились.
Вскоре  к нам подъехала белая “Волга” - ну да,  кстати, в Москве высшее начальство ездило на черных, а вот здесь - на белых:  старая традиция местных князей и прочих аристократов гарцевать на белоснежных скакунах.
“Волга”, лихо взвизгнув тормозами, остановилась - и из нее вышел какой-то человек с очень неприятным, большим и перекошенным лицом: перекошено оно было, скорее всего, оттого, что на одной щеке у него пауком висела огромная, черно-коричневая бородавка.
- Беляев, - представился мне он, протягивая тяжелую, потную и, как мне почувствовалось сразу при рукопожатии,  змеевидную и в то же время напористую  руку.
- Удав… - подумалось мне, - так же сжимает жертву, чтобы потом  сломать ей кости и  проглотить…
   Судя по вытянувшемуся Лешиному лицу, который стоял со мной рядом, я понял, что прибыло очень высокое начальство.
Беляев осклабился и, взяв меня за талию / “Ну, точный удав… “ - опять подумалось мне/ подвел меня к своей машине: там сидел шофер и еще некий человек на втором сиденье, лица которого я сразу не успел сразу разглядеть.
Открыв передо мной дверцу, Беляев еще больше осклабился - при этом его глазки оставались жесткими и холодными - и сказал:
- Милости прошу к нашему шалашу. Путь нам предстоит долгий - так что, устраивайтесь поудобнее…
“Волга” рванула с места так картинно и неестественно, что я сразу же вспомнил те редкие американские фильмы с погонями на бесконечных шоссе, которые мне удавалось время от времени посмотреть.
Беляев, как я понял - был самый главный: мой сосед по сиденью, маленький и щупленький человечек, похожий на одетую в костюм креветку, был до невозможности тих и только иногда страдальчески оглядывал всех нас своими огромными печальными глазами.
Шофер включил радио - тем самым избавив всех от ненужных никому, “дежурных” разговоров.
Пейзаж за окном не радовал разнообразием: было такое впечатление, что он застывает картинками, которые никак не хотят меняться.
То мы ехали хлопковыми полями - они только сначала удивляли мой взгляд своей экзотичностью, но не час же удивляться?
Правда, иногда в полях мелькали группы людей всех возрастов: от детей до немощных стариков и старух, которые угрюмо и ненавистливо собирали хлопок.
- Наши ударные бригады! - перекричал радио Беляев, который - как я понял - на правах старшего, считал себя моим гидом.  - В Республике у нас каждый человек принимает участие в выполнении и перевыполнении плана по сдачу хлопка! Мы живем, как на фронте : все - на передовую!
Глядя на его многоскладчатую шею, мне отчего-то подумалось, что далеко не все идут на эту передовую: есть огромное количество людей, вот с такими вот отъетыми шеями, которые только посылают других на фронт…
При этом сами они пользуются тыловой размеренностью и неисчислимыми льготами и даже роскошью, предназначенных ими для самих себя…
Беляев - по всему - был именно из категории командиров…Оттого-то он и любил лозунги…
Итак, хлопковые поля, в которых терялись группы студентов и школьников, пенсионеров и детсадовцев…. Ну, насчет детсадовцев - возможно - мне это просто показалось.
Между полями иногда проскакивали однотипные поселки, состоящие из глинобитных домов, чахлых чинар кое-где, пыли и безмолвия… Людей в них видно не было… И точно - Беляев был знатоком местной жизни.
Чего не хватала для полной точности, так это транспарантов на придорожных столбах с надписью: “Поселок - вымер. Все ушли на фронт!”
… После полей началось что-то вроде пустыни, но без барханов, плоское как стол и - поросшее какими-то колючками.
Там уже людей не было, а потому - столь невыразительный пейзаж убаюкивал лучше всякой колыбельной. В чем он и преуспел.
Разбудил меня Беляев.
- Вон там… - заорал он, показываю куда-то, где не было ничего, кроме размытого горизонта. - Вон там в начале пятидесятых я рисковал своей жизнью, спасая наших рядовых граждан от неминуемой гибели…
Со сна я не мог похвастаться исключительной сообразительностью, а потому, зевнув, спросил:
- А я думал, что война в 1945-м закончилась…
- Это для штатских она закончилась…. А не для нас - защитников Родины! - отрубил Беляев и, если и  до того догадывался что с ним спорить бесполезно, то теперь понял это окончательно.
-А… - неопределенно протянул я.
- Вон там, все еще продолжая указывать мясистым указательным пальцем, продолжил Беляев. - Там была большая зона. И враги народа, которые там сидели, решили поднять бунт, вырваться на свободу, чтобы там насиловать женщин, убивать мужчин и детей,  жечь наши города и хлопковые поля, столь необходимые нашей Отчизне.
В связи с данным высказыванием у меня сразу же образовалось несколько вопросов, главным из которых был: “ Кто так необходим Отчизне  - хлопковые поля, города или изнасилованные женщины с убиенными детьми и мужчинами?”
Понятно, вопрос этот я задавать вслух не стал, но в душе ответил на него весьма определенно…
- И мы тогда грудью встали на защиту нашей земли против  огалтевших врагов народа!
- Вы в армии служили? - безразлично, чтобы только не молчать, спросил я.
- Да! - гордо ответил Беляев. - В самых опасных и почетных войсках МВД! Охрана лагерей. И служил на самом боевом крае -  начальником оперчекисткой части!
Не сказать, что я много знал тогда о лагерях - но кой-какие знания были все от того же Вани, отсидевшего два срока - один раз по уголовной, а другой раз по политической статье - который делился не только скабрезными подробностями арестантского быта, но иногда рассказывал и По-существу.
Короче, данный Беляев был мало того, что тюремщиком, но и самым худшим представителем этого и без того малопочтенного племени: тюремным чекистом и покровителем всех лагерных стукачей… 
- Ну, мы умыли их  же собственной кровью…. - повернувшись ко мне лицом, оскалившись, захохотал Беляев. - Кто к нам с мечом придет - от меча и погибнет!
- А что, у  них мечи были? - с небольшим вызовом спросил я. - Откуда у заключенных мечи?
- Молодежь… - недобро глянул на меня Беляев. - Ничего не знает о заслугах отцов. Да у них много, чего было - разное оружие. Но даже теперь это - военная тайна!
И он отвернувшись от меня, замолчал.
Мой сосед-креветка, молчавший до этого всю дорогу, напрягся, вылупил еще дальше свои выпуклые глаза, и неожиданно-сочным басом сказал:
- У меня отец сидел - враг народа. А потом посмертно реабилитировали. Так кто он - враг или не враг? Как теперь это считать? Или - когда сажали - враг был? А как помер Сталин - его вскоре в друзья перевели?
- Это - вопрос для ученых… - после долгой паузы железным голосом ответил Беляев. - А я офицер. Мне прикажут посадить - посажу, прикажут выпустить - выпущу. Партия решает за меня, а потому для меня враги народа все, кого сажали, но и не друзья те, кого реабилитировали… 
Разговор резко оборвался - видимо, в этот момент каждый из нас четырех, включая шофера, думал о своем.

… Много позже, уже не в России, когда мне придется прочитать не торопясь “Архипелаг Гулаг” Солженицына / читал я его в Москве, да давали на двое суток и в ксерокопии такого качества, что читалась только каждая третья буква/  - вдруг я наткнусь на фамилию Беляев. Страшная фигура, садист-убийца… Опер. И кличу ему зэки дали - “Бородавка”. Была у него  - то ли рельефное родимое пятно, то ли  бородавка - на лице… 
И тогда я вспомню того Беляева…
И поспешно подумаю: “Ах, если бы я знал тогда, в машине, что это тот самый палач, что это - он…. ”
А потом осажу себя: “ И что, что знал? Чтобы ты ему - в машине суд устроил и пыльным мешком по голове дал? Да точно так же, и знал бы -   внутренне корчился бы от презрения, да и ехал, куда везут: мало тебе было своих забот, только проблем из-за этого Беляева и не хватало! Ладно уж - уймись…!”
А еще через мгновение добавлю: “ А какая, в сущности, разница? Тот Беляев был или не тот? Ну, ты тогда же знал, кто он - да и про кровавое подавление мятежа он рассказывал без утайки, и роли своей не скрывал.
 То есть, ты знал - что он палач. И - ничего не сделал? Так теперь и не изображай благородного негодования… И не придуривайся Оводом: все смелые в прошлом - но только, когда убежали из него… ”

Пейзаж не менялся - только эта странная степь за окном стало покрыта белым налетом, но не сплошь, а неровными пятнами разного размера: от тарелки до озера…
- Солончаки… - сказал после часовой паузы Беляев, решив все же до конца выполнить свою роль гида. - Бесхозные земли…. Но ничего - и на них еще сады зацветут… Вон, сколько их было раньше - а ведь больше половины освоили за годы нашей власти!
- Не зацветут… - опять вдруг заметил сосед-креветка. - Где ж еще взять немцев, чтобы сюда вселить? Разве только в ГДР, да власти у нас для этого маловато…
Сказано это было якобы с грустью, не к чему придраться - но в словах явно проскальзывал  едкий сарказм…
Мы проезжали какие-то городки, обедали в чайхане, ехали дальше, останавливались в каком-то городе, славном своими рыбьими балыками и иной вяленой и копченой рыбой, привозимой сюда с Аральского моря.
Теперь уже не было надолго застывших картинок - мир крутился со скоростью карусели, в которой сошел с ума мотор….
Как до того скучный пейзаж, обилие картин меня тоже убаюкало - и я уснул…
Или я просто отсыпался за все, прежде недоспанные ночи?

… Проснулся я оттого, что меня тряс за плечо мой сосед: человек-креветка.
- Приехали…. - сказал он. И в голосе его мне послышалась безысходность.
Ну, мало ли чего со сна не послышится?
Беляева уже в машине не было, да и шофера тоже. Вечерело.
- Выходим? - спросил я.
- Да, - согласился мой сосед.
Выйдя из машины я сразу заметил, что холодно здесь как-то не по-ташкентски.
- Игорь, - сказал, протягивая мне узкую руку мой бывший сосед.
Лет ему было около пятидесяти, а потому я. пожимая со всей деликатностью его ладонь, спросил:
- А отчество?
- Отчество мне и на работе надоело, - улыбнулся он. - А ты вот не мой подчиненный - уже хорошо, поскольку я люблю приятные и неслужебные человеческие отношения. Так что, для тебя я просто - Игорь.
- А где мы? - поинтересовался я.
- Ты не знаешь? Тебе даже не сказали, куда тебя везут?
- Нет…
- Как же так?  Мы в горах - на новом, еще не открытом золотом прииске “Марджонбулак”.  Именно здесь сейчас находится т. Кохаров - торопит всех со сдачей объекта. Это же не просто так место - а почти родина самого т. Рашидова! Так что - торопиться нужно, сроки жмут, да и прииск должен стать образцово-показательным!
Говорил он все это гладко, как по бумажке - но интонации выдавали его, как большого циника и знатока жизни. Что есть, по-существу, одно и то же…
Я попытался разглядеть ландшафт местности  - но густые фиолетовые сумерки скрывали вид, хотя вдали и правда, что-то высилось: то ли и правда, горы, то ли облака, столь похожие на них… 
Тут кто-то окликнул моего нового знакомого, и он, уходя, посоветовал:
- Не отлучайся от машины - Беляев скоро должен придти. Это же он ответственный за твой приезд к  т. Кохарову - сейчас, небось, и докладывает о том, что доставлен ты в целости и сохранности.
От скуки и любопытства - да и от безысходности: все равно больше делать было нечего - я стал осматривать место своего прибытия.
Возможно, это и был золотой рудник, но ничего, подтверждавшего верность этой версии, не было. А что было? Свежезаасфальтированная дорога, большая площадка для стоянки машин и - между  засохшей грязи и камней - деревянные мостки, ведущие к пятиэтажному недостроенному кирпичному дому, который смотрел на вид как кот Базилио - через очки черных оконных проемов, лишенных рам.
Правда, в темноте видно было не слишком хорошо, но по разным сторонам от меня виделись огни, по своему дрожанию и желтизне пламени, похожие на костры.
 Этих костров было великое множество и, судя по силе свечения и размеру, они были разбросаны по довольно обширной, не сказать бы - огромной -  территории.
Я так увлекся своими рассуждениями и наблюдениями, что и не заметил даже, как ко мне подошел Беляев: шофер уже сел в машину и завел мотор.
- Т. Кохаров ждет вас… - как-то недобро улыбаясь и, стремительно - что было даже странно при его габаритах - открыл дверцу и залез на свое командирское кресло.
- А где? Когда? Куда мне идти?
Машина рванула с места, накрыв  меня вонючим бензинным облаком.  Последнее, что я увидел в ней - это похожее на сатанинскую маску лицо Беляева: толстые его губы были в крови, глаза сверкали, а на рогах болтались многочисленные тела убиенных мучеников.
Или это только мне показалось?...
… Сказать, что я не растерялся - значит, нагло соврать. Нехорошие предчувствия одолели меня в тот миг, когда я, глядя в сторону уносящейся машины, думал о том, что все эти инструкции по поводу назначенной встречи сильно смахивают на сюжет старинной сказки : “Пойди туда - не знаю куда, принеси то - не знаю, что”.
И тут же я начал себя успокаивать.
- По сравнению со сказкой - ситуация довольно благоприятная. Я не знаю - куда идти, но зато знаю - кого искать. А это уже - полдела.
Но отчего же я не знаю - куда идти? Не к далеким же кострам, да и не по грязи -   а мостки ведут только в одну сторону: значит, нужно идти в эту самую недостройку - а уж там, язык и до т. Кохарова доведет.
Вскоре я оказался рядом со зданием, которое с первого же взгляда напоминало муравейник: народ вбегал и выбегал, втаскивая и вытаскивая какие-то картонные коробки, матрасы, письменные столы, стулья и предметы, вовсе мне незнакомые.
Я попытался спросить про т. Кохарова сначала у одного человека, потом у другого - но все они, сгибаясь под своей ношей, только тихонько хрипели в ответ и убегали вперед, назад или в стороны, семеня толстенькими короткими ножками…
Входной двери в единственном подъезде этого дома не было - а потому я решил, что самое умное будет - это пойти вверх по лестнице и самому постараться ознакомиться с устройством здания…
Но даже не дойдя до второго этажа понял, что нужно переждать столь повышенную активность здешних обитателей: мне уже случайно попало поддых ножкой стула и чей-то услужливый каблук чуть не расплющил  ногу…
Выйдя из дома я решил искать т. Кохарова по наитию - а потому  отправился не в определенном направлении,  а исключительно  выбирая  пригодные для безопасного передвижения тропинки и дорожки.
Взошла луна и засияли звезды, высветив и очертания близких гор, да и саму странную местность, по которой я столь стихийно блуждал…
По тому, насколько огромной казалась луна и как ярко  светили звезды, да и по холодному, пронизывающему до костей ветру, можно было сразу понять, что  я нахожусь весьма высоко над уровнем моря…
Итак, плутая кем-то до меня протоптанными дорожками, я подошел к костру. Одному среди  многих - десятков, а может и сотен, которые были разложены на этом горном плато…
Итак, у костра сидело трое: старик и два неопределенного вида человека - возраст установить не представлялось возможным, настолько их лица были морщинисты, унылы  и серого цвета, несмотря на красные отблески огня на них.  
Старик сидел   на деревянном ящике, а двое других - на корточках, протянув к костру дрожащие руки.
Одеты все трое были одинаково: латанные-перелатанные ватники с кое-где вылезающими из них кусками ваты, сатиновые черные штаны, заправленные в сапоги,  на головах - шапки-ушанки армейского образца, в которых не было даже  намека хоть на какой-нибудь, пусть даже и -  рыбий мех…       
Хотя, если вдуматься, о цвете их одежды, шапок и обуви определенно говорить не приходилось - можно было только догадываться, ибо все казалось рыжим -  из-за  глины, налипшей практически с их ботинок  и до шапок...
Я поздоровался…
Ответил мне только старик - да и то кивком головы, а двое на корточках не обратили, казалось,  на мой приход ни малейшего внимания.
Я смотрел на эту троицу, на барак - строенный наспех из горбыля - за их спинами: длинный и темный, как полярная ночь… 
Я стоял в оцепенении и пытался понять: каким образом мне удалось попасть в этот  мир? Перенесло меня каким-то чудом на другую планету, или просто я попал в параллельное пространство? Или меня унесло во времени лет на 30 назад? А что? Я читал о возможности подобного в научно-фантастической литературе… 
Взяв себя в руки настолько, чтобы начать принимать здравые решения, я повернулся назад  и начал, напрягая зрение,  искать тот самый недостроенный дом, от которого и начался мой путь…
Дом был виден - и даже кое-где в его окнах - был свет.
Ошибки быть не могло: другая планета и параллельное пространство отпадали. А это значило, что я попал в прошлое.
В прошлое? А дом тогда откуда?  
Получалось, что на поставленный вопрос ответа мне самостоятельно не найти.
… Я вновь повернулся к костру и, подойдя ближе, взял один из ящиков и сел на него : деловито и с достоинством, будто это место всегда принадлежало именно мне.
- Сидеть - сиди… - милостиво разрешил старик. - Греться - грейся. Но вот на наше угощение - не рассчитывай…
- Точно - чуть не хором подтвердили остальные двое. - Ты к своим иди - ешь там… - они не сговариваясь, кивнули в сторону, откуда я пришел. - А к нам не подмазывайся…
- Да что вы… - растерялся я. - Я совсем не голоден - ел уже….
- Что ел? - поинтересовались вразнобой, но заинтересованно,  мои собеседники.
- Что? - на секунду задумался я, честно припоминая. - Шашлыки… Ну, еще….
Я хотел продолжить, но был тут же перебит не просто неравнодушными - страстными вопросами:
- А сочные?
 - А дымом пахли?
- А какие они на вкус?
 - На вкус? - удивился я. - Ну, шашлычные… Да, и дымом пахли, с мангала ведь - не со сковородки…
- А я бы и со сковородки съел, мне все равно. Главное, чтобы хлеба побольше дали. Хлеба много было?- спросил один, поднимаясь в полный рост.
- Лепешек - да, много…
- А я бы, - сказал второй из “серолицых”, все так же оставаясь на корточках, - Я бы  с мангала шашлык хотел. Сначала - долго нюхать, а потом - долго есть. Но насчет хлеба - это точно: лепешек 15 мне на 10 шашлыков очень бы подошло…
- Да ты бы лопнул… - возразил первый. - Особо после голодухи.
- Что? И ладно,  и помер бы… - согласился второй. - Зато наелся бы - и перед смертью получил бы такое удовольствие… Такое… А многие ли перед смертью бывают счастливы?
Было слышно, как он сглатывает набежавшую слюну.
- А я о шашлыках только слышал… - равнодушно вдруг сказал старик. - А так - не едал… Откуда? У нас в  кафе, в райцентре только гулящих баб продавали - их я один раз и ел: жирные…
Тут и я, и оба “серолицых” сразу же заинтересовались непростым меню кафе:
-  Как это? Какие еще такие гулящие бабы?
- Такие… - сказал старик голосом, который выдавал неподдельную гордость - как же, он же был знаком с кулинарными изысками не только не хуже нашего, но - и получше. - Такие и есть! “Гуляки - бабы” называется… Небось, и не пробовали подобной вкуснятины?
Тут сглатывать слюну пришла и его очередь.
- А… - догадался вдруг один из серолицых. - “Люляки-баб”… На сосиски похожие?
- “Сосиски…”, - передразнил его старик. - Говорю тебе “Гуляки-бабы”: много жира, мало мяса, зато все в чулке, и похоже на бабью ляжку…
Я сразу представил себе данный деликатес, и съеденный шашлык чуть не полез сам у меня из горла…
Однако, как я понял, моих новых знакомцев, разговоры о еде - даже в форме ляжек  гулящих баб  - настроили совсем на другой лад.
- Пора! - сказал тот, что на корточках, и палкой подцепил котелок, которого до этого я не заметил: в нем бурлило что-то серо-бурого цвета и весьма неаппетитное на вид.
Трое набросились на содержимое котелка с энтузиазмом первоцелинников, которым дали возможность удрать из Казахстана.
Трапеза была закончена  в две минуты - если не быстрее.
- Полезная вещь - очистки… - авторитетно сказал тот, что на корточках: в нем я теперь уже определил главного. - Вольные выбрасывают от глупости - не знают они, что именно в очистках и содержатся все витамины…
- Вольные? - машинально переспросил я. - А вы - какие?
- Во, дает, - ухмыльнулся второй серолиций. - Мы - заключенные.
-  В каком смысле?
- Во, дает. А в каком еще смысле на зоне сидеть можно? Только - в прямом! Да ты что - не знаешь, где находишься? С неба упал?
- Нет… - чуя холод в сердце, ответил я. - Я не упал - меня сюда привезли…
- Так нас тоже привезли! - оживился старик. - Не сами притопали - “воронки” они на то и есть, чтобы возить.
- Меня на “Волге” привезли…. - срываясь на шепот, тупо буравя ночь глазами, сказал я. - На белой…
Троица отодвинулась от меня, как от прокаженного.
- На таких только ОО возят… - заметил главный.
- Что?
- Особо опасных, вот что… - отчего-то зло глянул на меня он. - Душегубов всяких. Только вот чего они тебя сюда привезли? Мы здесь все - безконвойные, а тебе охраны человек 10 подавай…
“Лучше бы я попал в параллельный мир…” - думал я, все сильнее стуча зубами: отчасти - от холода, но более всего от нахлынувшего на меня ужаса. “ Хотя пора бы и выяснить - куда я попал?”
- Извините… А сейчас год какой?
- Может, и число с месяцем назвать?
- Нет, это я знаю - мне бы только год…
Они переглянулись, и главный ответил…
Год совпадал…
- И находимся мы на Земле?
Последовала напряженная пауза…
- На ней…
- И в СССР?
- Да уж… - хмыкнул второй серолиций. - В нем. Были бы мы в Америке - я бы на Кадиллаке ездил, а не на зоне  сидел… 
- Зона? Мы сейчас на зоне находимся? - чуть не закричал я. - Как же так? Меня сюда пригласили, как художника!
- Переживает… - сказал главный. - И под дурака косит: планету ему назови…А? Планеты он своей не знает… Точно - закашивает, как все мы по началу…  Ничего, парень - привыкнешь,  а если  художником в зоне пристроишься  - так и совсем лафа: голых девок малевать будешь, так и сам не заметишь, как срок пройдет…
- Да каких девок? - чуть не зарыдал я. - При чем тут девки? При чем тут зона? Меня т. Кохаров пригласил!..  И привезли меня  - к нему! На белой “Волге”! И у нас с ним встреча назначена!
Троица - второй раз за вечер - отшатнулась от меня: но теперь на их лицах вырисовалось такое удивление, смешанное с ужасом, будто они  увидели Блаженного Августина, играющего на скрипке.
- К кому? - заикаясь, переспросили они, явно надеясь на то, что ослышались.
- К т. Кохарову…
- А что Вы тогда здесь делаете? - еще более удивились они, сразу перейдя на официальный тон, в котором - после этого самого “Вы”, явно мне почудилось недосказанное - “гражданин начальник”!
- Да я здесь т. Кохарова ищу…

… За что еще порой мне нравится человечество - за то, что даже перед страхом наказания человек не может удержаться от смеха - в том, конечно, случае, если ситуация ему кажется действительной очень глупой или смешной.
Смеялись все трое - и как… Заливисто, хрипло, со слезами…
Долго они успокаивались - но унылое, и я бы даже сказал - плачущее - выражение моего лица не столько успокоило их, сколько - вызвало жалость.
- Здесь… - еще иногда продолжая иногда подхихикивать и, вытирая глаза рукавом грязного ватника, сказал главный… - Здесь т. Кохаров не бывает… И чего ему здесь делать? Тут жилая зона, браток… Нашел, где его искать… Уморил, ей-Богу…
Странно - но этот взрыв смеха над моей наивностью и глупостью, сломал все барьеры, бывшие до этого между мной и ими.
Я рассказал им, вкратце, свою историю. Они  мне - тоже: очень, вкратце, свои.
Это были не уголовники, нет - малосрочники, то есть севшие за пустяки: да и то, часто не за свои, а за чужие.  И на них - сваленные…
Именно они - мои новые знакомые - мне все объяснили. После вопроса -  а я понимал уже, что сегодня меня никто не примет - смогу ли я переночевать в их бараке они  ответили, что - лучше всего - это делать не надо, а надо идти в тот самый недостроенный дом и там искать себе место для ночлега. И - чем быстрее, тем лучше: места там если и хватает, то - с огромным трудом…
Я понимал, что эти люди, которые случайно на некое мгновение попали в мою жизнь - играют в ней определенную роль и не столь случайны,  как мне могло показаться сначала.
Я поблагодарил их за все хорошее, мы попрощались навсегда и я пошел обратно - к тому самому недостроенному дому, в котором мне необходимо было найти ночлег на уже почти наступившую ночь… И - далеко не на всех…
… Дом  утих к тому времени, когда я подошел к нему, его обитатели - угомонились. Это я понял сразу, как только перешел порог несуществующей двери и начал подниматься по пустынной лестнице…
- Хорошо, - подумал я. - Никто уже теперь ножкой стула поддых не заедет.
В этом было явное преимущество.
… Так я поднимался - от этажа к этажу, заглядывая в двери. И  картина открывалась одна и та же: комнаты были завалены спящими телами, лежащими настолько плотно, что сразу становилось  ясно  - места в этих комнатах для меня нет…
Так я шел, шел - смиряясь постепенно со своей ненужностью в этом гармоничном муравейном мире - пока не поднялся на крышу….
Интересное это было зрелище - странное, да, но безумно-интересное и волнующее…
Пологая крыша современного здания, куда ведет та самая лестница, что вьется между этажей : никаких запретов нет - заходи….
Зашел. И что увидел?
Черная, залитая битумом поверхность, отблесками отвечающая лунному свету, и тела на этой поверхности - как утопленники, выплывшие со дна  черного океана на  гребни его волн или кувшинки, вечно плававшие по глади пруда…
Тихий храп. Бормотание во сне. Ветер, доносящий живое дыхание снега…
Я не бывал никогда в музее восковых фигур мадам Тиссо. Почему? Сложный вопрос…. Ну, хотя бы потому что никогда я в Лондоне не был, да и вообще -за пределами территории СССР… И, что интересно - и не надеялся побывать….
Не был я в музее восковых фигур - да и ладно: картина, которая представилась моим глазам на крыше, была намного более ужасной и притягательной: сотни восковых людей лежали на черной крыше, освещенные лунным восковым светом…
Сотни человек не стояли - а именно лежали, делая вид, что спят…
Музей восковых фигур, который подвергся массовой бомбардировке: фигуры упали, а в потолке огромная дымящаяся дыра - Луна, и множество следов  от пуль: или просто голубые звезды?
Я испугался: весь этот день, то с застывающими, то со скользящими в диком ритме пейзажами, все эти картины с собирателями хлопка и утлыми бараками псевдо-преступников, в которых запирают на ночь - все это всплыло во мне, как раскрошенный пенопласт в дождевой луже…
Я глянул на Луну - и, если честно, то будь я волком - я завыл бы на нее, отчаянно,  безысходно и с надеждой на ответ, который все равно не услышать никогда смертным ухом….
Но я - не завыл…  Знакомый голос прервал мои мысли о вечности.
- Это ты? - спросил голос. - Ясно - спать негде. Пойдем - я знаю, где можно достать картон…
Ко мне подошел Игорь - тот самый человек-креветка, с которым я в другой жизни, сто жизней тому назад ехал в начальственной  - а потому и холеной, пахнущей шампунями и прочими благостями - “Волге”, и с которым  - так само получилось - познакомился уже здесь, в Мардженбулаке…
Он подошел ко мне и, увидев смятение в моих глазах, хоть удивился - но не отступил.
 - Пойдем, - сказал он, беря меня за локоть. - Тут на третьем этаже можно взять рванные картонные коробки: будет тебе и на простыню, и на одеяло…
… А потом мы лежали рядом, под звездами…
Это было здорово: дыхание гор, звезды, я - распластанный под ними - ибо нет человека беззащитнее чем тот, кто лежит на спине с закинутыми за голову руками.
- А что ты сюда приехал? - спросил Игорь.
Я хотел ответить сразу - вроде как, ну да, меня сюда привезли, да и вообще - вот, сам т. Кохаров… И еще хотел сказать что-то о величии своей миссии и огромном художественном даре…
Только вот не получилось у меня говорить выспренно и с претензией на знание вещей - как я говорил обычно…
А потому - накрыв свою голову куском картона, я рассудительно - или, напротив, абсолютно безрассудно -  ответил:
- Не знаю… Сказать, что меня привезли - глупо. Сказать, что я поехал сам - нечестно… Ничего не говорить? Невежливо… Думаю, если я приехал сюда - это было кому-то просто необходимо… И - возможно - это было нужно более всем - мне самому…
         “… Утро туманное… Утро - седое… Ивы…. Забыл уже - но  какие-то…. Снегом покрытые…. ” - пел Игорь: этим пением - или пародией на данное занятие -  он меня и разбудил… 
          Или меня, все же, разбудил озноб ? Зубы не попадали на зубы, в груди клокотала дрожь, а руки придерживали коленки, чтобы они не стучали по груди… Холодно… Боже, как же холодно…. 
Я привстал на локте и огляделся: восковые фигуры уже проснулись - одни сладко потягивались, как я, мешкая со вставанием,  другие же - напротив - были уже на ногах или сидели на своих картонных подстилках, оживленно болтая со своими - тоже уже проснувшимися -  соседями.
- Как спалось? - поинтересовался Игорь, увидев что я проснулся.
- Плохо… - признался я. - Мне снилось, что т. Кохаров - которого я никогда в  этой жизни не видел - проглотил футбольный мяч.
А на мяче - как на планете - были континенты и цивилизации…
Ну, да…. Там, на мяче было много континентов и много цивилизаций - от австралийских аборигенов, которых называли Йеттти, и до интеллектуальных ирландцев, которые коллективным усилием создали Шекспира и уничтожили Шиллера. Им не нравилось, что фамилии обоих этих авторов начинаются с одной буквы - “Ш”! Потому они решили оставить всего одного автора, но не учли того, что потом будет актер по фамилии Шварцнейгер, врач Швейцер и  еще много разных праздношипящих типов….
- А мне снился мой рудник… - слегка погрустнев, сказал Игорь. - Тебе - вот снится что-то интересное. А мне - ничего, кроме моего рудника по номером 10…. То есть, Платон считал 10 - идеальным числом, которое описывает мироздание и гармонию…. Ну, говорят так…А у меня рудник под этим самым номером. Что это значит? Что именно в нем и есть гармония? Или назвать мой рудник именем Платона? Так не разрешат - аполитично… Вот именем Че Геваро разрешили бы назвать… Но- зачем мне Че Гевара? Пусть уж лучше рудник будет без всякого имени - только с числом… № 10…  Днем - я вижу рудник, ночью - во сне - опять я вижу его же… Только с номером, на названный ни в честь Платона, ни в честь дорогого нашего товарища Че…  Так недолго и свихнуться...
Мы сидели  под самым, начавшим голубеть, отбрасывая звезды, как шелуху от семечек - небом…
Я подошел к краю крыши и увидел толпу, которая приближалась к нашему дому…. Или - удалялась от него?
Нет, приближалась - ведь в противном случае, я бы не видел лиц. А тут - все лица были, как на ладони: много их было, много, но лишь одно сияло, как начищенный полтинник…
- Т. Кохаров… - сказал мне Игорь, подойдя сзади… - Он….
С крыши, да еще и не при самом лучшем - рассветном - освещении было видно не слишком хорошо….
Кожаный пиджак, кожаные бутсы до колен - явно иностранного и очень дорогого производства - да лицо блином, самодовольным таким и лоснящимся: вот и все, что успел увидеть я в богоподобном существе, по чистой случайности наделенной земной фамилией т. Кохаров.
Мы были слишком далеко, чтобы слышать разговор: люди перед нами были похожи на марионеток на репетиции, когда не произносят слов, но оттачивают движения и жесты…
Вдруг главная марионетка - а именно, т. Кохаров - сделал шаг в сторону и коротко, с профессиональной четкостью - ударила хуком другую марионетку, стоящую перед ним и что-то говорящую: одетая в неуместно-белый чесучовый костюм, марионетка упала, как подкошенная - правда, лежа на земле она сучила тонкими ногами и вообще вызвала жалость и раздражение тем, что сразу не угомонилась…
- Я его знаю… - сказал Игорь. - Это директор прииска № 2… Мы с ним часто видимся на общих совещаниях - неплохой мужик, хотя и бюрократ…
… Я не слушал - я думал….
Ситуация вырисовалась передо мной в полный рост: ждать мне встречи с т. Кохаровым - если именно ее ждать - возможно придется долго. Из чужих разговоров я знал уже, что многие спят на этой крыше и по неделе. И по две…. Такая перспектива мне не улыбалась - а потому я, развернувшись, спросил:
- Игорь. Что мне делать?
- Ждать… - ответил мне он и указал рукой в сторону приближающейся толпы. - Ждать. Сам видишь - у т. Кохарова неважное настроение…. А вот будет хорошее - тогда мы вместе к нему и пойдем…
- Ага… - согласился я. - И ты пойдешь, и я, и все, кто ожидает тут его хорошего настроения неделю, две, месяц… Много нас там наберется….
Игорь не ответил… Он молчал…
- Пойду я… - сказал я, протягивая ему руку. - Терять уже нечего, а вот на крыше спать я больше не хочу… Да и вообще - я сам по себе, не из вашей системы. Так что - на семь бед - один ответ…
И я спокойно начал спускаться с крыши - этаж за этажом…. О чем я думал тогда? Лишь об одном - чтобы меня минула участь того директора, которому дали по морде…. Признаюсь честно - ни о чем более высоком или духовном я не думал…
… Я появился перед т.Кохаровым неожиданно: выплыл из легкого предрассветного тумана и остановился перед ним, преградив ему дорогу…
- Я к вам приехал…. - сказал я, полностью нарушив ту стройную схему представительства, что была уже нарисована у меня в голове. - Вот, приехал я к вам. Из Москвы…
Глаза т. Кохарова на секунду вылезли из орбит: так бывает с механическими арифметическими машинками, когда в них впихивают практически-неразрешимые задачи.
- Художник? Да? - догадался, спустя мгновение, т. Кохаров и лучисто улыбнулся.
- Да…. - не стал спорить я. - Художник.
- Мне понравилась идея Золотого Павлина… -  задумчиво, и не без некоторой мечтательности, заметил т. Кохаров, кладя свою боксерскую руку на мое плечо. - Да… Идея хорошая, спору нет… Да и Марк Шагал мне нравится …. А ты разве не являешься приверженцем Шагала?
Я сглотнул набежавшую от страха слюну и подумал о том, что лучше всего - не спорить. Ну, не спорить - это хоть какая-то надежда на то, чтобы остаться целым и в рассудке.
  - Да… - согласился я. - Шагал мне тоже нравится. И меня даже кое-кто сравнивал с Шагалом…

… Как же часто мы, люди, думая о том что мы спасаем себя от реальных угроз - губим себя, навлекая на свои судьбы еще более суровые кары… 
Думаю теперь, что моя ремарка про Шагала сделала свое черное, хотя мною и не и не предполагаемое, дело…
- Все свободны.. - сказал т. Кохаров, даже не повернувшись к своей свите. Он сказал - как сплюнул под ноги. Сказал - с брезгливостью на лице, будто его потревожили во время обеда…. 
 -  Все свободны… Да… А я пока занят с художником…
Мы шли по грязи, она чавкала и иногда заглушала разговор.
- Я люблю Веласкеса… И Эль Греко… - жаловался мне т. Кохаров. - В музее “Эль Прадо” я просто плакал, когда смотрел на картины Эль Греко. Да. У меня дома сотни альбомов, но вот Эль Греко нужно смотреть только в подлиннике. Ты со мной согласен?
Я видел Эль Греко в подлинниках - какая-то выставка была в Пушкинском Музее /да… именно этот музей основал покойный папа покойной же  поэтессы Марины Цветаевой/, я на нее ходил…
Но вот так сразу сказать, что я сильно видел тогда именно картины Эль Греко? Да там было много картин - не осталось у меня единого ощущения от полотен великого толедца…
Однако,  тут я - поддакивал, соглашался… Наверное, понимал, что мне нужно еще  много прожить - ну, хотя бы для того, чтобы написать этот трактат / не понять - роман ли, повесть/ о Восточной бабочке… И оттого сильно спорить я в данный момент не могу…
- Да… - вторил я. - Оно конечно. В подлиннике - всегда лучше видеть…. И не только Эль Греко…
Он был в Эль Прадо и Лувре…. Он везде был - этот т. Кохаров, бросающий свои кулаки по прихоти: то направо, то налево.
А я знал, что мне никуда и никогда не выехать, что я буду навечно заперт в этой стране, которая меня за что-то очень серьезно и конкретно не любит… Ну, не любит - ясно за что: я всегда считал, что настоящая любовь может быть только взаимной…
Зависть? Не было ее… Только непонимание простое: отчего ему можно кататься по всему миру, а мне - нельзя?
Кстати, именно в моменты таких вопросов я и считал себя дураком. В иных случаях -  не считал, нет…
А т. Кохаров лучше знал местность, чем я - он довел меня еще до одной недостроенной пятиэтажки, и даже завел внутрь - показать, что там и как.
- Тут будет кафе! - сказал он…
Сам на ум пришел Маяковский, со своим хрестоматийным:
- Я знаю - город будет. Я знаю - саду цвесть….
- Хорошее местечко… - одобрил я.
- Рад, что так считаешь, - сказал т. Кохаров и, перехватив какого-то человека, бегущего в неизвестном направлении, остановил и  сказал ему:
- Вот. Этот молодой человек - ваш начальник. Чтобы все его тут слушались!
- Будем…. - угрюмо согласился человек. - Слушаться. А он кто такой?
- Кто?-  переспросил т. Кохаров, не находя ответа на данный непростой вопрос.
Потом глаза его загорелись мистическим светом и он заворожено - видимо, просто удивился сам от своей же собственной идее - сказал:
- Он - главный художник и главный архитектор Мордженбулака. А пока - суть да дело - он будет тут делать столовую-кафе!
- Я поглядел на  пол, заваленный строительным мусором, на огромные стекла, стоящие у стен: было ясно, что стекол много меньше чем проемов для них.  Посмотрел на рабочего, который был первым подчиненным в моей непростой разгульной жизни… Поглядел на т. Кохарова, который говорил весомо и убедительно:
- Кафе делаешь с сегодняшнего дня. Никаких ограничений - все, что хочешь, любые идеи и росписи, любой дизайн. Только - одно ограничение: не надо на стенах эротических сцен, это будет отвлекать рабочих от их прямых обязанностей. Понятно?
- Понятно… - сказал я, впервые задумавшись о том, что ощущает кролик, стоящий перед удавом. - Но, вообще-то, я в Москве живу…
- А теперь будешь жить здесь! - отрезал т. Кохаров. - Твори, как твой предшественник - Микеланджело. Ему бы такой город - он бы из него Ватикан сотворил! И ты не отступай перед трудностями! Рабочее время - пошло!
Т.Кохаров отличался исключительным проворством: он убежал быстрее, чем я успел придти в себя…
- А где я спать буду? - лез в голову навязчивый вопрос. - Опять на крыше? А есть я что и где буду? А деньги мне платить будут или нет? Об этом, как раз, т. Кохаров - как о вещах маловажных - и умолчал…
Ситуация сложилась абсолютно сюрреалистическая: я стоял на краю земли, в непонятных горах Узбекистана, на территории странного лагеря - и, что главное. далеко не пионерского…
Стоял я на первом этаже недостроенного здания, среди груд мусора, пыли, суетящихся людей - и не просто так стоял, а уже даже и работал в непонятной мне самому должности Главного художника и архитектора несуществующего города.
И мало того - нет, чтобы мне где-то в тепле стоять над чертежной доской / хотя выше тройки у меня по черчению никогда и не было/ или писать эскизы для росписей и декораций  для будущего марджонбулакского величия. Так нет же - делай кафе прямо здесь, на месте… А как его делать-то? И спросить не у кого - сам теперь себе большой начальник… 
Все то время, которое я стоял, приходя в себя после шока, угрюмый рабочий  стоял напротив, довольно неприязненно на меня поглядывая…
Я давно уже знал, что лучший метод на задавать себе важных вопросов - это действовать.
А потому, уже смирившись со своей незавидной участью узбекского пленника, я спросил своего подчиненного, указывая рукою в неопределенную сторону:
- А вот ту стену сломать можно?
- Сломать все можно… - уклончиво ответил он. - Главное, чтобы потом дом не рухнул…
“Да…”, - подумал я. - “Хорошо еще, что мужик толковый попался - с ним я быстро постигну архитектурные азы. ”
- Значит, одну стену мы сломаем, у другой стены  построим бар… Из кирпича…. Можно же?
- Построить все можно…. Был бы кирпич…
- Вот! С этого и начнем: для начала надо убрать тут хорошенько, вставить стекла - те, которые в наличии, а потом и начнем строить бар… Как такой план работ?
Рабочий ничего не ответил - а медленно развернулся и пошел куда-то.
- Вы за бригадой? - спросил я.
- Ну так. За ней… - ответил он, не оборачиваясь…
Часа два я простоял, еще наивно надеясь на возвращение бригадира, которого отдал мне под начало щедрый т. Кохаров.
Я и хотел бы продлить блаженное время ожидания - но наивность, испарившись в положенные ей судьбою два часа, никак не хотела оставаться еще - даже на минуту. Выход оставался простой - самому идти на поиски сгинувшего бригадира….
Я ходил по дому, спускался в подвал, дошел до крыши - которая, кстати сказать, тоже была заселена какими-то одичавшими личностями в костюмах и с портфелями: директорами и главными инженерами приисков, давно уже ожидающих встречи со своим идолом и Богом - т. Кохаровым, как сразу смекнул я.
Поскитавшись по дому, как приведение - не замечаемое никем и ненужное никому - я спустился вниз: туда, откуда и начал свой тернистый, но бесполезный путь…
Там я увидел забавную картину - на арматуре, битом кирпиче и комьях застывшей штукатурки  весьма живописно расположилась группа из нескольких человек, во главе с исчезнувшим - как я уже думал, навеки - бригадиром.
Группа - если не считать общей угрюмости лиц, не расположенных к улыбкам - сильно напоминала вальяжностью поз картину “Запорожцы пишут письмо турецкому султану”: от нее веяло сознанием собственной силы и призрением к окружающему миру…
- А я вот вас искал… - неуверенно обратился я к бригадиру… - Мы работать будем - или как?
- Или как…. - честно ответил бригадир, который - как я тут же и понял - был человеком беззлобным, к садизму не приученным, а просто стоял он ногами на земле, и потому  понимал реальность без прикрас - глубоко и  ясно.
- У нас есть своя работа… - сказал он. - Своя. А все эти игры в бирюльки - это мне лишняя головная боль. Так что, хочешь - ломай, хочешь - строй, хочешь - убирай, а мы своими прямыми обязанностями заняты, нам не до детского сада…
Все его рабочие, как по команде, переглянулись - и я увидел в их глазах свое отражение: столичный пижон, которого т. Кохаров наделили мифической властью и мифическими же полномочиями. Надо же мне было так низко пасть…
- А что же мне тогда делать? - уничтоженный и в их, и в собственных глазах, жалобно спросил я. - Может, посоветуете?
Тут я вспомнил, как уже будучи в 8-м классе престижной московской школы, частенько смотрел на второклашек взглядом полным удивления и непонимания: “ И чего. Они такие маленькие, вертятся у меня тут под ногами?”
Аналогия была точной - я даже вздрогнул от мысли, что все в этой жизни повторяется: сначала - со знаком “плюс”, а вот потом уже - со знаком “минус”. 
Не думаю, что бригада меня пожалела - жалок я был, да - всем своим потерянным видом и плаксивостью - но как всякое существо из иного мира, на сочувствие прав у меня не было: только одни необоснованные надежды.
- Ладно… - сказал вдруг бригадир. - Ты, конечно, можешь пойти к т. Кохарову и заложить нас - сказать, что мы отказываемся с тобой работать…
- Я не стукач… - с остатками былой гордости, хотя и не очень убедительно, промямлил я.
- Я не о том… Иди, жалуйся - ну, нам от этого ни горячо, ни холодно… Да и пока ты до т. Кохарова доберешься - через неделю, или через две - он вообще забудет о твоем существовании…
- Точно… - вдруг, как гром среди ясного неба, послышалось одобрительное похмыкивание мужиков. - Так оно и будет….
- Уезжай, парень… - вдруг посоветовал мне бригадир. - И нам тогда хорошо, и тебе - еще лучше… Вот сегодня автобус в Ташкент идет…
- Где остановка? - чуть не заорал я. - Объясните, как пройти!
Выяснилось - что остановка все на том же пустыре, куда и приехал я на белой - будь она проклята - “Волге”.
- Только ты учти… - крикнул мне вдогонку  бригадир… - Ты знай, что…
Но я его уже не слушал - ноги сами мчали меня в направлении такого желанного, милого и до слез родного ташкентского автобуса… 
… В автобусе, куда я забежал так, будто за мной гнались дикие гиены вместе с голодными папуасами, я понял, о чем меня хотел предупредить мой бывший номинальный подчиненный…
- А пропуск? - сразу спросил меня водитель. - Пропуск где?
- Какой еще пропуск? - удивился я. - Зачем мне пропуск, если я свободный человек?
В автобусе народ, который уже сидел на креслах, обидно засмеялся.
- Ты что, с луны упал? Это ты раньше был свободным, а теперь - тебе пропуск нужен. За подписью самого т. Кохарова. Иначе отсюда не выехать…
 Я рванулся к выходу.
- Куда?
- За пропуском…
- Мы через 15 минут выезжаем, а у т. Кохарова - совещание. Это часов на 5, если не больше.
Так что - ты не переживай, автобус у нас еженедельный - вот через неделю тебя и заберу, если ты за это время пропуск получишь. Хотя - не любит, ой как не любит подписывать т. Кохаров подобные пропуска….
В автобусе поднялось такое веселье, что не хватало только красных флажков - тогда уж точно получилось бы ликование трудящихся во время праздника Первомая…
 Я выбежал из автобуса - теперь самое главное было найти зал совещаний.
Он оказался на первом этаже - накануне там было сильно темно и я не заметил справа коридор, который и вел в приемную… Дневной свет помог отыскать мне дорогу…
В приемной все стулья были заняты посетителями которые - судя по сосредоточенным лицам и прижатым к груди пухлым портфелям и новомодным, дефицитным дипломатам -  были заняты тем, что вспоминали свои довольно успешные и благополучные жизни, однако теперь думали только о грехах, которые и нужно будет замаливать на Страшном Суде перед т. Кохаровым.
Смазливая секретарша сидела перед двустворчатой полированной дверью как Цербер, охраняя вход в преисподнюю.
Я стремительно приблизился.
- Мне немедленно нужно видеть т. Кохарова, - сказал, задыхаясь от бега, волнения и  отчаяния, я. - Это очень важно!
- Тут все по важным делам… - равнодушно ответил Цербер женского пола. - По другим делам к т. Кохарову и не приходят.
Я оперся руками на стол и поглядел своими полубезумными глазами в глаза равнодушного Цербера: загипнотизировать его было невозможно, но вот прочитать честный ответ на дне  его скучающих зрачков… Ведь, бывают же чудеса?
- Я художник и архитектор… - повел я наступление. - Главный, кстати, в этом городе…. Властью, данной мне самим… Ну, ясно, кем…. ! Так что будет, если я сейчас ворвусь к вашему начальнику в кабинет, посреди   совещания?
- Морду набьет… - откликнулись из разных углов, наученные непростой свой трудовой деятельностью, посетители приемной.
- Сильно?  - упавшим голосом поинтересовался я.  
- Мало не покажется…. -   уныло - но с глубоким  знанием данного вопроса,  был многоголосый ответ.
А секретарша мстительно так улыбнулась и добавила:
- Перелом челюсти обеспечен!
Я ей поверил - как и всем, кто сидел в этой приемной и знал т. Кохарова не только в минуты его буйных озарений, но - и не менее буйных - разочарований….
“Ну, и челюсть…”, - мелькнуло в моем воспаленном мозгу. - “Подумаешь? Зато в больнице на кровати буду спать - а не на этой чертовой  крыше, на картоне да  под открытым небом… ”
Этот аргумент придал мне смелости и я, не обращая внимания на крики и резкие телодвижения Цербера-секретарши, единым рывком бросился к двери и распахнул ее…
… Увидел я длиннющий стол, за которым сидело много народу - и, в конце стола, на почетном месте именинника, восседал сам т. Кохаров.
В то время, как весь народ томился и скучал над бумагами, т. Кохаров вкушал обед  с коньяком, шампанским и прочими европейскими изысками.
Увидев меня он чуть не подавился куском осетрины и молча поднял брови домиком.
- Т. Кохаров… - убедительно, и даже восторженно, заговорил я  - понимая, что молчать нельзя, и нужно просто тараторить безумолку, пороть любую ахинею и чушь - но убедительно, всей мимикой и всеми жестами подтверждая свою горячность, молодой задор и служебный энтузиазм.
- Дело идет просто отлично! Бригада у меня - замечательная, так и рвется в бой… Но что нам делать? Стойка бара нужна, да и столы, кресла, все прочее… А это - где тут возьмешь? Негде! А работа стоять будет? В то время, как ее - непочатый край? Как же так, т. Кохаров? Ведь люди жаждут создать лучшее на свете бар-кафе, и не где-нибудь, а в Марджонбулаке -  а мы им ничем помочь не хотим? Или - не можем?
Насчет “не хотим” - это я загнул, конечно - т. Кохаров уже начал - хоть и сидя - принимать боксерскую стойку. Однако я вовремя поправился - и теперь его лицо приняло задумчивое выражение…
- Мы все можем… - кратко сказал он. - Если что, я  Ташкент подниму,  Республику. Надо будет - до Москвы дойду, но все самое лучшее оборудование для бара у нас будет!
И он ударил крепким кулаком по столу так, что чиновники, сидящие  по разным сторонам от него, лишь колоссальным усилием воли заставили себя усидеть на местах.
- Так зачем вам тратить свое драгоценное время, - льстиво, уже совсем по-восточному - спросил я. - У меня в Москве связи, я и сам там достану все, что угодно. И еще лучших дизайнеров с собой привезу - лауреатов и кандидатов…
“Лауреаты и кандидаты” - это так сошло с языка, произвольно - доказать солидность моих связей, да и вообще - хоть чем-то доказать нужность моей поездки в Москву.
Но - вопреки моим - всего на секунду запоздавшим опасениям - кандидаты с лауреатами т. Кохарову пришлись по сердцу: он полюбил уже саму ту мысль, что в горной зоне будет болтаться не один непонятный московский самозванец-художник, но и люди, оцененные и обласканные Советской властью.
- Поезжай в Москву! - рыкнул т. Кохаров. - На сколько нужно?
- На три дня! - нагло соврал я, думая лишь о том, как бы унести поскорее ноги и из этой полуцивилизованной тюрьмы со средневековыми обычаями, да и из самого Узбекистана тоже. И - чем дальше, тем лучше.  - За три дня обернусь!
- Чтобы через неделю был здесь! - скомандовал т. Кохаров. - Ровно через неделю! А если нет - из-под земли достану!
И он посмотрел на меня со страстью Ивана Грозного, пинающего останки своего безвиноубиенного сына. - Вопросы есть?
- Только один…. Один только … - засуетился я. - Пропуск ведь нужен - без пропуска - никуда…
Коллекционный “Паркер” блеснул, как кинжал в толстых пальцах т. Кохарова, он расписался на листе чистой бумаги - и передал его ближайшему к себе подчиненному.
Бумажка пошла по рукам - пока я не выхватил ее, не прижал к груди и не заорал - как мне тогда показалось, гордо и победоносно, а на деле - жалко и угодливо:
- Ровно через неделю буду! Одна нога здесь, другая - там!
Водитель автобуса, увидев пропуск, который я почти впечатал ему в лицо, озадаченно хмыкнул и сказал:
- Да…. Все бывает. И, поскольку больше никого из пассажиров не предвидится - можем со спокойной совестью уезжать. Следующая остановка - Ташкент!
Через какое-то время мы буднично, хоть и не без постоянных остановок, миновали и сторожевые вышки, и контрольно-следовую полосу с колючей проволокой - и выехали на широкую, бесконечную шоссейную дорогу…
- Хорошо… - искренне подумал я и уснул: нужно было отоспаться за ужасно проведенную на крыше ночь.
Снился мне огромный джинн с лицом и повадками т. Кохарова, который резал меня на куски - ну, примерно, как колбасу - большим и очень тупым палашом. Потом он меня аккуратно жевал - как гурман, а не обжора: по кусочкам и смакуя.
 И каждый раз, когда он меня дожевывал окончательно, я открывал свои уткнувшиеся в сновидение глаза, и смотрел ими бесцельно в окно, за которым мягко и неотвратимо чернело уставшее за день сиреневое небо…

… Боже… Как хочется иногда опустить детали, или даже не опустить - а так, пролететь мимо них, будто бы и не касаясь их даже случайным воспоминанием… А мелочи теснятся. Они требуют внимания и фиксации в вечности - которая, кстати, так часто состоит из мелочей…
Но нет, нет - обо всем это хочется забыть не потому, что больно, а потому что - слишком мелочно и  невыразительно как-то. Это как проехать заснеженную тундру и потом сказать себе: “Ну, проехал. И дальше что? Теперь хранить в себе все эти часы, мертвые пейзажи и замерзшие мысли?”
Я приехал в Ташкент поздней ночью, во время поездки у меня начался радикулит и фурункулез по всему телу…. И еще раздуло щеку: флюс, как воспоминание о проведенной ночи на холодной   крыше украсил меня, как аксельбант вновьпроизведенного офицера….
Денег у меня не было, города я не знал: так что, хромая обеими ногами сразу и неся свой флюс гордо - то ли как уже названный здесь аксельбант, то ли  как букет роз для любимой девушки- я дополз до Лелика только под утро: повезло еще - попались узбеки, которые участливо проводили меня, чуть не неся на руках несколько последних  кварталов.
 Лелик не спал - он открыл мне дверь, и - покачиваясь на нестойких ногах - улыбнулся…
- Восток - коварен…. - сказал он… - Он, хоть и тонок - но ужасно коварен…. Что ты думаешь по этому поводу?
Я ничего не ответил - мне слишком хотелось ударить Лелика, а именно этого я себе позволить и не мог.
Мы пошли на кухню. Так как сидеть на стуле я не мог - все тело горело от проклятых фурункулов - пришлось мне встать у стола на колени: это было не комфортно, но - хотя бы - было хоть каким-то выходом в создавшейся ситуации…
Выпили по первой - в запоях Лелик был регулярен и покупал на один день столько водки, что ее должно было хватить на три дня. Хотя и хватало только на один….
- Молитва востоку… - сказал Лелик, глядя на меня. - Эка, как  Восток тебя согнул…
Я не ответил - задышал глубже и, поведя в его сторону уже начавшим багроветь флюсом, просипел:
- Если это и молитва - так не о Востоке, а об избавлении от него…
- И навек сроднился с чистой, молодой моей душой…. - вдруг, искренне и с безумной грустью, процитировал Лелик.
- Нежно-пряный… Водянистый…. Кисловатый запах твой…
- Мне улететь сегодня нужно… - перебил его я. - Обязательно. Иначе - как я понял - мне отсюда никогда не выбраться. Звони Леше - пусть билет берет: у меня есть разрешение от т. Кохарова.
После звонка Леше - который оказался понятлив и расторопен - мы продолжали пить: я - на коленях, а Лелик - сидя на стуле.
Водка не столько пьянила меня - сколько пыталась согреть: но даже ее градусов не хватало для того, чтобы я забыл о холодной ночи на крыше и внутреннем ознобе в том здании, которое чуть было не превратилось в лучшее в мире кафе.
По радио начали передавать утреннюю программу, сдобренную популярными песнями…
- В траве сидел кузнечик… - радовался некий полоумный оптимист. - Совсем как огуречик….
Далее оптимист - с тем же живым идиотизмом в интонациях - поведал, что у кузнечика было все хорошо, но вот у лягушки были проблемы с брюшком: то ли, застарелый цероз печени, как у всех пьющих лягушек, то ли еще какие проблемы с пищеварением.
Но лягушка - на деле - была себе на уме: проблемы или нет, сожрала она этого кузнечика, только усами его прохрустела и выплюнула…. Такая вот песня…
А я стоял на коленях и думал, что кузнечик - это я, и лягушка - это т. Кохаров. Даже, не он - а Леша,  жуткий Беляев с бородавкой, мой мнимый подчиненный, секретарша-Цербер и вся эта непонятная взрослая жизнь, которая меня сжевала еще быстрее, чем лягушка беднягу-кузнечика…
Я настолько глубоко погрузился в свои мысли, что и не заметил, как Лелик - изрядно напившись - снова начал показывать свою любимую - и единственную теперь - пантомиму.
На сей раз она была не страшной - а жалкой: бабочка уже не била по лицу, не устремлялась ввысь - она просто следовала за Леликом, как ручная собака на поводке, или воздушный шар, лишенный водорода…
“Если это собака…” -, - подумалось мне.  “Это Рони - домашний и послушный. Ни никак уж не мятежный Гусарик….”
Лелик пытался оживить свои руки - но они падали, как плети: ложились на его скулы и глаза, которые были сухи…
- Халтуришь, Лелик… - послышался голос Дили из дверного проема: она стояла, не напудренная, в своих жутких халатах - и солнце озаряло ее уродливое, но ужасное красивой прозрением лицо. - Лелик, бабочка летает не так…
… И был вечер. Аэропорт. И был самолет - рейс на Москву. Я ничего не взял из даров Ташкента : только корейскую капусту - острую, как бритва жизни, по которой мы идем, режа свои ступни… Ну, души режа - хотя слово “ступни” и звучит весомей…
И был полет - в ночи, когда я сидел и думал:
“ Да… Наверное, это время динозавров … Не бабочек. И если бы я жил во времена динозавров, тогда еще, раньше -  я бы нашел в себе силы и остался на немного - чтобы записать историю своего рода… Да, наверное - так и было: я остался… Вот только жаль, что динозавры не знали грамоте….”
Самолет летел, вспыхивая огнями.
Давно уже сгинул в нереальности отмерянных пространств Узбекистан…. Не стало его - растворился, как сон и морок…
О чем я думал? Стыдно сказать теперь. Я думал о том, что у  покойного лауреата Нобелевской премии по литературе русского эмигранта  И. Бунина  / которому я - в моменты финансовых моих частых кризисов - завидовал в том, что он получил много денег вместе с Нобелевской премией/ некогда вычитал я следующее:
"В голых рощах веял холод,
Ты светился меж сухих
Голых листьев. Я был молод.
Я слагал свой первый стих.
И навек сроднился с чистой
Молодой моей душой
Нежно-пряный, водянистый,
Кисловатый запах твой... "
Стихотворение называлось - то ли "Ландыш",  то ли - "Подснежник",  не помню: а книги и нет - осталась  в Москве, на Самотеке: спьяну, я Лиде - хозяйке квартиры-  книжку подарил, так что и не узнаю теперь … Да - и никогда, коли не теперь…
Впрочем,  "Ландыш"... "Подснежник"... какая разница? Если бы я знал Бунина близко,  я бы ему - в Парижском ресторане, обмывая только что полученную им телеграмму о присуждении ему Нобелевской премии -  я бы ... Я бы...
... Да, вот так, за столиком, разливая коньяк в рюмки - я бы его спросил:
- Ваня? Помнишь ли ты свое  стихотворение?
- Какое? - недоверчиво бы ощерился Бунин. - Я их много настрогал... 
- То ли "Ландыш", то ли "Подснежник"...
- Стихотворение - помню... - пригорюнился бы Бунин. - А вот с названиями - беда... Сам всегда путаюсь...
- Так вот, Ваня! - сказал бы я, поднимаю рюмку. - Я тебе и предлагаю, чтобы не путаться - назови свое стихотворение  “Восточная бабочка”...
Вот о чем я думал, летя в самолете в Москву после своего месячного пребывания в Ташкенте.
Конечно - да разве придет после разных  подобных ужасов в голову нечто светлое и мудрое? Риторический вопрос….

                           ПОСЛЕСЛОВИЕ
Долго думал - писать или нет? Послесловие - то есть, вроде - после слов еще какие-то слова?
А потом прикинул на свой вкус - мне вот дай, если возможно, всегда финалы историй тех людей, которых я знал…. Вынь - да положь…
Лелик Бабаханов в конце 80-х снимался в фильме про Афганистан. Играл душмана, вроде бы. Упал с танка - и сломал ногу. Все ту же. Изломанную. Пантомим с тех пор и не было…
Лешу через пару лет после моего приезда выгнали с работы и от него сразу же ушла жена. Перестав быть общеизвестным рогоносцем, он стал всеми уважаемым и даже счастливым человеком.
Адель уехала в США и стала на старости лет лесбиянкой.
Камиль - отправив свою жену в Канаду и подождав всего-то 10 лет воссоединения семьи - приехав в Канаду с женой развелся и отбыл в Италию, где и стал известным ювелиром. Или - учителем. Короче, с деньгами у него проблем нет…
Режиссер Юра / Степчук его фамилия, кстати/  умер на своей 9-й жене-циркачке: то ли она по проволоке ходила, то ли -  мотала белою ногой. Но Юре не помогли ее бескорыстные старания - умер, не дожив до 55 лет.
Диссидент Ваня. Иван Алексеевич Чердынцев. Смерть от инсульта в 54 года.
Театральный критик Костя Березин тоже умер, и тоже - от инсульта, наступившего в момент тяжелейшего похмелья. Ему было за 60, хотя и совсем немного.
Коля-Файф был взят с поличным, но признан невменяемым: после 2-х лет пребывания в психиатрической лечебнице сначала тюремного типа, а потом - в Белых Столбах - он вышел на свободу, но вскоре снова был арестован и снова отправлен в Белые Столбы. 
Видимо, лечение было эффективным: когда я видел Файфа в последний раз, он не только по поведению, но даже и внешне  напоминал полного дегенерата.
Лао заразился от кого-то сифилисом,  лежал в закрытом стационаре, некоторое  время после своего выхода оттуда еще мелькал в Москве, а потом - безвозвратно исчез. Говорили, что ему удалось найти работу в каком-то очень сильно провинциальном театре - то ли в Кинешме, то ли в Кандалакше.
Ленька давно живет в Германии, на острове Пильворн - у него свой ресторан: запало ему в душу наше тогдашнее приготовление плова….
 Менее года назад мы с ним провели экскурсию по основным брюссельским пивным. Как остались живы? Ума не приложу.
Зепа давно в Израиле - приезжал ко мне. Выбрался - впервые за 12 лет. С ним алкоголизма было мало - зато, сплошной туризм…
Али - брат Камиля - появлялся у меня часто дома, в Москве - но потом исчез куда-то. Или это я - исчез из той квартиры? Все может быть.
Портнов, став Главным режиссером Театра на Малой Бронной -  не возгордился: поняв, что театр не столько начинается и кончается, но - стремится к вешалке - уехал в Израиль, где я видел его: он меня, конечно, не узнал.
Вид у него был  довольно запущенный и грустный….
Т. Кохаров, полагаю, пережив все коллизии и превратности судьбы, стал плантатором в Заире или миллионером в Лондоне: не думаю, что он стоит с протянутой рукой у Казанского вокзала в Москве.
Ну, и хотел бы так думать - но не думаю…
А думать так  - признаюсь честно - очень хотелось бы….
Ну, и я…
А что - я?
Да ничего…
Иногда вспоминаю старых друзей - жизнь жилась ведь не просто так, правда?
Правда….
Много в ней было - прекрасного, запутанного, непостижимого….
Но чего всегда мне не хватало - так это одного, если честно…
Понимаю, желание странное… Все понимаю… Но… Годы спустя после этих самых ташкентских событий, хотелось бы мне вернуть сердцу только одну картину… 
Да… Правда - так….  Мне ужасно хотелось бы еще раз увидеть ту самую полюбившуюся мне  пантомиму… С бесхитростным названием “ Бабочка”…

                                                                         2003 лето-осень



Добавить комментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.