Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Статьи
Архив номеров
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 

Путь Идиота

Автор: Валерий Михайлов  | 19.01.07

Путь Идиота

 

1

ОШИБКА 666

 

—Мистер Родис?

—Да, но я уже ухожу, такчто вам лучше записаться...

—О, нет, мистер Родис,дело не требует отлагательства.

—Извините, но я не оказ...– она не дала мне договорить.

—Я отниму у васнесколько минут, а заплачу, как заполноценный сеанс, нет, вдвойне.

Она нервничала, этанекрасивая женщинанеопределенного возраста. Они всенервничают, иначе...

—У вас десять минут.

—Хорошо.

Она быстро, словнобоясь, что я передумаю, вошла вкабинет и неловко села на диван.

—Дело в том... – онатрясущимися руками открыла сумочкуи достала сильно помятую пачкусигарет.

—Простите, но здесь некурят.

—Извините.

—Давайте к делу.

У меня появилосьжелание отшить эту тетку. Было в нейчто–то, вызывающее отвращение. Естьтакие люди, после которых хочетсяпомыть с мылом руки и провестиполную дезинфекцию помещения, хотяподобное отношение к нимневозможно объяснить илипроанализировать. Это не поддаетсяосмыслению. Ей было далеко уже засорок. Заплаканное лицо со следамипоплывшей косметики, плохорасчесанные волосы, трясущийсяподбородок и бегающие глаза. Но онане была совсем уж некрасивой. Япредставил себе ее в нормальномсостоянии, лет так на двадцатьмоложе, и решил, что она, в принципе,не дурна собой, хотя и не красавица.Но что–то отталкивающее навернякабыло в ней и тогда, что–то,воспринимаемое исключительно наподсознательном уровне ивызывающее брезгливое, гадливоеотношение к человеку уже с первыхсекунд знакомства, хотя объективноон не успел, а, скорее всего, и несобирался делать ничего плохого.

—Мистер Родис, у меняукрали сына, – она кинула, именнокинула сигареты обратно в сумочку,и теперь нервно теребила застежку, –я не знаю, что с ним, и где он. Выпоследняя моя надежда...

—Простите меня, –перебил я ее, – но вам лучше всегообратиться в полицию.

—Нет, нет! Мне сказали,что лучше всего обратиться к вам.

—Но я не занимаюсьпоисками пропавших. Я сочувствуювам, но...

—Видите ли... Дело в том...Положение моего мужа даетвозможность получить помощь отлюдей, намного более серьезных, чемполиция. Вы меня понимаете?

—Тем лучше. Надеюсь,они смогут вам помочь.

—Они мне сказали, чтонадо обратиться к вам. Только высможете мне помочь.

Прислал же мне господьпод конец рабочего дня чеканутуюбабу! Понимая, наскольконепрофессионально я поступаю, ядемонстративно посмотрел на часы исказал:

—Извините, но десятьминут вышли.

—Нет, не уходите, –сказала она, и выложила передо мнойцелую кучу денег, – выслушайте меня,и это все ваше.

На столе лежала моямесячная зарплата.

—Хорошо, я сделаю длявас исключение. Только давайте попорядку.

—Все началось.

—Нет, скажите мне, ктовы.

—Положение, котороезанимает мой муж, и необычностьтемы...

—До свиданья.

—Нет, вы меня не такпоняли.

—Либо вы говорите все,либо уходите. Я устал, чтобы игратьв игры.

—Зовите меня Марта, –она замялась, явно не желаяпроизносить вслух свою фамилию.

—Имени достаточно. Итак, что случилось.

—У нас не должно былобыть детей. Где мы с мужем только нелечились, к каким светилам необращались, все былобезрезультатно. Никто не мог ничегообнаружить. Мы были совершенноздоровы, но, увы. У нас ничего неполучалось. Мы уже смирились смыслью, что у нас никогда не будетребенка, просто занимались этим...просто ради удовольствия.Естественно, никто непредохранялся, а зачем? И вдруг язабеременела, а двадцать пять летназад у нас родился ребенок.Мальчик. Шестого июня тысячадевятьсот семьдесят шестого года.Тогда мы не придали этому значения.В пять лет, он сильно разбил себеголову. Пришлось даже накладыватьшвы. Когда же медсестра выстриглаему волосы вокруг раны, оназаметила родимое пятно в виде трехшестерок. Она была одной из тех, ктопомешан на религиях, кармах, магияхи прочей ерунде, а тут как раздвойное совпадение... Мужу тогдаудалось все уладить... Поймите меняправильно, я не верю во все этисказки про три шестерки, к тому жеон у нас крещен... Жаль, что у васнельзя курить. И вот месяц назад егоукрали. Он исчез. Никто не требовални выкупа, ничего. Никто непопытался с нами связаться. Сталоясно, что все это связано с егородимым пятном все с теми же тремяшестерками.

—А как вам это сталоясно?

—Этим делом занимаютсяочень серьезные люди. Я не знаю,каким именно образом онирасследуют это дело. Они же ипорекомендовали мне обратиться запомощью к вам.

—И какую помощь выждете от меня?

—Я хочу, чтобы вы нашлимоего ребенка.

—Что?!

—Я хочу, чтобы вы нашлимоего ребенка.

—Боюсь, что вы зрятратите драгоценное время.

—Вы моя последняянадежда!

—Послушайте ипостарайтесь понять... Я не сыщик, неясновидящий. Я всего лишь не оченьудачливый доктор, занимающийся ктому же еще и целительством. Нопоиски. Я даже не представляю себе...Неужели вы думаете, что я сделаю то,что оказалось не по зубам вашимсерьезным людям?

—Сто тысяч.

—Что?

—Сто тысяч долларовСША. На любой счет или наличными.

Сто тысяч! Таких денегя в жизни не видел, да и не увижу,наверно, никогда. Разве что потелевизору.

—Я думаю, за эти деньгивы сможете найти более опытногодетектива.

—Вы не понимаете.Ведомство мужа... Зря бы они вас невыбрали.

—Они?!

Я сидел и силилсяпроснуться. Было ясно, что на меня,на мою голову свалилась совершенносумасшедшая тетка с хреновой кучейденег. Денег мне как раз и нехватало, особенно после того, какГлэдис, помирившись с мужем,убралась к нему (к нашему общемуудовольствию), изрядно потрепав моикарманы. У меня же была полосаневезения в том смысле, что психишли исключительно бедные, решившиепочему–то, что я должен изсоображений высшей этики работатьс ними почти задаром. Ни черта нехотят понимать люди, что обрыдлостьих физиономий может компенсироватьтолько солидный гонорар,выплаченный предварительно. Стотысяч долларов США! А почему бы инет? Если в мире есть дураки,готовые бросаться деньгами, грехупускать такой случай. Надо толькосебя обезопасить. А вдруг серьезныелюди не бред? Но с другой сторонысто тысяч!

—Я хочу, чтобы выпоняли, Марта, суть дела. Я немногопсихолог, немного целитель, но яникогда не занимался сыском, и дажене знаю, как это делается. Япредставления не имею, что надоделать в подобных ситуациях. Тоесть, если я возьмусь за это дело, яхочу, чтобы вы понимали, с кемимеете дело. Далее, я не даю никакихгарантий, и еще раз хочу сказать,что вам лучше обратиться кспециалисту. К тому же я не герой, ив случае опасности, я брошу все кчертовой матери. Деньги мне нужныживому и здоровому. Далее, мне нуженаванс, на расходы. И я возьмусь задело только в том случае, если яполучу свой гонорар независимо отрезультата расследования.

—Хорошо. Деньги выполучите завтра. За безопасность неволнуйтесь, за вами присмотрят, такчто вам ничего не грозит. Отчета отвас никто требовать не будет. Развечто иногда муж или кто–то из егоприближенных подскажут, что выдолжны делать. Деньги привезут вамутром, тогда же и начнете поиск.

 

Утром меня разбудилдолгий бесцеремонный звонок вдверь.

—Вы позволите? – Напороге стояли мужественного видаджентльмены. У одного из них в рукахбыл кейс.

Если кто–то сейчас ибредит, так это я, пронеслось в моейголове.

—Вам разве не говорили?

—Да нет, но я не думал...

—А зря. Может, вы нас впустите?

—Конечно, заходите. Япо утрам всегда плохо соображаю, –сказал я и почувствовал себядураком, – кофе?

—А можно чай?

—Конечно, проходите на кухню, я сейчас.

Я чувствовал себяполным идиотом. Честно говоря,вчера я согласился, скорее, чтобыотделаться от назойливой бабы спризнаками делирия... Однако вместоделирия была деменция, и не у нее, ау меня. Вид у меня был, кстати,соответствующий: помятое, невыспавшееся лицо, майка со следамиужина, семейные трусы размера натри больше (люблю, чтобы там былосвободно), утренняя эрекция...

—Стенли, Питер, Рой,Ковальский, ну и я, Джон Смит, –представил всех человек с кейсом,когда я уже в свитере и джинсахпоявился на кухне.

—Джонатан.

Мы обменялись рукопожатиями.

—А это? – я кивнул всторону кейса.

—Это ваши новые вещи. Деньги, удостоверение.

—Удостоверение? –переспросил я. Роль идиота мнедавалась легко.

—Так проще, Джонатан. Специальный агент Джонатан.

—Оружие? – не слишком ли я вхожу в образ?

—Не стоит. Вы будетепод присмотром, и потом, если вдругчто, вы вряд ли успеете имвоспользоваться. Но не волнуйтесь,экшеном в этом деле не пахнет.

—Но...

—Почему вы?

—Почему я?

—Нам нужен человек вашего типа.

—Какого типа?

—Вашего, Джонатан,вашего. Ваша задача сделать так,чтобы некоторые люди с вамизаговорили. Вот и все. Как вы и самипонимаете, непосредственно длясыскной работы у нас есть люди.

—А кого мне надо разговорить?

—Пару–тройку интеллектуалов.

—Что я должен буду узнать?

—Это они должны будут кое–что от вас узнать.

—А почему от меня?

—Нас они не станутслушать, а вами заинтересуются.Главная ваша задача оказатьсяинтересным человеком.

—А если я не справлюсь?

—Получите деньги, ибудете дальше развлекаться сосвоими психами. Может, перейдем кделу?

Я принял позу внимательного школьника и уставился на Смита.

—И так, специальныйагент Родис, начнем с болееподробного знакомства с вашейкомандой. Рой и Питер – это твояохрана, – Смит перешел на "ты", –Парни надежные. В случае заварушки,делай, что они тебе скажут, иотделаешься минимальными потерями.Стенли специалист по связи со всеми,с кем надо и не надо. Девочек любишь?Устроит тебе любую за счетдепартамента. Ковальский – этооружие и техника, ну а я буду твоимконсильери, если, конечно, ты невозражаешь.

—Расскажи мне о похищении.

—Исчезновение. Насегодняшний день мы расследуемдело об исчезновении.Доказательства похищения у нас нет.Наиболее популярная на сегодняверсия – похищение по религиознымсоображениям. Шестое число, шестоймесяц, шестой год, потом это родимоепятно... Все буквально помешаны наэтих числах. Похитить его могли ктоугодно и для чего угодно. Лучше,конечно, если это сатанисты.

—А кто еще?

—Христиане, экзорцисты, борцы с нечистью, да мало ли.

—Ну, тогда мы вряд ли его найдем в собранном виде.

Чайник зашипел,немного успокоился, а затем издалслегка нервную трель, словно онкуда–то спешит, а мы его заставляемторчать тут на печке...

Я занялсязавариванием чая. Смит попыталсяпродолжить разговор, но я жестом (молчание– один из компонентов хорошего чая)его остановил.

—Я не пью крепкий,попытался возразить один из моихгостей (не могу запоминать имена спервого раза).

—Не возражайте. Язавариваю чай. Заварку делаюттолько дилетанты. Это как кофе безкофеина или безалкогольный спирт.Дерьмо полное. Чай надо готовитькак кофе: заварил, выпил и все.Никаких добавок, разливаний, слабее–сильнее.

—Но...

—И не возражайте. Япокупаю слишком дорогой чай, чтобыего переводить.

—А кофеин, там, цвет лица? Не боитесь?

—Пока горячий, чайничего кроме пользы не приносит,остывший же чай – это яд, независимоот крепости.

—Попробуй, – поддержалменя Смит, – только без сахара. Сахарс чаем, все равно, что бабу черезодежду.

—С чего мне начать? –вернулся я к разговору, когда мыпокончили с чаем.

—Любишь религию?

—Честно говоря, нет.Особенно попов. Эти еще хужеполитиков. Дай им волю, так ониопять по всему миру костры разведут.

—Ну, ты это зря. Религия– прекрасный способ держать людей ворганизованном состоянии. Умныйчеловек на это дерьмо не клюнет, адурак на то и дурак, чтобы бытьорганизованным сверху. Без религийнельзя. В Советской России когдаотменили религию, пришлось срочнокомсомол выдумывать, да комиссароввезде тулить. Те же попы, тольковместо господи помилуй у них славаКПСС, который, ну этот Слава тоже,кстати, человеком никогда не был.

—Религия низводит людей до состояния скотов.

—Люди сами себянизводят до скотского состояния,что совершенно не трудно. Труднеене быть скотом... – он достал пачкусигарет.

—Вот только курить не надо.

—Не куришь?

—Бросил.

—Давно?

—Десять лет.

—Ну и как?

—Периодически хочу.

—Закуриваешь?

—Нельзя. Одна затяжка,и приплыл. Начинай все по новой.

—Ладно, покурю вподъезде, а ты пока собирайся. Утебя скоро встреча.

—С кем?

—Со специалистом по религиям.

—А кто он?

—Очень интересный субъект. Тебе понравится.

 

Специалиста порелигиям звали Григорием Полонским.Его имя, как и старинный дом варистократическом районе города,где самый молодой дом, наверно,помнил поколений пять своихобитателей, наполнили меняароматом мистики, колдовства имагии. Это был мир Дракулы, тайныхмистических орденов и чудес. Яприготовился к встрече с древнимстарцем с подсвечником в одной ифилософским камнем в другой руке.Его дом, обязательно выдержанный встиле страшных рассказов Эдгара Подолжен быть полон загадок и тайн, ав комнатах для гостей должныобитать духи, приведения и вампиры.

Мне открыл дверьспортивного типа молодой, не старшесорока лет, мужчина в футболке,джинсах и домашних туфлях. Он былнастолько современным, что этоудивило меня намного сильнее, чем,если бы я увидел некое подобиеМерлина глазами Марка Твена.

—Господин Полонский? – неуверенно спросил я.

—Да, а вы тот самый...

—Джонатан. Джонатан Родис.

—Ну да, заходите, пожалуйста. Кофе?

—С удовольствием.

—Вам какой? Дело в том, что я варю уже с сахаром.

—Мне крепкий и почти горький, если можно.

—Конечно можно. Располагайтесь пока.

Он пригласил меня вгостиную, которая была такой, какойи должна быть гостиная, разве чтообставлена она была сизысканностью дорогой простоты иминимализма. Мне всегда было трудноописывать помещения, внешностьлюдей, останавливать внимание навсех этих шкафчиках, комодах,столах, занавесках. Вещи меняинтересуют постольку поскольку.Удобство, комфорт и минимум усилий –пожалуй, и все, что мне нужно отобстановки. Я могу провестидостаточно много времени видеальном помещении, и совершенноне помнить после этого, какогоцвета там были обои, где стоял шкаф,как выглядел стол. Если я и замечаюшкаф, то только в том случае, когдаон стоит не на месте, создавая темсамым небольшую проблему. Поэтомуописанием дома я заниматься не буду.Все равно, не получится. А с другойстороны, достаточно включитьтелевизор и посмотреть какую–нибудьмыльную оперу, чтобы представитьсебе его гостиную.

—А вы не очень–топохожи на представителя спецслужб,– начал он разговор, возвращаясь вгостиную с двумя чашками кофе.

—Это потому, чтопредставителем этих самыхспецслужб я стал, – я посмотрел начасы, – два с половиной часа назад.

—Очень интересно.

—До этого я пыталсязаниматься психотерапией.

—Да? И что же заставиловас поменять профессию?

—Ну, о смене профессииеще говорить рано. Скорее, эторазовая халтурка. Вчера вечером комне пришла совершенно невменяемая,как мне тогда показалось, гражданка,вывалила кучу денег и уговориламеня взяться за поиски ее сына.Сначала я согласился, чтобы толькоот нее отвязаться. Мои клиенты – этотихие невротики и уважаемыеалкоголики, этот же случай... Так вот,утром ко мне пришли ребята изспецслужбы, как доказательствомоей невменяемости, а не ее, – зачемя все это говорю? – Так я сталспециальным агентом.

—И?

—Пропал мальчик,подросток. Он родился шестого числа,шестого месяца семьдесят шестогогода. В детстве он разбил себеголову. Его обстригли и обнаружилиродимое пятно в виде трех шестерок.

—Надеюсь, вы не думаете, что ваш клиент сам Сатана?

—Я не думаю, это вредно. Но те, кто его похитил, могут думать именно так.

—Ну а почему выобратились ко мне. Обычно я не крадудетей.

—Мы думаем, что ваши знания в области религий, профессор...

—Вы ошиблись, Джонатан, я не профессор.

—Не профессор? – моеудивление было настолько сильным иискренним, что это рассмешило насобоих.

—Я не профессор. Мнебыло лень, да и сейчас лень защищатьвсякие никому не нужныедиссертации. Зачем? Деньги у меняесть. Звания мне не нужны, к тому жесреди так называемых профессоров иакадемиков слишком многотщеславных посредственностей,чтобы существование в этих кругахдоставляло удовольствие. Но парукнижек я написал.

—По сатанизму?

—Нет, о сатанизме я неписал. Больше всего я писал обатеизме, а если точнее, то о нашемевропейском атеизме. Ярассматривал его, как религию.

—Атеизм как религию?

—А что вас удивляет?

—Ну, я всегда думал, чтоатеизм и религия явленияпротивоположные.

—Европейский атеизмдалеко не первая атеистическаярелигия. Есть буддизм. Там тоже нетбога.

—Да, но...

—Что, по–вашему, составляет религию?

—Вера, догма, ритуал, ну и церковь... Жрецы, священники.

—Ну, так судите сами:Предметом веры атеиста являетсяотсутствие Бога и возведение натрон мироздания матери природы с ееобъективными законами. Догмастроится на принципах такназываемого рациональногомышления. Роль церкви выполняетнекая абстрактная наука с большойбуквы, зачастую не имеющая креальным наукам никакого отношения.Марксисты или большевики пошли ещедальше. Сначала они провозгласили&Laquo;Капитал» священной книгой, аМаркса, Энгельса и Ленина объявилисвятой троицей. Я пользуюсьцерковной терминологией, чтобыаналогия была более наглядной. Уних до сих пор существует главныйбольшевистский храм с мощами бога.Они провозгласили единую инепогрешимую партию–церковь,которая стояла во главе всего.Сигару?

—Спасибо, я не курю.

—Тогда с вашегопозволения я набью трубку. Еще одинвид ритуала.

—Скажите, мистер...

—Григорий. Зовите меня Григорием. Кстати, может заодно перейдем на "ты"?

—Хорошо, Григорий. А сатанизмом ты не увлекался.

—Смотря, что понимать под увлекался.

—Честно говоря, я ничего не знаю о сатанизме.

—Хотите вводную лекцию?

—Да, если можно.

—В настоящий моментпод сатанизмом понимается все, чтоугодно. В этом термин сатанизм схожс термином медитация. Подмедитацией здесь, на западепонимается все, начиная с более илименее удачных попытокаутотрейнинга, заканчиваяраспеванием всевозможных мантр исвященных звуков, тогда как насамом деле медитация – это аналогдхияны, дзен или чань. Я имею в видусостояние, а не духовные школы,возникшие на основе медитации. Ссатанизмом дело обстоит ещесложней. Каждый сатанист можеттрактовать его по–своему, но общиечерты или принципы, характерные длясатанизма есть. Сатана с однойстороны, олицетворяет бунт илипротест против христианского Бога,с другой, является олицетворениемвсего земного, насущного иплотского. Четкого определения, чтотакое сатанизм и кто такой Сатана,сатанисты не дают. У них есть свояБиблия, написанная в шестидесятыегоды, но каждый сатанист вправе самнаписать себе Библию. Так же вшестидесятые годы былаорганизована неким господиномЛаВеем церковь Сатаны, он же и авторСатанинской Библии. Там есть своиправила, грехи и заповеди. В сон ещене потянуло?

—Да нет, интересно.

—Сатанинских правилодиннадцать: Не высказывай своейточки зрения и не давай советов,если тебя не просят. Не рассказывайо своих проблемах другим, если, тыне уверен, что тебя хотят выслушать.На чужой территории высказывайуважение или не появляйся там вовсе.Если же твой гость досаждает тебе,обходись с ним жестоко ибезжалостно. Не приставай с сексом,если тебя не приглашают. Не беричужую вещь, если только она неявляется бременем для хозяина,который желает освобождения отбремени. Признай силу магии, еслиона была успешно тобой применена.Отрицание магии сведет результатна нет. Не выражай своегонедовольства по поводу того, что неимеет к тебе отношения. Не обижаймаленьких детей.

—А как же кровь христианских младенцев?

—Ко всеобщемухристианскому прискорбию дляистинных сатанистов она непредставляет никакого интереса.Далее: Не убивай животных кроме какдля пропитания и при защите отнападения.

—А как же все этиритуальные убийства кошек и собак?

—Сатанизм этоотвергает.

—Ну а постоянныестатьи и передачи о кровавыхжертвах, убийствах и прочеймерзости?

—Это либо обычныесадисты и подонки, либо психи, либодьяволопоклонники, от которыхсатанисты стараются отгородиться.Масса маньяков режет людей,повинуясь велению Божьему.

—Ну а сатанисты ничеготакого не делают?

—Разочарован?

—Скорее, наоборот

—Далее: На нейтральнойтерритории не мешай никому. Есликто–то мешает тебе, сначала попросиего прекратить, а если он неостановится, уничтожь его. Кажется,все. Грехов у них девять: глупость,претенциозность или пустоепозерство, солипсизм...

—Что?

—Солипсизм.Перенесение своих реакций, эмоций ичувств на другого. Далее: самообман,стадное соглашательство,отсутствие широты взглядов,забывчивость об ортодоксияхпрошлого, гордость, мешающая работеи отсутствие эстетического начала.Заповедей девять: потворство, а невоздержание; жизненная суть вместонесбыточных духовных мечтаний; неоскверненная мудрость вместолицемерного самообмана; милость ктем, кто ее заслужил, вместо любви,потраченной на льстецов; месть,вместо другой щеки;ответственность для ответственных.Ну и последние три, скорее, принципы,чем заповеди. Человека сатанизмнизводит с подобия Божьего доуровня животного, которое ничуть нелучше, а часто даже хуже другихживотных вследствие своегобожественного духовного иинтеллектуального развития. Сатанаолицетворяет грехи, так как ониведут к физическому, умственному иэмоциональному удовлетворению.Теперь о недостатках. Главнымнедостатком сатанизма является то,что это сатанизм.

—То есть?

—Сатана вторичен, как илюбой протест, вторичен поотношению к объекту протеста.Сатанизм вторичен, и, признаваяСатану, в первую очередь Сатанистдолжен признать, а потом уже иотвергнуть христианского Бога. Ты,как психотерапевт должен понимать,что наше осознаниедействительности зависит отструктуры речи. Сначала такназываемая объективная реальностьфильтруется через органы чувств,затем, то, что от нее осталосьобрезается лингвистическимиструктурами, затем корректируется,проходя через призму нашихэтических, духовных, философских ипрочих норм. В результате остаетсяничего. Отсюда утверждениемистиков, что наша реальность естьни что иное, как иллюзия или сон.Каждый изм – это повязка на глаза.Вот почему на Востоке так многолюдей пытается остановить мышление,освободиться хоть на мгновение отвсех шор, включая язык, чтобы узретьхотя бы тот маленький фрагментреальности, который дан нам вощущения... Знаешь что, – Григорийпосмотрел на часы, – приходи сегоднявечером. Часов в восемь. Я тебя кое скем познакомлю.

—С удовольствием.

Я ничуть не лукавил.Григорий буквально очаровал менясвоим почти незаметным,захватывающим врасплох ивынуждающим капитулировать любыепротив, обаянием.

 

—Рота, подъем! Вколонну по девятнадцать...

Моя охрана, надежда иопора в лице Питера и Роя, оценивзадание, как сверххалявное, решиларасслабиться и устроить себемаленький пикничок. Судя по кучемусора, сваленной прямо под машину,они изрядно подзарядились пивом ссэндвичами и, включив спокойнуюмузыку, чтобы не отвлекаться науличный шум, улеглись подремать (предварительноразложив сиденья). Ну, точнолюбовнички на свиданке.

—А, это ты? – с ноткамиудивления в голосе спросил меня Рой.

—Нет, Хока. Это вы менятак охраняете.

—Да ладно тебе. Скажилучше, как прошло? – Питер сладкозевнул.

—Прошло.

—Прошло? Тебя не былочаса полтора, и ты только и можешьсказать, прошло?

—Дали бы мне диктофон.

—Тогда бы тебя неприняли.

—Дали бы маленькийдиктофон или повесили бы жучка.

—У него оборудованиене работает. И потом, не для тебя это...

—А вот шеф от тебяпотребует подробный отчет, –вступил в разговор Рой, – он, наверно,уже заждался.

—Тогда застилайтепостель, и в путь.

—Садись назад сПитером, – распорядился Рой,подгоняя под себя водительскоекресло.

—Ну? – не унимался Питер.

—Посидели, попили кофе,поговорили о религиях...

—Ты ему рассказал?

—Да.

—Его реакция?

—Задумался. Сказал, чтоон не крадет детей, и вообще, это нек нему. Пригласил на ужин.

—Что, так сразу?

—Да нет, не сразу.Сначала напоил кофе.

—За нами хвост, –уверенно сказал Рой.

—Кто?

—Серый седан.

—Давно?

—Да почти сразу, какотъехали. Дилетанты.

Я хотел, было,посмотреть на преследователей, ноПитер меня резко остановил:

—Сиди смирно, а ещелучше пригнись. Мало ли что.

Его мало ли что мнесовсем не понравилось, особенно тон,с каким он это произнес.

—А что обычно бывает?

—Обычно ничего, – решилободрить меня Рой, – но могут ишмальнуть для приличия, так чтолучше спрячь голову.

—И что мы будем делать?

—Знакомиться.

Питер достал изкармана мобильный, продиктовалкакие–то цифры, затем долго ивнимательно слушал, бросил, хорошо,в конце разговора и спрятал трубку.

—Объект наукенеизвестен. Будем рассматриватьего, как УФО.

—Что такое УФО?

—НЛО или управлениефинансовыми операциями. Тебе чтобольше нравится?

—Мне покой.

—Тогда время теряться.

Мы резко, как в кино,свернули в какой–то проулок,заехали на территорию частногогаража, сменили машину, покружилисьминут тридцать по городу, послечего, окончательно нагуляв аппетит,вернулись домой.

 

—Дилетанты! Оторвались!Идиоты! Да они из кожи вон лезли,чтобы вы их заметили! Кретины! И чтоза самодеятельность? Кто разрешалсвязь с базой!

Смит был вне себя отбешенства. Он ходил по комнате изугла в угол и вставлял своимподчиненным, словно строгий хозяин,тычущий мордой кота в свежую кучу.Питер с Роем стояли, потупившись,воспринимая взбучку с философскимспокойствием. Видать, им было не впервой. По крайней мере, иммунитет уних был что надо.

—Вам бы сиделками удебилов работать! – закончил своюречь Смит, схватил сигарету и,бросив на меня злобный взгляд,выбежал из комнаты.

—Надо переходить накофе без кофеина, – Смит заметноуспокоился.

—Не знаю. На меня,например, кофе действует какснотворное.

—И ты туда же. Ладно,рассказывай. Только... хоть ты менясегодня порадуй.

—Может быть. Яприглашен на ужин.

—Давай только сначала.

—Сначала, так сначала, –я подробно рассказал ему все.

—Ну, а твое впечатление...Как он тебе?

—Замечательно.Обаятельный умный человек. Он меняпокорил.

—Ты его, похоже, тоже.

—Сложный вопрос.

—Но ты же психолог.

—Вот именно. Все почему–тосчитают, что коль ты психолог, тобудь добр посмотреть на человека, ивсе о нем сказать. Дерьмо полное.

—Ну, а...

—Вопросы, мой друг,вопросы. И никаких домыслов.Терапия – это серия правильныхвопросов. Причем ответы важны,скорее, клиенту, а не терапевту.

—Но для себя ты выводысделал?

—Сделал?

—Так какого ты?

—Тебе может непонравиться.

—Ты как школьница насвиданке.

—Он не тот человек,который может похитить парня.

—Забудь про парня. Не внем дело.

—Что?

—Неужели ты думаешь,что можешь справиться соперативной работой лучше, чемпрофессионалы?

—Я вообще не понимаю,какого хрена вы ко мне прицепились.

—О, большого хрена! Тынаш троянский конь. Ты когда–нибудьвидел трясину?

—По телевизору.

—Ярко зеленая полянка,свежая травка, так и хочетсяполежать или присесть отдохнуть, ностоит только туда шагнуть, и тыоказываешься в бездне.

—Ага, А Полонский,значит, как раз и есть такая полянка?

—Нет, но он слишкомблизко подошел к краю.

—Ты хочешь еготолкнуть?

—Скорее, наоборот.

—Тем более не понимаю,что я должен узнать такое важное.

—Дело не в том, что тыот него узнаешь.

—А в чем?

—В том, что ты емускажешь, а, точнее, уже сказал, и вего реакции.

—Приглашение на ужин –это достаточная для вас реакция?

—Это более чемзамечательная реакция. К тому жетобой заинтересовался не только он?

—Да? И кто еще?

—Это еще предстоитузнать. Визитку, по крайней мере,они оставили.

—Значит, это ловля наживца?

—Лучше сказать наблесну. Живца обычно съедают, тогдакак тебе ничего, в принципе, негрозит.

—В принципе, –передразнил я его.

—Всем нам что–то грозит,не пуля, так старость или болезнь.

—А зачем было промальчишку придумывать?

—Мальчишку никто невыдумывал. Он действительно исчезнесколько дней назад, и ему кто–тоочень хорошо помог исчезнуть.

—Его охраняли?

—Еще бы! Парень счислом 666! Попади он не в те руки...

—Думаешь, он погиб?

—Это был бы не самыйхудший выход.

—Только не для него.

—Поверь, для него тоже.

—Да кто он такой, чтовокруг него такие страсти.

—Он дьявол.

—Что?! – я чуть непоперхнулся собственной слюной оттакого заявления.

—Дьявол, Сатана,Антихрист, воплощенное зло.

—Ты серьезно веришь вэту ерунду?

—Серьезней, чем если бэто было правдой. Добрая половиначеловечества так и ждет появлениячего–то подобного. Мы слишкомсуеверны, хоть и пытаемсяприкрыться здравым смыслом,который, несмотря на все нашиусилия, лезет по швам. Да тыпосмотри только, какую шумихуустроили вокруг клонирования. Всемплевать, что это удар по черномурынку органов, что это спасенныежизни и дети, которые больше небудут рождаться уродами. Всехволнует вопрос наличия у клона души,и мнение Господа Бога, в чьимонопольные владения мы якобывторгаемся. Средневековоемракобесие, да и только. Я неудивлюсь, если начнут вновь пылатькостры, а ведьм будут приговариватьк смерти. А этот парень... Он какпачка дрожжей в бочку с дерьмом. Туттакое начнется! Ты даже представитьсебе не можешь, сколько любителейБоженьки схватятся за оружие, узнав,что пришло время Зверя. А сколькодемонопоклонников вылезет на свет!Этот парень ни что иное, какдетонатор к самой страшнойрелигиозной бомбе. Появись он насвет, и эпидемия идеологическойчумы начнет косить человечество, иэто, заметь, в век ядерныхтехнологий.

—Игрушка апокалипсисиз цикла сделай сам. А о парне кто–нибудьподумал?

—Всегда есть те, о комстараются не думать, по крайнеймере, при жизни.

—Так вы его держали присебе в качестве козырного туза, и увас его кто–то спер! Но если этоПолонский, почему вы не поговоритес ним по–другому? Только не говоримне о гуманности.

—Он не спер, но он всостоянии понять, что нам всемгрозит, и сделать кое–что, чтобыпарень не сработал.

—Так я, значит, вашбелый флаг?

—Скорее, верительнаяграмота. Они таких любят.

—Каких?

—Таких.

 

—Знакомьтесь, этоДжонатан, а это мой старый другАлександр.

Мы одновременносделали ножкой.

Александр оказалсявысоким стройным мужчиной, летпятидесяти, в хорошей (не в смыслеодежды) спортивной форме. Простоидеальная собака для рекламыПедигри, промелькнуло у меня вголове.

—Ну что, господа, кстолу.

Бог ты мой! Наконец–тоя смогу попробовать блюда, окоторых до этого разве что читал вкнигах о богатых людях! Несмотря нато, что стол был накрыт по всемправилам почти незнакомого мнеэтикета, я чувствовал себя уютно.Никого не волновало, как, и в какойруке я держу вилку. Хотя, долженсказать, этикет был у Григория, да иу Александра в крови, настолькоестественной была изысканность ихповедения.

—Вы не могли бы еще разрассказать историю про мальчика?Григорий, разумеется, мне всерассказал, но услышать изпервоисточника...– перешел сразу кделу Александр.

—Я думаю, это неявляется тайной? – спросил дляприличия Григорий.

—О, нет, это совсем нетайна. Даже более того, – и я вочередной раз рассказал все ссамого начала.

—Так какой, говорите,был автомобиль у преследователей?

После того, как яописал эпизод со слежкой, Григорийзаметно помрачнел, а Александрпринялся задавать вопросы.

—Честно говоря, не знаю.Мне запретили высовываться. Один изних, Рой, кажется, позвонил помобильному и дал подробноеописание, но я как–то не сталобращать внимание...

—А сами они не моглиинсценировать погоню?

—Не думаю. Смит слишкомуж натурально на них орал. Если быон мог так притворяться, он бы давноуже стал звездой Голливуда.

—А что, по–вашему,больше всего не понравилось Смиту?

—Я думаю,несанкционированный звонок на базуили в контору...

—Очень хорошо, –многозначительно произнесАлександр и погрузился в раздумья.

Григорий нервнотеребил салфетку.

—А вы тоже специалистпо религиям? – спросил я Александра,чтобы как–то разрядить атмосферу.

—О, нет, – Александрулыбнулся, – я вообще не специалист,я любитель. Любитель–любопыт. Меняпривлекает все интересное, вот иваша история, если над ней хорошоподумать, представляется весьма ивесьма любопытной, с самого начала.К вам приходит женщина... Кстати, чтовы можете о ней сказать?

—Жутко неприятнаяособа. Мне она не понравилась спервого взгляда. Есть в ней что–тонеприятное. После общения с такойхочется помыть руки и принять душ.

—Как вы считаете, онабыла искренней?

—Не знаю. Я как–то обэтом не думал.

—Но у вас же долженбыть способ определять, врут вамклиенты или нет.

—А зачем? Они платят, ими решать. Я как проститутка спочасовой оплатой. По мне, хоть весьчас молчи.

—Но вас она все–такиуговорила.

—У нее были вескиеналичные аргументы.

—А вы не думали, зачемвас втравили в эту историю?

—Если честно, то досегодняшнего утра я думал, что онапросто чекнутая дура, которойнекуда девать деньги. А после того,как ко мне заявилисьспецифического вида люди счемоданом денег, я вполне серьезноподумываю над собственнымдиагнозом. Мне до сих пор не верится...

—Ну и как они вам?

—Ничего. А Смит,начальник, даже склоненпофилософствовать, чего я от негосовсем не ожидал.

—О чем онфилософствовал?

—О том, что пареньможет быть опасен, если попадет вчужие руки.

—Он действительно таксчитает?

—Судя по всему, да.

—Скажите, если, конечно,это не противоречит вашему... ладно,пусть будет заданию, чего они ждутот вашего участия в этом деле?

—Это не секрет. Онихотели, чтобы я вам все рассказал.

—Сто тысяч долларов зато, чтобы рассказать нам об этомпарне?

—Так они говорят.

—Да, тут есть над чемподумать.

—Скажите, этодействительно опасно?

—Может быть, может быть...

—Мне еще показалось...не знаю, насколько это так...

—Это должно бытьинтересно.

—Мне показалось, что напарня всем наплевать, даже егоматери.

—А вы уверены, что этоего мать?

—Что?!

—Почему вы так уверены,что это его мать?

 

—Все, Джонатан, делозакрыто, – сказал мне Смит, едва япереступил порог.

—Его нашли?

—Да, – ответил он как–тогрустно.

—Он жив?

—Не знаю, к счастью, илик сожалению...

—Как это произошло?

—Да, собственно, никак.

—Но ведь...

—Нет, доктор, его никтоне убивал, если ты об этом, да ипохищения как такового не было.Устал парень от постоянногобдительного надзора, а тут еще бабаподвернулась. В общем, удалось емукак–то бежать, не без помощи,конечно. А нашли его в Африке, взахудалой больнице для бедных, содной из бесчисленныхспецифических болезней,дополняющих местный колорит. Найдиони его на пару дней раньше,возможно парня бы еще смогли быспасти, но в той больнице для бедных...Так что, доктор, получай своиденежки, и возвращайся к психам. Онитебя, наверно, уже заждались.Приятно было с тобой работать.

—С тобой тоже, хотякакая это работа.

—Раз тебе за это платят,значит, работа, тем более что свозложенными на тебя обязанностямиты справился замечательно.

Мне вдруг сталогрустно от всей этой истории.Дремлющее с самого началаподозрение, что здесь что–то не так,вспыхнуло ярким пламенем.Абсурдность ситуации бросалась вглаза даже такому профану вдетективных историях, как я.Сначала эта совершеннонеестественная тетка с бешеннымиденьгами, бред, спецы, впрофессионализме Смита, да и другихребят я почему–то не сомневался,пустяковое задание, не имеющееникакого отношения к поискам парня,слежка... И такой банальный конец. Неистория, а сюжет для фильма с Ван–Дамом,хотя какой здесь Ван–Дам, если завсю историю никому даже лицо ненабили. Бред. Парня мне былодействительно жаль. Всю жизнь подприсмотром, даже в сортире. Нидрузей, ни девчонок, ни личногопространства... Потом короткаясвобода и нелепая смерть.

—Не грусти, доктор,давай лучше выпьем за знакомство. Язнаю прекрасное местечко. Там кпиву подают такие сосиски, неустоишь. Пойдем, с девчонкамипознакомлю...

 

Удивительно, но водасовершенно не пахла, как не пахла имерзкая на ощупь черная слизь,которая обильно капала сверху наголову. Здесь все было черным: вода,стены, воздух и даже нередкие в этойтьме трупы крыс, по крайней мере,мне казалось, что крыс. Былаабсолютная тьма без цвета, запаха ивкуса, тьма, данная нам в ощущения.Сверху тьма падала крупнымикаплями отвратительной скользкойслизи, по самую шею она былахолодной, жидкой и имела течение,легкие наполняла другая, беднаякислородом тьма, отчего было труднодышать. Мы были глубоко под землей,я и напарник, чье тяжелое дыхание яслышал впереди. Мы плыли по течениюодной из подземных рек, в поискахчерт знает чего, и это, черт знаетчто, было настолько важным, что мыотважились на более чембезрассудное путешествие.

—Есть! – крикнул он, иего крик гулко разнесся по пещере,вызвав целый ливень из слизи.

Буквально черезсекунду грот, а вместе с ним и рекасделали поворот, и меня больно поглазам ударил яркий, золотой свет.На какое–то время я зажмурился.Когда же я открыл глаза... Вокругкурился, именно курился, как дым отзажженной сигареты яркий, почти каксолнце в ясный летний день, свет,который, не будь он таким мягким иласковым, мог бы запросто выжечьглаза. Этот свет шел из бездонногоничто, куда и впадала река,завиваясь спиралью. Зрелище былонастолько шокирующим и нереальным,что не вызывало даже удивление, авоспринималось, как некаябожественная данность. Это былочудо в самом невообразимом егопроявлении. Смит приближался кворонке. Он был похож насчастливого младенца. Но стоило емутуда заглянуть, как его экстатичныйвосторг сменился паническим ужасом.

—Беги! – Крикнул он мне,исчезая в беспредельности, и егокрик вспыхнул в моей голове яркимбелым светом.

—Проснулся?

Возле моей кроватистояли двое незнакомых парней.

—Какого черта? –Вырвалось у меня.

—Вставай.

Они схватили меня заруки и рывком подняли на ноги.

—Куда вы меня тащите?

—Либо ты затыкаешься иидешь молча, либо мы тебя вырубаем итащим волоком, – зло бросил один изних, показав для верностивнушительного вида кастет.

Я предпочелзаткнуться и следовать за ними, чтои подтвердил покорным кивкомголовы. Меня быстро, почти бегом,как был в трусах и майке, вытащилина улицу и закинули в обшарпанныйфургон с тонированными стеклами. Яприготовился к рывку, но вместотого, чтобы, как в фильмах опохищениях, рвать с места, сжигаярезину, мы, не торопясь, тронулись впуть, и даже прижались к обочине,чтобы пропустить два джипа, которыена полном ходу подкатили к моемуподъезду.

—Считай, что тебеповезло, – сказал похититель изаговорщически подмигнул.

—Это за мной?

—Представляю, как онисейчас крушат твою квартиру.

—Но зачем?

—Скоро узнаешь, а покасиди спокойно, если только хочешьжить.

И тут прогремел взрыв...

—Ай–яй–яй, док. Как же тытак неосторожно с газом.

—Это...

—Ну да, твоя квартира, апока определят, что это не ты, мы ужебудем далеко. Выпьешь?

—Я бы напился!

—Держи.

Мне протянули стаканбольше чем наполовину наполненныйводкой.

—Спасибо.

На всякий случай (рукине хотели меня слушаться) я стиснулстакан двумя руками, и, громкоглотая, выпил, разлив половину напол.

—Извините.

—Ничего док. Со всемибывает. Ты еще молодец.

Я вспомнил, как внедалекой юности у меня вот так жетряслись руки. Дело было послевстречи с местными авторитетами,которые по ошибке заглянули ко мне.Тогда я отделался легким испугом,хотя перетрусил страшно. Такперетрусил, что вечером, черезнесколько часов не смог разливатьводку по рюмкам, настолько сильнотряслись руки. Моя пассия (у нас вседолжно было состояться в ту же ночь)была в платье, подчеркивающем всеее прелести. В общем, она былапольщена, а я не стал ее ни в чемпереубеждать...

 

Фургон остановилсявозле большого деревенского дома.

—Приехали, – веселосказал Шаих, европейский варианттатарина.

За время долгого (мыехали около 12 часов) пути я успелпознакомиться с моими спасителями.Шаих невысокого роста, но оченькрепкого сложения. Всю дорогу онрассказывал анекдоты, причем почтивсе для меня новые. Именно он сунулмне кастет под нос, так как временинянькаться со мной у них не было.Задержись мы еще на пару секунд...

Второго, похожего нарыжего жирафа звали Хакслер. Я так ине понял, имя это или фамилия. Он былнеимоверно высоким, тощим, рыжим имолчаливым.

Ну а водителя звалиЮджином.

—А вот и твоиапартаменты, – Шаих раскрыл передомной дверь в уютную, точь–в–точьтакую, какая была в доме у бабушкикомнату, – не пентхаус, конечно, нона первое время сойдет. Зато туалети ванная у тебя персональные,следующая дверь направо. С тобойвсе нормально?

—У меня давно былатакая комната. В детстве, у бабушки.Ты меня словно сквозь время провез.Столько воспоминаний сразу...Первым делом почему–то вспомниласькартошка в тесте или кавте, как мыее называли. А еще бабушка готовилазамечательный капустный пирог.Только капуста и мясо...

—А у меня не былобабушки. Ни одной. Отец сирота, а уматери все умерли рано. Слишкомрано... Ладно, заходи, располагайся.Мы только это... с одеждой не оченьподсуетились. На первое время тебевот это, – он показал рукой нааккуратно сложенный на стулеспортивный костюм, а там чего–нибудьпридумаем. Можешь до ужинаповаляться в ванной. Время еще есть,– он быстро вышел из комнаты.

В просторном, модном вшестидесятые годы шкафу яобнаружил халат, шлепанцы иогромное банное полотенце, вкоторое я мог бы завернуться сногами и головой. Что ж, сам Бог мневелит начать новую жизнь с ванной.Не дожидаясь, пока она наполнится, яудобно устроился в ванной,обжигающей холодом эмалированногожелеза, и открыл краны...

"Вернулся" я отнастойчивого стука в дверь.

—Да! – крикнул я, неоткрывая глаз.

—Ты живой там? А то мыуже собрались дверь ломать.

—Я был в нирване.Сейчас иду.

—Столовая прямо покоридору.

Я нехотя выбрался изванной, кое–как обтерся полотенцем,немного подумал и не стал одеватьхалат. Я быстро прошмыгнул в своюкомнату, напялил спортивный костюм,сменил мокрые шлепанцы накроссовки и отправился прямо покоридору.

В просторной столовойза большим столом сидели пятеро.Шаих, Хакслер, Юджин, затем мужчина,поразительно похожий на Жана Рено имолодой блондин с приятным лицом.

—Здравствуйте, доктор,– поприветствовал меняпоразительно похожий на Жана Реночеловек, – проходите,присаживайтесь, угощайтесь, чем богпослал. У нас, конечно, не как уПолонского, но, думаю, вы неоткажетесь от простой пищи.Поухаживайте за доктором.

Не успел я сесть застол, как передо мной уже стоялатарелка с еще горячей рассыпчатойкартошкой, политой душистымподсолнечным маслом, посыпаннаясвежей, только с грядки, зеленью, инесколькими кусками замечательнойжирной селедки. Рядом стоялабольшая кружка свежего домашнегопива.

—И так, доктор, –продолжил Рено, когда сорганизацией ужина было покончено,– вас мы знаем. Мое имя Франсуа, сребятами вы знакомы, ну а с Гансом, –он кивнул в сторону блондина, – ещепознакомитесь. Кстати, вы ужевстречались, это он сопровождал вастогда.

—Так это вы наспреследовали? – спросил я,окончательно осмелев.

—Сопровождал. От моегопреследования еще никто не уходил.

—Черт, а я уже успелзабыть об этой истории.

—А зря. Она еще тольконачинается.

—Но парень... Разве онне погиб?

—Это не важно.

—А что тогда, по–вашему,важно?

—То, что вы можете намрассказать, доктор.

—Я расскажу все, чтознаю, правда, я не знаю почти ничего.

—Вы знаете слишкоммного, чтобы жить, доктор, а этосовсем не ничего.

—Я в опасности?

—В ближайшие несколькодней, пока они не определятся струпами, нет.

Мое настроение резкоупало.

—А потом? – спросил я«потухшим» голосом.

—В наших кругах непринято болтать о потом.

—Но я не могу не думать...

—Мы все здесьвынуждены думать, хотя бы на одиншаг дальше, чем они, но мы не любимболтать. Местное суеверие. Давайтелучше выпьем за встречу, – и он лихоопорожнил свою кружку.

—Скажите, доктор, вывообще следите за обстановкой вМире? Ну там, читаете газеты,слушаете радио, смотрите телевизор?

—Газет я вообще нечитаю, кроме программки, разумеется,радио не люблю принципиально, а потелевизору смотрю только кино, нуиногда еще мультики или концерты.

—Ладно, давайте к делу.Что вы знаете о Мигелито?

—О Ком?

—Его звали Мигелем. Выразве не знали?

—Нет, – удивился я,скорее, тому, что меня ни разу не то,что не удивил, но даже не бросился вглаза тот факт, что о парне я не зналничего, даже имени. Вот такПинкертон!

—Теперь будете знать.

—Ко мне на приемприперлась странная, неприятнаяженщина... – я подробно рассказал освоих сыскных подвигах.

—Забавная история. Атеперь послушайте мою версию.Вопросы можете задавать по ходу.Бедняга Мигель действительнородился шестого числа, шестогомесяца и шестого года. В детстве онразбил себе голову, и когданакладывали швы, обнаружилиродимое пятно в виде трех шестерок.Шума тогда никакого не было, нобуквально через пол года родителиМигеля, как и положено, погибают врезультате несчастного случая, ипарня переводят в сиротский приют,куда он так и не попадает.

—Да, но кто тогда этаженщина?

—Это очень интересныйвопрос, ответа на который у нас, ксожалению, нет. Что стало с Мигелемна самом деле, мы так никогда и неузнаем. После его исчезновения подороге в приют, о нем никто и невспомнил буквально до появления увас этих людей.

—Совершенно абсурднаяистория.

—Отнюдь. Нет, ваша рольдетектива, да и сами поиски, конечно,были полной ерундой. Никто никогоне искал, да и не собирался искать.Смит, или кто он там, решил такимобразом предупредить нас осуществовании Мигеля, и об интересек нему определенных властныхструктур.

—Смит считал егоопасным.

—Очень опасным.Настоящий дьявол в нужных руках!Зря вы не смотрите телевизор,доктор.

—Я люблю покой.

—А вот покоя у васбольше не будет. Вы обо всемзабываете, а тем временем историяполучает свое продолжение. По всемумиру проходит ряд жесточайшихтерактов, катастрофически растетпреступность. Под видом бытовыхпреступлений ликвидируетсямыслящая элита. Народ, человечествотребует от правительств принятиямер. Сколько можно это терпеть!Правительства объединяются исоздают контр террористическийкомитет во главе с крошкой Мигелем,которому, кстати, принадлежит ильвиная доля мировых столповэкономики. Каково?

Я был настолькоошарашен, что забыл про еду.

—Удивлены? А между темоб этом говорят по всем каналамрадио и телевидения.

—Нет, я слышал, что впоследнее время стало моднограбить старичков–академиков сосмертельным исходом, слышал о каких–товзрывах, да и о создании комитетамне кто–то говорил, но что этосвязано со мной... – я развел руками.

—Связано, док, связано.И вам крупно повезло, что Смитоказался профессионалом высокогокласса, иначе они давно бы на васуже вышли, – и, глядя на моерастерянное лицо, – вряд ли онидались живыми, иначе вас нашли бынамного раньше.

—Так... Они погибли?

—Они знали, на что идут.

—А я?

—Увы, док. Кого–то женадо было послать к Полонскому. Давы не переживайте. При такомраскладе вас бы все равно убили.

—Но за что?!

—За то, что своейголовой любите думать. А такое нескрыть, особенно от них.

—Я вообще ничего непонимаю.

—Смит организовал делоо похищении только с одной целью.Если перевести на буквальный языкто, что вы сказали Полонскому,получится что–то вроде: спасайтесь,ребята, скоро вас будут убивать.

—Но почему?

—Вы умный человек, док.А теперь извините, завтра рановставать.

Франсуа, а за ним и всеостальные встали из–за стола.

 

2

КИТАЙСКИЙ ВОРОБЕЙ

 

Лопата легко вошла врыхлую, песчаную землю. Пожалуй, насегодня хватит. По телу разливалосьприятное чувство, которое бываеттолько после серьезной, но неизнурительной физической работы. Явыбрался из ямы. До озера минут пятьходьбы. Обмыться сейчас илиотдохнуть? Нет, пожалуй, лучшеостыть. Я, не торопясь, лениворазделся и лег на теплый песок.Говорят, если долго смотреть начистое небо, можно стать богом.Сигаретку бы сейчас... Вот зараза!Столько лет, а все равно нет–нет, даи потянет. С травкой в тысячу разпроще было расставаться. Забыл ивсе. Только воспоминания, как опервой любви... Как ее хоть звали?Вот те на, не помню! Тело помню, какпрожгли кропалем новую простыню,помню. Конфузы помню. Уже хотел идтив больницу, думал, все, импотент, аоказалось, всего–то и надо, чтобыпоясница находилась в тепле.

Интересная все–такиштука человек. Учился, сначала вшколе, все эти алгебры–литературы–географии,потом университет, специализация,курсы, курсы, курсы... Целоесостояние истратил, чтобы статьвысококвалифицированнымспециалистом, а не каким–нибудьслесарем–грузчиком с большойдороги. Карьеру делал, имя, создавал,трудился, лишал себя удовольствияпослать их всех на х..., начиная сучителей, заканчивая... А еслихорошенько подумать, то этот списокне имеет конца, бесконечен, как самавселенная. А счастье, простоечеловеческое счастье нашел вотздесь, с лопатой в руках. И ведьникогда даже туристом не был. Ни накакие моря в палатках или горы...Только чтобы свой номер с душем итеплым персональным сортиром,достаточно чистым, чтобы можно былосадиться... И всегда оставалсянедовольным, всегда. Здесь же...

Может, я действительноумер? Ну и рожа же у меня была,наверно. "В результате взрывабытового газа..." Я всегдаравнодушно относился к чужимсмертям, даже в детстве не бегалсмотреть на покойников. Чужие жизни,чужие смерти... Все это было слишкомдалеко. Даже уход родителей... Но этобыла тяжесть расставания а непотери. Расставания навсегда. Дляменя умер, все равно, что уехалдалеко–далеко, так далеко, что нипозвонить, ни письмо... Всенародныеже трагедии меня выводили из себя.Мало того, что отменяли именно тепередачи, которые я мечталпосмотреть, так еще постоянноесмакование в экстренных выпускахновостей... Ненавижу!Переродившиеся в стервятниковстервы. Я как был обывателем, мояхата с краю, так им и умру.

«В результатевзрыва бытового газа...» И мое имя.Мое настоящее имя. Я тогда закатилистерику, ко всеобщему веселью,хотя нет, не к всеобщему. Франсуатогда помрачнел:

—Все, док, лафакончилась. Теперь они взяли след.

И я стал ВацлавомКронопольским, мелким аферистомбез определенного рода занятий,нанявшимся рабочим вархеологическую экспедицию. Но этобыло уже после поминок, которые мысправили славным гашишом, чтобынаши освободившиеся души могливместе с легким, душистым дымомотправиться на небеса. Мы всеумерли еще раз, оставив наши,искаженные пламенем (опять взрыв)тела, чтобы вновь, подобно Фениксу,возродиться из пепла теперь ужеархеологами–любителями илипроходимцами, как ВацлавКронопольский и Генрих Кляйнер (Франсуа).Бродяги, мошенники, воришки...

Возглавлял экспедициюпрофессор какого–то, я не люблювдаваться в подробности,университета Карлос Кастанакес,маленький сухой мужичок,удивительно похожий на седогомальчика. Замечательный археолог ине менее замечательный подпольщик.Это, кстати, его идея спрятаться вне очень перспективной экспедиции.Успешными, как и совсембезрезультатными, нам быть неполагалось. С одной стороны опаснаяизвестность, с другой... Банальныйвопрос: так что же вы тут делаете, имы под колпаком. Наверно, в прошлойжизни Карлос был Моисеем. Болеерайского уголка я в жизни не видел.Небольшое, но кристально чистоеозеро. Степь. Достаточно мягкийклимат, по крайней мере, пока. Часовшесть на джипе до ближайшего городас экзотическим названием – селенияо пяти домах, застрявшего в векевосемнадцатом. Легенда тоже весьмазамечательная. Когда–то (никогда недружил с датами) здесь было людно.Паслись стада, колосилась пшеница,был даже водопровод. Потом началасьвойна. Странная война. Захватчикине встретили никакогосопротивления, и когда они ужеготовились войти в покоренныйгород... В общем, они ничего не нашли.Исчезли не только люди и скот, нодаже дома и поля. В добавок ко всему,захватчиков поразила страшнаяболезнь... Конечно, в так называемыхсерьезных научных кругах никто кэтой истории серьезно не относился,но энтузиасты вроде нас простообязаны были когда–нибудь клюнуть.Вот мы и клюнули.

Поваром, очень даже недурным, у нас был здоровенный негрпо имени Хаим с огромным шрамом налице, придававшем ему вид свирепоголюдоеда. На самом же деле он былдобрейшей души человеком, и игралзамечательные блюзы на старой,повидавшей на своем веку, гитаре,которую он везде таскал за собой.Сюзи и Анна, симпатичныеассистентки профессора, так тепросто рыдали навзрыд от его музыки,а потом, получив утешение в виденебольшой, но очень хорошейсамокрутки горячо любили кого–то изнас до самого утра. В археологии,правда, они понимали не большемоего, но от них этого и нетребовалось.

Сюзи и Аннаолицетворяли единствопротивоположностей. Сюзи быланебольшого роста блондинкой сличиком Барби и короткими,стриженными под панка волосами. Онабыла медовой с головы до ног ибуквально являлась олицетворениемкуколки–глупышки, что на деле былосовсем не так. Была она совсем неглупой, и имела на экспедицию своивиды, правда, я так и не смог понять,какие. В пику Сюзи, Анна былавысокой, стройной, с русыми,длинными волосами, настолькодлинными, что ей приходилось каждыйраз смотреть, чтобы на них не сесть.Глаза у нее были, как у дикой кошки,а улыбка, как у Сфинкса. Анна непыталась скрывать свой ум и тожебыла себе на уме.

Теплая земля приятногрела спину. Хорошо вот так,проснуться, выпить чашечку кофе скакими–нибудь плюшками (в арсеналеХаима их было миллион), поработать всвое удовольствие на свежемвоздухе лопатой, затем, полежавнемного на песчаном пляже, нырнутьв приятно прохладную чистую воду,переплыть несколько раз туда–сюдаозеро, и бодрым, как огурчик,вернуться в лагерь к обеду,вкусному, сытному обеду, послекоторого по распорядку былатрехчасовая сиеста, которую мычасто делили с Анной, бешенной,страстной Анной... Потом еще немногоработы, омовение и вечерние споры укостра или блюз иногда с вином, ночаще с чаем, прекрасным крепкимчаем.

Кляйнер (на прошлыеимена был наложен запрет даже вузком кругу) все дни проводил возлерадиоприемника, выуживая нужнуюинформацию, вечерами устраивал намполитинформации, переходящие в егоспор с профессором. За лопату (ончислился вторым рабочим) он бралсялишь в тех случаях, когда у насожидались редкие гости из какого–нибудьтретьесортного археологическогообщества. Гости долго ходили полагерю, с умным видом разглядывалихлам, который мы раскопали наместном мусорнике, морщили лбы,кивали головами, желали удачи иуезжали прочь, мысленно верчапальцем у виска.

—Сегодня наш маленькийМигель, – так Кляйнер называлпредседателя международного и такдалее Мигеля де Дьявола, которыйдемонстрировал поразительныеуспехи во всех своих начинаниях, –после очередной успешнойликвидации очередного рассадникатерроризма призвал всехзаконопослушных граждан нанестисокрушительный удар попреступности, обозвав ее, то естьпреступность, раковой опухолью нателе общества. Он предложилотказаться от ложного гуманизма,ставящего преступника впривилегированное положение поотношению к законопослушномугражданину, а вместо этого,вооружившись скальпелем хирурга...

—Давно пора.

—Высказался? – Кляйнерпосмотрел на меня как на полногоидиота.

—И не надо на меня таксмотреть. Я простой, нормальныйчеловек, и мне плевать на высшиематерии. Я хочу спокойно жить, ичтобы меня никто не трогал.

—Никто не трогал, –передразнил меня Кляйнер, – а как тысебе представляешь наведениепорядка?

—Ну как... – я замялся, –честно говоря, мне все равно, кактут будут наводить порядок.

—Мигелито не зря взялза аналогию рак. Оно, конечно,страшно и наглядно, но это только содной стороны. С другой же стороныкогда на ноге появляется рак, ееотрезают по самую задницу. По радиоэто звучит замечательно, согласен,но на деле. В Германии в свое времяочень легко решили проблемуздоровья нации, в России теми жеметодами научили строить коммунизм.

—Но народ, оппозиция,недовольные...

—Редкие возмущениянедовольных обычно тонут в бурныхаплодисментах осчастливленных допароксизма энтузиазма сограждан, икроме чуткого уха представителяспецслужб, активиста краснойбригады или бдительного соседа...Народ обожает своих тиранов,рукоплещет им и воспринимаетсвалившуюся с небес свободу какпроклятие. Достаточно вспомнитьфашистскую Германию или СоветскийСоюз. А как все рыдали, когда умерСталин! Счастье бытьорганизованным в стадо скотом – это,скорее всего, нечто генетическое,свойственное так называемомустатистическому большинству отприроды.

—Это потому, господинземлекоп, – вмешался профессор, – чтодемократия, наша хваленаядемократия имеет еще болеенеприглядный вид. Если тиран – этовоплощение Бога на Земле, тоже,кстати, тирана, возьмем к примерухристианского Бога... Так вот, еслитиран – это спустившийся на ЗемлюБог, то политик–демократ – этопроститутка, флюгер, полностьюзависящий от направления ветра–рейтинга.К тому же в отличие от сексуальнойпроститутки, честно отрабатывающейсвой гонорар, политик вынужденпостоянно обманывать своихизбирателей. Лицо народа,среднестатистический человек, чтоможет быть более отвратительным? Поэтомуво все времена, когда к властиприходили действительно яркиеличности, наступала эпоха тираний,тогда как ничтожества порождалидемократию.

—Ну а как жезавоеватели демократий, профессор?Я, конечно, не силен в истории...

—При завоевателяхдемократии самой демократииникогда не было. Нет, онапровозглашалась, но не больше. Явообще не имею в виду декларируемоегосударственное устройство...

—И мы прячемся оттирании в песках.

—Мы собираемся ссилами, – немного обиделся Кляйнер, –ждем подходящую волну, чтобыподобно мастерам Серфинга въехатьна ней в новую эру.

—Звучит красиво.Домохозяйки и тинэйджеры тонут вслезах умиления.

—Всему свое время.Всему свое время.

—Ожидаем девятый вал?

—Прошу прощения,господа, а можно небольшоепояснение для непосвященного?

—Сколько угодно, –обрадовался Кляйнер изменениюразговора, – социальный катаклизм,который мы сейчас наблюдаем,опирается на три, естественноусловные, волны. Первая волна – этогенерирование повода или созданиестартовых условий. В нашем случае –это небывалый расцвет преступностии терроризма, а заодно и ликвидацияотдельных, особо неприятных дляновой власти сограждан. Создаетсякризис власти. Возмущеннаяобщественность требуетрешительных мер... ПоявлениеМигелито ознаменовало вторую волну.Он являет собой карающий меч.Ограничение свобод, усилениесиловых структур, массовоеуничтожение реальной оппозиции,так называемые непопулярные меры.Он должен сделать всю грязнуюработу, и когда он справится сосвоей задачей, а он справится,можешь быть уверен, его уберут,провозгласив дьяволом.Предрекаемое царство Сатаныокончено! Да здравствует эравсеобщего благоденствия. И вот ужеследующий за дьяволом может бытьтолько Богом. Это и будет третьейволной.

—И что, начнется рай наземле?

—Да, но только для тех,кто сумеет доказать свою любовь кБогу. Остальных ждет гееннаогненная. Отделять семена от плевелбудет сам Бог и его приближенные.Поэтому очень важно сохранить себядля третьей, решающей волны.

—Чтобы восстать противБога? – эту глупость я ляпнул простотак, для поддержания разговора.

—Чтобы поддержать егово всех начинаниях. Никакой критики,никакой оппозиции. Абсолютнаяподдержка, принятие и энтузиазм. Мыбудем воплощать в жизнь все егоидеи, доводя их до абсурда. Мы будемразрушать его изнутри, подтачивать,а когда они совершат ошибку, ту,роковую ошибку...

Профессорнезамедлительно ринулся в бой, иони не на шутку сцепились, необращая больше ни на кого внимание.

—Пойдем, окунемся? –предложил я Анне, которая тожепотеряла интерес к происходящему.

Она легко, словнобабочка, порхающая с цветка нацветок, поднялась на ноги.

—Пойдем.

—Тьма Египетская.

—Это от глядения наогонь.

—Мне всегда казалось,еще с детства, что когда горит огонь,он вторгается на территорию тьмы.Как пузырек воздуха в воде. Причемтьма никуда не девается, авытесняется, растягивается,поэтому сразу за пределами властиогня она темнее всего.

—За пределами властиогня... – я взял ее за руку.

—Нет, правда, вотнесколько шагов, и опять светло.

—Глаза привыкают...

—Не будь таким скучным!

—А я не буду скучным,если скажу тебе, что в темноте,особенно сейчас, когда звезддостаточно, чтобы все вокруг былосветло, я начинаю чувствовать жизньво всем: в деревьях, траве, воде...Даже песок мне кажется живым.

—Это потому, что ты небезнадежно слеп. А наши предкимогли не только все это чувствовать,но и понимать,

—Отсюда столько сказокпро говорящие деревья?

—Это не сказки. Деревьяна самом деле умеют говорить, надотолько уметь их слушать.

—Ты знаешь, что похожана ведьму? Нет, действительно, нанастоящую всезнающую языческуюволшебницу. У тебя даже глазасветятся.

—Давай купаться.

—В одежде?

—Люблю, когда ты меняраздеваешь. Ты становишься похожимна жутко хорошего папочку.

—Это потому, чтородительские инстинкты у менясмешаны с сексуальными. Поэтому уменя и детей нет.

—Из тебя бы вышелхороший отец. Мне такого всю жизньне хватало.

—Не думаю.

Я аккуратно сложил еерубашку и положил на песок.

—Я купаться хочу.

—Сейчас, шнуркизапутались, – Анна носила походныеботинки на шнурках.

—Похоже, я тебяпереоценила.

—А теперьнедооцениваешь. Держись за меня.

Шорты и трусики (мыкупаемся голыми) быстрооказываются на берегу, и онабросается в воду, ныряя с самогоберега. Сумасшедшая. Там же поколено. Но она уже на средине озера,легко, без единого всплеска плыветк противоположному берегу. Я быстрораздеваюсь и шумно, бегемотик напрогулке, кидаюсь в озеро, словнотрагическая героиня черно–белогофильма. Распугав всю рыбу, япреодолеваю водный барьер. Анна, никапельки не уставшая, ждет меня ужецелую вечность. Медленно, словногурман, пробующий любимое блюдо,касаюсь губами ее губ. И мысливаемся в медленном, бесконечнодолгом поцелуе, потом ее любимоеместо на плече, шея, губы... Мымедленно движемся к берегу, выходимиз воды... Я опускаюсь перед ней наколени, нахожу губами ее пушистуюнорку, у нее очень мягкие волосы налобке, и долго, с удовольствиемласкаю ее ртом. Анна обильнокончает, но я продолжаю ее целовать,пока не затихают ее громкиепервобытные стоны, и мывозвращаемся в воду, чтобы,свободные от тяжести тел,продолжить начатое. Хищница, она докрови впивается в мою губу своимизубами, но мне это нравится, с неймне это чертовски нравится, какнравятся и ее коготки, впившиесямне в спину, хотя никогда раньше яне любил боль. Никому больше я быпросто не позволил этого, но Анна.Она умела разбудить во мне зверя,заставить почувствовать в себепьяную от гормонов кровь. Онасловно пришпоривала меня на скаку,и я начинал мчаться еще быстрее навстречу небывалому блаженству. Таккак с ней, мне никогда, ни раньше, нипотом, не было так хорошо...

В сладком изнеможениимы выползаем на берег и падаем напрохладный (уже успел остыть) песок...

—Пойдем, – говорит Анна,когда становится совсем холодно и,не дожидаясь моей реакции,бросается в воду. Я следую за ней.

К тому моменту, как явыхожу из воды, Анна успеваетвыкурить сигарету. Я, ежась,подбегаю к одежде...

—Надо было полотенцевзять.

—Надо было.

Я быстро натягиваюодежду на голое тело.

—А я лучше высохну. Нелюблю ходить в мокрых шмотках, –Анна закуривает еще.

—А я не люблю мерзнуть.

—Просто не думай обэтом, и все.

—В детстве я частоходил купаться ночью. Мы тогда жилине далеко от речки. Помню, из водыневозможно было выйти, тут жеоблепливали комары. А здесь я ниодного комара не видел.

—Здесь их нет.

—Почему? Вроде быдолжны быть.

—Вроде бы должны, нонету. Ладно, давай одеваться.

—Носки не надо.

—Не разотрешь?

—Они мягкие, и здесьрядом. Не хочу.

Я тщательно вытер отпеска ее ноги, прежде чем надетьботинки...

 

—О чем задумался?

Анна подошла ко мнесвоей неслышной походкой женщины–воина.

О тебе, девочка, о тебе.

—Ни о чем. Этоединственно, о чем стоит думать.

В последнее время яслишком много думаю о тебе, такмного, что это меня начинаеттревожить. Неужели я попал в твоисети?

—Ты в гости?

—Решила посмотреть,что ты сегодня наработал.

—Сегодня у меня нерабочее настроение.

Ничего особого, толькодружба и секс, дружба и секс.Слишком уж б...ский у тебя характер,чтобы. Чтобы что? Главное, нетребовать от тебя невозможное, неждать, и тогда, может быть...

—Если бы ты так работалв нормальной экспедиции...

—К счастью, я неработаю в нормальной экспедиции. Ктому же мы ничего не ищем.

—А зря.

—Ну да. Если явнимательно слушал старикапрофессора... Чтобы здесь что–нибудьвыкопать, сначала надо что–нибудьзакопать.

—При всем уважении кпрофессору...

—Ты считаешь?

—Трою тоже все считалимифом, до тех пор, пока Шлимман...

—Ну да, сейчас откопаемочередную Трою, созовем прессу, ибудем гадать: кукушка–кукушка,сколько нам лет...

—Не паясничай.

—Я не паясничаю, ноесли даже мы сделаем открытие века,нам придется все тут же закопать, иначать рыть в другом месте.

—Есть вещи, которыеневозможно ни закопать, ни выкопать.Это невозможно обнародовать, какневозможно и уничтожить.

—Ты говоришь каквеликий Гуру из восточного боевикадля американцев.

А когда ты говоришьзагадками, ты похожа наочаровательного сфинкса, да ты иесть сфинкс, полная тайн ипротиворечий красавица Анна. Тыотправилась сюда штатной б...дью,чтобы действительно найти, найтидля себя, в тайне от всех...

—Пойдем, я тебе кое–чтопокажу.

—Это далеко?

—Минут сорок.

—Давай после, обед наносу. Может лучше окунемся? – яплотоядно облизнулся.

—Ненавижу, когда у тебяроль мозгов начинают игратьгениталии.

—Это потому, что тыкрасивая и очень–очень сексуальная.И не надо делать из этого проблему.Ты хочешь, чтобы мы видели твой ум,но для этого у тебя слишкомкрасивые ноги.

Точно что трясина,вспомнил я метафору Смита,смертоносная архидея–вагина, впрекрасном обрамлении стройных,красивых ног, изящной фигуры,красивого лица, магнетических глази длинных, сводящих с ума волос.Смертоносный потому, что мы летимна аромат этого цветка, какмотыльки на огонь, забывая обо всем,кроме похоти, кроме банальнойжитейской похоти, и они вонзают внас, еще тепленьких, жала своеготрезвого, практичного, земного ума.

—А, по–твоему, женщиныдолжны быть или красивыми и глупымиили умными, но страшными?

—Ни в коем случае, ноинтеллект, как высшая форма итдначинает работать только послеудовлетворения трех первыхинстинктов. Накорми, напои, спатьуложи, а потом можешь и интеллектпоказать.

—Потом вы засыпаете, ивам уже не до интеллекта.

—Это только тем из нас,кому вообще не до интеллекта. Миф оботсутствии у женщин мозговпридумали те, кто не способенрискнуть и сравнить с женскимразумом свой.

А нам действительно недо интеллекта рядом с вами. Ведь все,что у нас есть, все, что мы можем –это червяк в промежности, которыйтребует самую крутую из вас, и мызанимаемся спортом, делаем деньги,обустраиваем быт только ради того,чтобы привести одну из вас,волшебниц с длинными ногами, чтобы,потеряв голову, оказаться у этихног, в полной вашей власти. Те же изнас, кто не способен ни на что в этойсфере, пишет стихи, или картины илистановится президентом страны,оказываясь в конце концов рабом уног искусства, или власти, илибогатства, которые не более, какискусственные заменители вашихбожественных орхидей.

—Вставай лентяюга, –она не сильно толкнула меня ногой вбок, – хватит мне тут зубызаговаривать.

—Это геноцид ипроизвол, – пробурчал я, нехотяподнимаясь, – я буду жаловаться вкомитет по правам человека.

—Пойдем.

—Может, все–таки послеобеда?

—Иногда я готова тебяубить. Вставай.

—Да подожди ты, дайотряхнуться!

—Некогда.

Она крепко взяла меняза руку и потащила за собой, точь–в–точьмамочка, опаздывающая с сынулей вясли. Я попытался представить нассо стороны, но вместо сынули передомной возник образ дауна–переросткаили маленького Ираклия (образдурачка из моего старшего,двадцатипятилетнего детства). Янастолько проникся этой идеей, чтовмиг скорчил дебильную морду,характерно согнул в коленях ноги иссутулился. Даже пустил струйкуслюны для более полного сходства собразом.

—Прекрати! – Аннаотвесила мне внушительныйподзатыльник.

—За что ты бьешьмаленького Ираклия? – спросил япротивным тонким голоском сакцентом, который бывает у глухих сдетства людей, когда они учатсяговорить, не слыша собственной речи.

—Перестань, я сказала!

—Не хорошо издеватьсянад маленьким Ираклием. Это зло ибесчеловечно, – сказал я уже своимнормальным голосом.

—Здоровый мужик, аведешь себя, как дурак.

—Лучше быть как дурак,чем как умный. И перестань со мнойразговаривать, как моя последняятайная жена.

—Ты был женат?

—Почти. По крайней мере,у нас произошло характерное дляобрачеванных пар смещениесексуального инстинкта.

—Ты можешь выражатьсяпроще?

—В общем, она началатрахать мне мозги, вместо того,чтобы трахать меня в постели.

—Бедный мальчик.

—Умный мальчик. Ясделал так, чтобы она вернулась кмужу. К сожалению, свободой мне таки не удалось насладиться.Приперлась эта жаба на мою голову.

—А ты никогда непытался рассматривать это каквезение?

—Какое к чертямвезение. Сидел бы сейчас в своемкабинете, дремал бы под очереднойневротический маразм и в ус бы себене дул.

—И тебе совсем неинтересно разобраться в этойистории.

—Ни чуть. С детстваненавижу политику. У нас в школебыла вредная училка истории,которая кроме урока, могла спроситьо чем угодно актуальном, и мнеприходилось смотреть новости,читать газеты и растрачивать своюжизнь на полное дерьмо. Когда я сдалэкзамен по истории, я больше непрочитал ни одной газеты. Не знаю,они специально отбивают у насвсякий интерес к своим предметам,или это очередной идиотизм системы.Я, например, люблю читать книгитолько потому, что по литературеничего кроме учебника не прочел,иначе бы, как прочие мои собратьсяпо несчастью, заглянувшие в трудыклассиков, сделал бы до конца днейсвоих вывод, что все это полноедерьмо. Нельзя давать в школахкрасивые серьезные вещи, кпрочтению которых созреваешь ужепод тридцать.

—Пришли.

Мы оказались возленебольшой, не более четырех метровв диаметре, лужи, заполненноймутной водой.

—И ты заставила менятащиться на другой конец света радикакой–то грязной лужи?

—Туда нужно нырнуть.

—Час от часу не легче.

—Поверь, это стоит того.

—Ага, так выглядитсгусток неэвклидовогопространства, оставленныйблагодарным, и только благодарнымпотомкам ушельцами, канувшими вЛету сколько–то тысяч лет назад.

—Ты всегда такойневыносимый?

—Только когда хочуесть и трахаться.

—Раздевайся.

—Неужели Боги услышалимои молитвы?

—Перестань. Незаставляй меня жалеть...

—Извини. Я сам не пойму,почему себя так веду. Мне словношлея под хвост попала.

—Это Сторож.

—Что?

—У нас не так многовремени. Раздевайся.

—Я плохо ныряю. Не могудолго не дышать.

—Там не глубоко.

—Тогда ты первая.

—Я тебя убью. Давайвместе.

—Только ради тебя.

—Прыгай.

—Далеко?

Анна, устав от моейболтовни, улучила момент и сильнотолкнула меня в воду. Я не удержалсяна ногах, и... Лужа оказаласьбездонным, как мне показалось впервые несколько секунд, колодцем.Я грохнулся в лужу, и то, что сберега было похоже на мутную воду,схватило меня и с силой, наращиваяскорость, потянуло вниз. Я даже неуспел ни о чем подумать. Потом, намгновение я застыл, и меня с такойже силой выбросило из "воды",да так, что я метра на полторавылетел вверх и больно ударилсяспиной об воду, теперь уже обнастоящую и очень даже чистую воду.Барахтаясь по–собачьи, я вынырнулна поверхность, и чуть было не ушелопять на дно, предварительнонахлебавшись от удивления воды,если бы кто–то не схватил меня заруку и не вытащил на "берег".

 

—Это особое место.Здесь законы физики не действуют.

—Но как?...

Я лежал на тепломкаменном полу купальни и смотрел насамое ни на есть твердокаменное днобассейна, откуда я только чтовыбрался. Как я уже сказал, дно былокаменное и находилось оно не болеечем на полутораметровой глубине. Нокак же я тогда сквозь него прошел? Ячувствовал себя полнымметафорическим бараном у новыхворот. Мы находились в огромнойпещере с высоким потолком и искусносделанной купальней в центре.Пещера была полна светящегосялегкого тумана, и было светло, какот ламп дневного света. Этот жетуман и скрывал истинные размерыпещеры. Вот вам и легенда! Не зря,видать, она потащилась за нами. Аведь брали ее как девочку дляразвлечений, да что и говорить, б...она превосходная.

Ощутимый подземныйтолчок привел меня в чувства.

—Надо дергать, пока тутвсе не рухнуло к чертовой бабушке.Шикарная, конечно, могила, но я ещехочу жить. Эта штука в обратномнаправлении работает?

—Подожди, послушай, –Анна взяла меня за руку, – им ты ужене поможешь, а здесь...

—Что?!!!

—Им уже не поможешь...

—И ты, сука, знала всеэто и никому не сказала!

—Да не знала, поверь, яничего не знала! Иначе... Да за коготы меня принимаешь?!

—А за кого мне тебяпринимать? За кого? Корчишь из себяшлюху, а сама бродишь позаколдованным местам, как пособственной спальне!

—Есть общее для всехзнание. Это не могло быть иным, какникто иной кроме нас сюда не смог бывойти.

—Какое чудо! А я и думаю,чего вы ко мне все пристали?!

—А ты думал, случайно?Ты думал, это случайно?

—Я ничего не думал! Яхотел жить спокойно, и все. Жить, ине знать никаких сук типа тебя! Атеперь... Я даже не знаю, выберемсямы отсюда или нет!

—Когда придет время.

—Да? Как там, для них?

—Неужели ты думал, чтоот них можно было уйти?

—Ни хрена я не думал, идумать не хочу! Я еще не знаю, чтолучше: сдохнуть со всеми илиторчать тут с тобой!

Я вдруг особо остро, скаким–то внутренним, сердечнымнадрывом осознал, что отныне ячеловек без паспорта, без имени, бездома, без всех этих атрибутов,которые и делают в цивилизованноммире человека человеком, в чужойстране, языка которой я не знаю. Иэто в лучшем случае, потому что,узнай они обо мне... А они сейчасходят по лагерю, собирают вещички,копаются, вынюхивают, а наши вещиаккурат стоят возле лужи...

—Они не смогут найтидорогу. Неужели ты думаешь, что еслибы все было так просто...

Ты читаешь мысли, или япросто ору? Я схватился руками заголову и растекся по пещеребезумным истерическим смехом. Яощутил себя вдруг стариком Иовом,объектом Боженькиных насмешек ипровокаций. Глупый ты глупый, Иов!Молился и не понимал, молился и непонимал. Ты вопил в небо: в чем твойгрех, а вместо ответа на тебясыпались новые беды. А все лишьпотому, что стало им там скучно нанебе, вот и решили в тебя поиграть,как в куклу, а заодно и посмотреть,что у тебя внутри. А выиграв свойнелепый спор, он просто кинул тебеподачку, кость, и забыл о твоемсуществовании, потому что ты длянего никто. Ты никто! Никто! Никто!

Сильный удар в лицопривел меня в чувства.

—Заткнулся?

—Ты мне губу разбила.

—Я тебе все разобью!Баба!

—А я и не набивался вгерои. Знал бы...

—Да ты не хочешь знать!Ты все еще ни хрена не понял? Тыслепой! Нет, ты глупый упрямец,закрывающий руками глаза! Тебенравится думать, что это случайно?Что все это, мать твою, случайно?Неужели ты такой тупой?!

—А мне плевать,случайно или нет. Я чувствую себянасилуемым и не могу расслабиться,чтобы получить кайф. Я не хочу этого!Нихера не хочу! Я хочу покоя, толькопокоя, и чтобы ни одна сука...

—Извини, друг, но тыизбранный.

—Ага, как те евреибогом. Стоило ему их избрать, какпонеслась душа по кочкам! Нет уж,покорнейше благодарю.

—И все же тебе лучшеэто принять. Существование...

—А пошло оно, этосуществование, вместе с тобой! Совсеми вами! Вы тут играете в своиидиотские игры, а я... Да лучше бы ясдох вместе со всеми, чем вот так! – яговорил, говорил, говорил. Явываливал на Анну дерьмо ушат заушатом, продолжая себя заводитьсобственным криком. Она неостанавливала и не перебивала меня.Она терпеливо ждала, когда моянадломленная душа окончательнопроблюется, когда я, наконец,заткнусь и смогу вновь пониматьхотя бы элементарные вещи.

Анна слушала меня, какни в чем не бывало, словно я былдушевно больным, на которого иобижаться то грех, а она опытнымдобрым доктором, и когда все моиаргументы иссякли, началатерпеливо мне объяснять:

—Это не случайно, –заговорила она голосомпрофессионального психиатра, когдая, чувствуя себя последней скотинойи испытывая тошноту от самого себя,вновь замолчал и схватил себяруками за голову, – ты избранприродой, существованием, богом...Сейчас это не так важно. Для чего – яне знаю. На роль героя ты неподходишь, богом, царем илиспасителем отечества тебе не быть,тебе самому нужна нянька, настолькоты инфантилен и беспомощен. Ты каккитайский воробей. Летаешь,чирикаешь, гадишь, да рис жрешь, астоит тебя паразита каблукомхлопнуть, и все, мир потеряет что–тонеобходимое. Тебя оберегает самажизнь. И если бы не твоя тупость, всебы текло своим чередом, но ты, какзасор в канализации. Стоит тебеупереться, и дерьмо начинает битьчерез край, и тогда тебя можнотолько тросиком...

—Что мы будем делать? –спросил я ее, став пустым и покорным.

—Ничего. Сидеть и ждать.

—Чего?

—Увидишь.

 

...Так должна, наверно,выглядеть смерть. Голая, песчанаядолина с рядами мертвых, высохших собломанными ветвями деревьев,вершины которых почти упираются всерое, низкое небо. Рядом идеальногладкая, без малейшей ряби такая жесерая, безжизненная поверхностьморя. И некому нарушить этобезмолвие. Абсолютная смерть итишина. И одинокий рыбак, такой жебезмолвный и неподвижный, как всевокруг. Небольшого роста, щуплый,лет пятидесяти пяти.

—Здесь нет рыбы. Этомертвое море, – говорю я,поравнявшись с ним, и мой голосзвучит кощунственно в этом миретишины, где даже песок не шуршит подногами.

—Я знаю, – спокойноотвечает он, и глаза его светятсяпониманием.

—Просто, я думал... –начинаю зачем–то оправдыватьсяперед этим странным человеком,смотрящим прямо в душу своимиглазами, наполненными вечностью.

—Бессмысленно? – и егоглаза становятся бездонными, какчистое небо в мире живых.

—Бессмысленно, –повторяю я, потупившись.

—Это только кажущаясябессмысленность. Земля плоская,небо твердое, люди умные, солнцеходит по небу, а в мертвых морях нетсмысла ловить рыбу.

—А разве нет? Я имею ввиду рыбу.

—Нет смысла ловить вживых морях.

—Но почему?

—Потому что эторасхищение и убийство. Каждаяпойманная в живом море рыбка,делает его на одну рыбку мертвее, икто знает, когда случитсянепоправимое.

—Да, но в мертвом мореее невозможно поймать.

—Когда же ловишь рыбу вмертвом море, – продолжает он, будтобы не слыша моих слов, – ты тем самымпытаешься сделать его живым. Ибодаже одна единственная пойманнаярыбка, превратит это море в живое, авслед за морем и весь мир. Таковопреумножение вещей.

—Беда в том, что вмертвом море рыбы нет, иначе оно небыло бы мертвым.

—Как знать, молодойчеловек, как знать. Я делаю, что могу,ты же, просто цепляешься за свойрациональный ум, как маленькийребенок за стенки вольера, когдаделает свои первые попыткиподняться на ноги...

—Но разве не...

 

—Привет, привет, привет...,– шептали листья деревьев.

—Привет, – шепталатрава.

—Привет, – говорилонебо, яркое синее небо.

Здесь было живым все:трава, деревья, камни... Даже огонь,особенно огонь. Я был на леснойполяне, в центре которой, навыложенной из белого камняидеально круглой площадке горелогромный, в полтора моих ростакостер.

—Иди ко мне, – говорилогонь, и речь его была гипнотична.По крайней мере, я испытывалнепреодолимое желаниераствориться в его весело пляшущихязыках.

Я приблизился кпламени. Огонь не был горячим, онбыл нежным и ласковым, каклюбимейшая из женщин.

—Иди ко мне.

Я вошел в пламя, иогонь ласково обнял меня миллиономрук. Он нежно проникал в мое тело,душу, сознание, принося неописуемоеблаженство. Огонь наполнял меня, и япревращался в пламя. Я становилсяогнем, духом, энергией в чистом виде,я исчезал в огне, и огонь делился сомной своими самыми сокровеннымитайнами в этом мистическомсовокуплении двух миров.

Я поднимался вверх, вбездонную синеву неба, и по мереостывания, превращался в туман. Ястановился облаком, беззаботнолетящим, повинуясь прихоти ветра. Ябыл свободен, абсолютно свободен.Так пришедший, так ушедший, какБудда. Ветер нес меня вдаль, а япродолжал трансформироваться. Ястановился тучей, черной дождевойтучей. Я набухал дождем...

И вот, сначаланесмелые первые капли, а затеммощный дождевой поток, устремился кземле, и я наполнял собой землю,чувствуя, как жадно меня втягиваюткорни растений. Я прибивал пыль надороге, барабанил по крышам и окнам,стекал по водосточным трубам. Ясобирался в лужи, а потом,превратившись в ручей, струилсясреди камней в поисках реки...

Речка была маленькой изатхлой. Про такие говорят: Речка–вонючка.По сути, она была чуть большим, чем яручьем, куда из окрестных домовсливали всякую гадость, но для меняона была огромной, как сказочноеморе. Я впал в нее, растворился, сталс ней одним целым, и уже вместе с нейотправился на поиски большой,настоящей реки. Я перетекал изодного водоема в другой,растворялся, сливался, становилсявсе больше и больше, пока не сталодним большим мировым океаном.Больше меня был только космос,вечный безграничный космос, и ясделал шаг. Я впал в космос, имгновенно, словно взорвавшись, яначал распространяться сосверхсветовой скоростью во всестороны пространства и времени. Яохватывал все новые и новыепространства, закручивался вспирали галактик, пока они непревращались в песок, я устремлялсяв настоящее, прошлое и будущее. Ястановился всем, и все становилосьмной. Я становился безграничным всамом полном смысле этого слова...

 

...совсем не музыка.Легкий ветерок, листья шелестят,трава, и свет луны, как молоко.Казалось, его можно пить, и я пилвсем своим существом. Пил, и не могнапиться, и пьянел. Пьянел, какникогда. Это опьянение приносилоневедомую силу и в то же времялегкость. А голова такая ясная, чтоеще чуть–чуть, и вся вселенная... Ябыл в Лесу, и это было Всегда. Луна,поляна, великаны–деревья, Лес. Всеэто жило своей особой жизнью, и ябыл там, с ними, вместе, всегда. Мытанцевали вокруг костра танец,исполненный пониманием, и когда явстречался с огнем, сам намгновение становился пламенем...

...сохранилось еще сдетства, когда зимними вечерами...Зимой обычно было слякотно, ноиногда выпадал снег, превращая дворв сказочную страну. Тихо. Легкиймороз. Снег падает крадучись,словно боится спугнуть... Я старалсязабраться куда–нибудь подальше отлюдей и смотреть. Меня всегдаудивляло, почему не появляетсяволшебник или какой–нибудьговорящий кролик, и почему молчатдеревья...

...сказка вернуласьмного позже и вернулась она в снах.Я был в Лесу, и был этим Лесом, и всемв этом Лесу. И понимал, понимал,понимал... И это понимание неявлялось действием или процессом, абыло состоянием бытия, единственновозможным способом существования.И были Они. И мы были вместе. Ивместе нам было хорошо. Пробуждениеприносило боль. Просыпаясь, ячувствовал, что умираю, умираю доследующего сна, где я дома. Якидался из крайности в крайность,от христианства, хари Кришна, Дзен–буддизмадо всевозможных магий и суеверий,перескакивая и мешая все это в кучу.Отчаявшись, я искал утешение вженщинах, вине, травке. А времяпредательски бежало вперед...

...гулял по тихимночным улицам. Сначала появилосьнастроение, и я вдруг понял, что этонастроение улиц, домов, деревьев...Город стал кем–то: живущим, дышащим,чувствующим. Городом с большойбуквы. Он обычно возникала вечерамив тихих безлюдных местах, и,явившись, сам вел дальше, показываясвой совершенно удивительный мир.Эпоха метаний была давно позади,как и эксперименты с наркотиками.Религии остались нагромождениемстраха и невежества вокруг когда–тоживых искр понимания. Я упорядочил свои медитации, а вера в бога...

...увиделись. Городпредстал в виде мерцающего,светящегося, переливающегося всемицветами ореола. Светилось все:деревья, трава, люди, небо, и этисвечения причудливо переплетались,перетекали друг в друга, сливалисьвоедино, непрерывно меняясь.Сознание само сместилось в районтемени, откуда я и смотрел сквозьглаза. К этому времени путь Домойперестал быть трудным имногоступенчатым. Я велестественный образ жизни,медитируя и встречаясь с Городом.Когда...

...разговариваливсегда. Раньше я не замечал этого,как не замечал и многое другое. Мыразговаривали где–то там, запределами слов и мыслей, гдевстречались сознания исуществовала только суть. Янаучился общаться с природой,встречаться с ней. Временами ячувствовал, как из самого сердцаЗемли дикая, необузданная силасквозь меня устремлялась к звездам,а оттуда, сверху, что–то тихое...

...области сердца.Теперь все, что я видел, чувствовал,слышал, проходило через мое сердце,находя в нем отклик. Я чувствовалпоэзию буквально во всем: чашка чая,сон, прогулки. Маленькие радостистали основным моим богатством. Всестановилось на свои места. Жизньпревращалась в приключение.Реальность перестала подчинятьсязаконам физики и стала чем–тонеуловимым за гранью восприятия. Ястал язычником, живущим в мире, гдевозможно все, где все уникально,взаимосвязано, исполнено значенияи не имело смысла. Я пересталспешить, перестал думать о каких быто ни было путях. Зачем? Я дома.Всегда дома. Что с того, что я обэтом еще не знаю.

 

—Выпей.

—Я...

—Тише, тише, молчи...

Я проснулся или пришелв себя от едкого, удушливого дыма.Приступ спастического кашля иполная каша в голове. Слишком многопревращений для нормальногосреднестатистического человека.Плюс настоящая альтернативнаясудьба, полная мистических чудес,отголоски которых еще будоражилимое сознание. В первые несколькосекунд я не мог определить, кто я,слишком много меня было в уставшемот приключений сознании. Первыммоим побуждением было вскочить наноги, но вкрадчивый ласковый голоссловно ремнями привязал меня ккровати. Я не сразу понял, что моетело ватное и само не свое, чтоглаза болели, словно были полнымипеска и совсем не хотелиоткрываться, а в пересохшем ртудохлой рыбиной валялся распухший,чужой, словно после инъекцииновокаина язык.

—Постарайся выпить все.

Меня можно было неуговаривать. Едва я почувствовалгубами соломинку, меня уже было неоторвать от приятного немноготерпкого отвара с немногогорьковатым привкусом. Я не заметил,как выпил все. Приятное теплоначало медленно растекаться потелу, возвращая его к жизни.Буквально уже через минуту я смоготкрыть глаза и без постороннейпомощи сесть на своей постели. Ясидел на полу огромной, наверно сдеревенский клуб, избы без единогоокна. Постелью мне служил тонкийматрас, а точнее, тюфяк, набитыйтравой со специфическим сильнымзапахом. Повсюду горели свечи,наполняя пространствосвоеобразным ароматом, которыйбольше не казался мне едким. Рядомсо мной, прямо на полу сидели Анна иеще одна женщина неопределенноговозраста. Мы были абсолютно голые. Ихотя эта незнакомая женщина быладостаточно уже старой, по крайнеймере, по годам, ее тело было молодыми сильным, как у хорошо развитойшестнадцатилетней девочки–спортсменки.

—Молчи и слушай, –сказала мне женщина, и ее словасковали мне рот, – Делай все, что яскажу, а, главное, молчи. Понял?

—Я согласно кивнул.

—Встань.

Мое тело буквальновзлетело на ноги.

—Идти можешь?

Я снова кивнул.

—Тогда идем.

Снаружи изба былафактически укутана густым,фосфоресцирующим слегказеленоватым светом, туманом. Туманбыл пронизывюще–холодным. Казалось,он проникал в самую душу и ужеоттуда, изнутри нес смертоносныйхолод.

—Это он тебя проверяет.Сейчас согреешься, – сказала мнеженщина, и уже в следующеемгновение меня бросило в жар.

Мы сделали не болеедесяти шагов, когда туман резкокончился. Было раннее–раннее утро,когда только начинает светать. Ещечерез пару шагов начинался луг свысокой, почти в мой рост травой,мокрой от холодной, утренней росы.Мне заранее стало холодно. Внескольких десятках, а, может быть,сотнях метров (я не могсориентироваться в пространстве)начинался лес.

—Стой!

Я послушно, какмеханическая игрушка, реагирующаяна голос, остановился.

—Подожди. Мне тебя надоеще кое–чему научить. Сосредоточьсяздесь, – она дотронулась до моеготемени, и ее рука словно огнемпрожгла мой мозг, – теперь посмотрикак бы из этой точки, но не черезглаза, а отсюда, – она показала наточку между бровями, – пробуй.

Я словно бы сделалнесколько затяжек марихуаны.Воздух стал вдруг прозрачным, авокруг травы и деревьев появилисьцветные, яркие ореолы.

—Так ты будешь видеть.А теперь глотай сознание сердцем.

Мое я словно быпровалилось в район груди, и на меняобрушилась волна новых ощущений.Все вокруг было живым и эта жизньотражалась в моем сердце.

—Так ты будешьчувствовать и искать. А теперьпереходи в пупок.

«Я» переместилсяв центр живота. Чувства исчезли. Ястал совершенно спокойным и,наверно, впервые в жизни слился ссобственным телом.

—Так ты будешьдвигаться.

—Догоняй! – крикнулаАнна и пустилась бежать.

—Иди, – женщина слегкаподтолкнула меня в спину.

Я весь сжался,приготовясь к холодному душу изутренней росы.

—Иди же, иди.

Я обернулся, и... Нидома, ни охраняющего его отпосторонних глаз тумана больше небыло. Был один только луг и лес...

—Сюда тебе большедороги нет. Но поспеши. Иначе тыпотеряешь то, что предназначеносудьбой, – услышал я удаляющийсяголос женщины.

Анна тем временем ужеприближалась к лесу. Меня охватилвдруг азарт хищника, учуявшегодобычу, и я с боевым кличем кинулсяза ней. Я никогда не был хорошимбегуном. В школе на урокахфизкультуры я прибегал последним.Нет, зарядку я делал, да и спортомпозаниматься любил, особенноплаваньем, но только не бегом. Здесьже мое тело неслось со скоростьюсверхсветовой ракеты, и это потраве в человеческий рост, безодежды, босиком. Но тело нечувствовало преград. Оно неслосьсловно сквозь пустоту, веред, заАнной, за намеченной вековымиинстинктами целью, за будущим. Янесся и с каждым шагом становилсятолько сильнее и быстрее. Аннаумело пряталась среди деревьев, номое сознание, блуждающее вдольпозвоночника со скоростью пальцевгитариста–виртуоза, безошибочноопределяло ее положение. Я нессявслед за Анной, и мне казалось, чтоеще чуть–чуть, и я взлечу высоко внебо.

Лес вдруг внезапнокончился, и я выскочил на песчаныйберег широкой реки. Анна стояла усамой воды, а за ее спиной всходилосолнце. Никогда еще я не хотел еетак сильно.

 

 

3

МАЛЕНЬКИЙ ИРАКЛИЙ

 

Лампочка быланастолько тусклой, что на нее можнобыло смотреть, не мигая, целуювечность. Она горела в грязном (отчего была еще более тусклой)разбитом плафоне посреди низкого,грязного потолка из плохоподогнанных друг к другунекрашеных досок. Доски, заметнооткушанные шашелем, хранили следынедавней обработки керосином.Керосином здесь было пропитанобуквально все, включая мою постель.

У меня в голове возникобраз Нациста. Был у меня в детстветакой кот. Лоснящийся, черный,задиристый... Вылитый нацист. Как–томы лечили его от клещей власоедов.Намазали кота керосином. Хорошо невсего, а только голову и плечи.Тогда он забился в темный угол ипросидел там в состоянии глубокогообморока дня три–четыре. Даже втуалет не выходил. Мы его ужехоронить собирались... А черезнеделю у него выпала шерсть на всемобработанном участке. Шерсть потомвыросла, но образ наполовину лысогокота навсегда остался в моей памяти,и каждый раз, когда я слышу запахкеросина...

Керосин вызывалраздражение в горле, что ровнымсчетом ничего для меня не значило,как ничего не значили полчища мух,которых я просто игнорировал, дажекогда они ползали по моему лицу, какигнорировал постоянно сыпавшуюсяна меня из щелей в потолке труху.

Я был абсолютнопассивен. Настолько пассивен, чтовременами мне казалось, будто ямертв. У меня ничего не болело, всебыло в полном порядке. Говорят,Бодхидхарма двадцать лет смотрелна стену, пока не сталпросветленным, а потом встал иразогнал свиту китайскогоимператора, или сначала разогнал, апотом сел перед стеной? Я же былполностью выключенным. Толькоглаза, смотрящие в потолок. Хотя нет,выключенным было скорее не я, авремя, в котором я вдруг оказался,или которое оказалось во мне.Вокруг меня летали мухи, сыпаласьтруха, изредка возникали и исчезалилица людей, дни сменяли ночи...Вокруг меня постоянно происходилитысячи мелочей, которые иопределяют для нас течение времени,во мне же царила вечность, и этоделало невозможным любую связь свнешним миром, которыйпериодически запускал в меня своищупальца–зонды.

Каждый день, утром ивечером заходил он. Высоченный,заросший густыми черными волосамимужик с огненными глазами. У негобыли длинные густые волосы, которыеочень редко встречались срасческой, густые ресницы и брови, аусы и борода росли, начиная от глаз.Он подходил к моей постели,несколько минут смотрел на менясвоими испепеляющими глазами иуходил. Он был само молчание, и дажешаги его были неслышны.

По утрам приходиламаленькая, тощая старушонка,которая вертелась, какэлектровеник, убирая комнату. Еезанятие было совершеннобесполезным, так как с потолкапостоянно сыпалась труха, и стоилоей уйти, как на скудной обстановкетут же вновь появлялся слой пыли. Ноэто нисколько ее не волновало. Поутрам старуха былазапрограммирована на уборку, ибольше ничто ее не касалось. Онавертелась со скоростью последнего«пентиума» и при этом, ни насекунду не умолкая, рассказывла всемыслимые и немыслимые новости.

—Мы как раз стиралибелье на речке. Была пятница, а попятницам я всегда стираю пожитки. Унас в роду все стирали по пятницам:и моя мать, и мать моей матери, и еемать. Так у нас было заведено.Поэтому мы всегда стираем попятницам. Так вот, вошла я, значит вреку, тут косая Марта как завизжит,и подолом лицо прикрывает, а из–подподола ее старческий срам торчит.Смотрю, а по берегу ты идешь.Медленно так, неторопливо, словнобогатый кабальеро по проспекту.Идешь, а сам весь голый. И смотришь,как сейчас в никуда. Идешь и никудане смотришь. Я к тебе обращаюсь, а тыне реагируешь, словно совсем нас невидишь. Тогда я взяла тебя за руку, икак маленького привела домой.Потому что твоя душа блуждаладалеко от тела. Она и сейчас у тебягде–то бродит по своим делам, атогда была еще дальше. Я привелатебя домой, потому что Романо... Егодед тоже когда–то терял душу, акогда она вернулась, стал настоящимкудесником. Помнится, принесли кнему внука Маркизы, которого ударилконь, думали, что конец мальчишке. Амальчишка был статным, высоки,красивым. Девки так по нему и сохли.Тогда у нас было много молодых, нете были времена. Так вот, думали всеему, конец, умрет или станет калекойна всю жизнь беспомощным. Ан нет,выходил, долго выхаживал, правда, новыходил. Взяла я тебя за руку ипривела. А он посмотрел на тебя, иприказал здесь положить и нетрогать. Вот тебя никто и не трогает.А в деревне все только о тебе иговорят. Никогда еще у нас небродили голышом...

Она бы тараторила ещецелую вечность, но в комнату вошелРомано с внушительной плеткой вруке. Он совсем низко наклонилсянадо мной, долго смотрел мне в глаза,потом откинул неопределенногоцвета тряпку, которая служила мнеодеялом.

—Поднимайся. Хватиттебе бока отлеживать.

Я продолжал лежать исмотреть в потолок. Я не понимал, нехотел понимать, что от меня нужноэтому человеку. Тогда он сильноударил плетью по постели рядом сомной.

—Вставай, илиследующим ударом я угощу тебя.

Я словно бы ощутил насебе этот удар плети. По телупробежал электрический разряд. Нет,я не хочу плетки. И вдруг я понял,что этим ударом он нащупал мойвнутренний тумблер и заставил егопереключиться в положение ЖИЗНЬ. Ямедленно сел на кровати. Я ожидалболь или головокружение, ноединственно, что мне пришлосьпревозмогать, это лень. Такимленивым тело бывает, когда слишкомдолго спишь. Я поднялся на ноги.

—Так уже лучше.Завернись в простыню, и пойдем.

—Куда?

Романо не ответил. Янадел простыню на манер туники.

—Надень, – он указалпальцем на стоявшие возле кроватишлепанцы.

Я обулся. Теперь у менябыла не только туника, но и сандалии.Вообразив себя патрицием,следующим за рабом, я отправился заРомано. На улице было настоящеепекло. Не успели мы выйти из дома, ая уже начал задыхаться. Не выношусауны. Туника стала мокрой от пота.

–Подожди, вотначнутся туманы, тогда по–настоящемувзвоешь, – сказал мне Романо.

Не самое лучшееутешение, – подумал я и приготовилсяк новым неприятностям.Патрицианство разбилось обокружающую меня действительность ирухнуло к моим ногам вместе стуникой, которая умудриласьзацепиться за какой–то гвоздь. Иесли тунику мне удалось вернуть насвое место, то дух патриция, увы,навсегда покинул мою душу.

Зрелище былопечальным. Снаружи дом выглядел ещехуже, чем внутри. Старый,осыпавшийся саман, крытый гнилойтравой, среди которойпроклевывались кое–где чахлыекустики. Маленькие, никогда,наверно, не мытые окна,застекленные битым стеклом. Дворбыл подстать дому. Толстый,примерно по щиколотку, слой красно–коричневойпыли. Худой, облезлый пес подкрыльцом, изнывающий от зноя.Несколько кур. Рядом с домом убогийсарай для скотины и большая,железная бочка с мутной водой, ккоторой была приставлена небольшаяветхая лесенка.

Как–то в детстве япопал в мини–гетто или город бомжей.Я жил недалеко от городской балки,куда зимой со всего города ходиладетвора кататься на санках. Там же,только немного подальше былагородская свалка и какие–тоочистные сооружения с маленькимипрудами, воняющими канализацией. Запруды мы никогда не заходили,потому что зимой там было небезопасно. Летом же в той балкеделать было совершенно нечего. Ивот уже классе в девятом илидесятом, набрав пива и прихватив ссобой девочек, отправились мывместо уроков в балку, чтобысовместить приятное спознавательным. О любви в то время язнал еще только понаслышке.Приятель, хоть на словах он и былчуть ли не самым крутым ловеласом вгороде, на деле вряд ли заходилдальше ночных фантазий. Девочкитоже были из начинающих, и, хотяставили из себя бывалых дам, дальше«рук» у них дело не заходило.Ничего у нас, в общем, тогда не вышло.Девочки перепились еще до того, какмы попытались что–либо начать, имирно покоились под кустом. Дело необошлось без таблеток, но тогда мы сним этого не знали. Некрофилами мы сприятелем не были, поэтому решилисебя утешить пивом. Не помню уже,кому первому пришла в голову идея,сходить, наконец, за очистныесооружения и открыть своюсобственную маленькую Америку. Мыбыстро допили пиво и отправились впуть.

За очистными, а онинаходились на вершине холма, былпоросший камышом овраг, за которымначиналась роща. Вперед! И мы началиспуск. Не успели мы добраться докамышей, как навстречу намвыскочила стая собак во главе согромным волкодавом. Ониостановились в нескольких шагахперед нами, и принялись насподозрительно рассматривать.

—Назад! – послышалсяхриплый, не то мужской, не тоженский голос, и из камышей вылезлосоздание непонятного возраста ипола, одетое в жуткое тряпье.

Я испытал паническийужас. Мой приятель, скорее всего,был тоже напуган до чертиков. Надобыло что–то делать.

—Вперед, – сказал он, ирешительно зашагал в камыши.

Я последовал за ним.

То, что открылосьнашему взору, было страшней любыхфильмов ужасов. Там, в камышах,прятались люди. Они давно уже, дажеотдаленно перестали быть похожимина людей. Жалкие создания сбеззубыми ртами, все в коросте иязвах, с гноящимися, нарывающимигубами. Они выползали из своихубежищ и выстраивались по обестороны дороги, где мы должны былипройти. Это была их территория, ихгород, где они жили рядом со своейсвалкой, где и находили себепропитание. Одни жили буквально втесных норах, куда заползали наночь, как дикие звери, чтобы,завернувшись в тряпье, скоротатьночь. Другие строили себе дома потипу собачьих будок, находя массуполезных вещей на свалке. Третьи...

Вонь стояланеимоверная. Клянусь, ничто такотвратительно не воняет, как годамине мытое заживо гниющеечеловеческое существо! Их же былисотни, и они стояли настолькоблизко к тропинке, что намфактически приходилосьпробираться сквозь них, постояннозадевая их отвратительные, грязныелохмотья. Нас вывело оттуда шестоечувство. Покажи мы им хоть намгновение страх или брезгливость, инас бы не стало в миг. Мы медленно,без резких движений, с абсолютнобесстрастными лицами прошли сквозьстрой, затем так же медленноподнялись на гору, и только там, вроще позволили тошноте выйтинаружу...

—А это твоя ванная. Иди,обмойся, сегодня у нас много дел.

Вода была горячей, какв настоящей ванной, только пахлаона не свежестью и мылом, а ржавымжелезом и чем–то старым. Но выбиратьмне не приходилось. И тем не менее,вымылся я с большим удовольствием.Романо принес одежду. Ко мне вновьвернулось ощущение барства, толькотеперь я видел себя в роли некоегогосподина инкогнито в полевыхусловиях со своим верным слугой иоруженосцем в одном лице. Конечно, ябы предпочел майку, шерты–бермуды иномер с кондиционером, но старогообразца военная форма и походныеботинки были тоже вполне. Лучше, чемничего.

—Постарайся наестьсяна целый день, – сказал мне Романо,когда мы сели за стол, – только необжирайся.

Типичный примерженской логики в понимании мужскихшовинистов, подумал я, но ничего несказал, решив для себя помолчать, покрайней мере, сегодня.

—Ты шел вдоль берегареки, совершенно голый, – тараторилаКурица (так звали старуху), накрываяна стол, – ты был, как неживой.Особенно лицо. Лицо у тебя совсембыло неживое. Сначала мы испугались,что ты поднявшийся на ноги покойник,– история начала обрастать новымиподробностями, – но ты не былраздутым от воды. Тогда мы подумали,что ты один из тех безумцев которыевечно скитаются по степи, и в гневенакладывают заклятья на скот илюдей. Но потом ты споткнулся обкамень, упал, беспомощный, как дитя.Ты разбил себе лицо. Ты былбеспомощным, словно ангел илимладенец. Мне стало тебя жалко дослез. Я вспомнила рассказы Романо оего деде или прадеде, потерявшемдушу. Тогда он тоже бродил подеревне, словно сам не свой, нокогда его душа вернулась к немупосле странствий, он начал творитьчудеса. Я вдруг поняла, что непроклятие ты наше, а благословение.Мы бросились к тебе с косой Мартой,помогли подняться, и повели вдеревню, крепко держа за руки. Тывзял меня за руку, и у меня слезыпотекли в три ручья. Так всегда бралменя за руку Дежан, царствие емунебесное. Смилостивился над нимГосподь и забрал к себе, таким онбыл неземным и неприспособленным,точно ты в тот день. Так вот, привелая тебя к Романо на свой страх и риск,он посмотрел тебе в глаза, а тывозьми и спроси: где здесь лес? Так,ни на кого не глядя, и спросил. Алеса у нас никогда и в помине небыло, всю жизнь коровьими кизякамитопим, тем и живем, здесь толькокизяки да трава. Хотя трава сейчасне та. Помню, когда я была маленькой,ходили мы в соседнюю деревню, затридевять земель. Идем через луга, влугах ковыль колосится. А стоит егораздвинуть, земляника. Сладкая...

Курица мечтательноприкрыла глаза и сделала несколькожевательных движений своимбеззубым ртом, словно вновь ела тусамую землянику.

—Вот закрываю глаза, иво рту вкус стоит, до сих порземлянику ту помню. Ничего большене помню, даже какие у Дежана глазабыли, не помню, а землянику помню...

—Ладно, мать, – Романоникогда не называл ее Курицей, –налей нам по кружке, и мы пойдем.

Чашка горячеготравяного отвара после сытных,тушеных с мясом бобов была в самыйраз.

—Ладно, пора, – сказалРомано, вставая из–за стола.

—Куда мы идем?

—Повяжи голову, – он далмне белый платок. Да, болтливым егоне назовешь.

То ли жара спала, толиотвар так на меня подействовал, нозной перестал быть невыносимым, итеперь он приятно грел мои косточки.

—Сунь это за щеку исоси всю дорогу, – Романо протянулмне скатанные в шарик волокна, – и неболтай. Проглотишь – будешь идти так.У меня больше нет.

Волокна оказалисьнемного горьковатыми, немного "мятными"и немного сладкими. В общем, вкусбыл приятным, а буквально черезпару минут я почувствовал приливсил. Сразу за деревней начиналисьлуга. Удивительно, но сразу запоследним ветхим забором из плохоподстриженных чахлых кустиковначиналась выгоревшая на солнце,словно голова блондина, бескрайняястепь. Прогулка начала приноситьудовольствие. Правда, приходилосьпостоянно смотреть под ноги, чтобыне наступить в коровьи кизяки, ностоит ли обращать внимание на такиемелочи. Самих коров я, почему–то таки не увидел. Романо шел молча, и мненичего больше не оставалось, какпогрузиться в себя. Ровный,монотонный шаг действовал на менягипнотически, делая сознаниеватным, туманным. Туман... Скороздесь начнутся туманы,превращающие день в ночь, а людей ввечно сонные создания...

Наступила безлуннаяночь, когда небо становитсяособенно звездным, к тому же здесь,вдали от цивилизации, городскиеогни не портили картины небесноговеликолепия... За те минимум десятьс чем–то часов, что мы были в пути, мыни разу не сделали привал и невыпили ни глотка воды. Несмотря наэто я продолжал оставаться бодрым исовсем не чувствовал ни жажды, ниголода, словно вместо этихкилометров под палящими лучамисолнца, я сделал бодрящую утреннююгимнастику в весеннем парке. Туманв голове рассеялся, прихвативзаодно и вечно роящийся клубокмыслей. Мое сознание сталокристально чистым, и в нем, как взеркале отражались теперь степь,небо, звезды, ходьба... Меня, извечносуетящегося МЕНЯ, больше не было. Яполностью растворился в этомпросторе. Я был всем и ничем.Вдалеке показался огонь, и я былодновременно путником иприближающимся пламенем.Послышался собачий лай, и япревратился в лай, собаку и уши. Япостоянно трансформировался,каждое мгновение, полностьюсливаясь с окружающей менядействительностью.

К нам подбежалаздоровенная сторожевая псина,буквально на секунду замерла возлеменя, втянула носом воздух, забавночихнула, как умеют чихать толькобольшие собаки, и, весело виляяхвостом, подбежала к Романо.

—Здравствуй, Колумб,давненько не виделись. На вот тебе,держи, – ласково сказал Романо,протягивая псу гостинец.

Тот нежно, однимигубами взял гостинец с руки,проглотил его одним махом иблагодарно лизнул руку. Эта встречабыла настолько трогательной, что уменя на глазах навернулись слезы.Поздоровавшись таким образом снами, пес побежал докладыватьхозяину о приближающихся гостях.

Возле костра сиделхудой, словно перевяленная рыбешка,совершенно лысый мужчина летшестидесяти пяти. В руках у негобыла бутылка литра на полтора.Немного поодаль лежал Колумб. Мымолча уселись возле костра. Онсделал внушительный глоток ипротянул бутылку Романо, который,последовав его примеру, передал еемне. Содержимое бутылки пахло, кактухлая рыба, на которую нагадиластая котов. Не надо, думаю, говорить,что это отнюдь не способствовалопоявлению у меня аппетита. Япротянул ее, было, хозяину, ноРомано остановил меня

—Пей, – приказал он мне.

Я зажал нос и, вспомнив,как великие мореплаватели пилиКаву, которой их в избыткепотчевали аборигены, сделалнебольшой глоток. На вкус эта дряньоказалась даже приятной. К тому же,несмотря на мою бодрость, я целыйдень провел под палящим солнцем, несделав ни одного глотка воды, что немогло не сказаться на моемсостоянии. Приятное ощущение,которое я не могу передать словами,растеклось по всему телу. Жалея, чтоне выпил больше, я передал бутылкухозяину. Бутылка пошла по второмукругу. Мы сидели, пили по глоткуэтот волшебный напиток, и япогружался в состояниебезмятежного счастья. Я былсчастлив, и все. Я не был пьян, не былвесел. Я настолько глубоко ушел всебя, в свое счастье, что стал похож,наверное, на каменное изваяние. Ястал тем центром, вокруг которого,кружась в хороводе, проходилачереда превращений. Тьма слепилаглаза. Она искрилась, словно снег впогожий ясный день на вершине горы.Надо было срочно найти что–тотемное, и я сконцентрировалвнимание на языках пламени, ставшихчерными и бездонными.

Круг неподвижностизамкнулся, приведя в действиепусковой механизм. Я вскочил наноги и закружился в стремительномтанце. Я пел странную песню на языкевечности, танцуя под аккомпанементсобственного голоса. Я пел на языке,всплывшем из глубин моегоподсознания, языке, заложенном внас, наверно, на генетическомуровне. Песня кончилась так жевнезапно, как и началась, и я рухнул,как подкошенный на спину, иссякнув,оставшись абсолютно без движения. Ялежал и смотрел в небо, откудаопускалась гигантская воронка,которая должна была меня поглотить.

 

Мы игралиполиинструментальный дуэт. Внестиля, вне жанра, вне направления.Медленно, не торопясь, смакуякаждое мгновение, приносящее новыйаккорд или квант тишины. Двеотдельно живущие импровизации,соприкасаясь, рождали мелодию,похожую на музыку Филиппа Гласа. Мыменяли ритм, голоса, инструменты.Гласа сменял Crimson, сквозь который, всвою очередь, на свет прорывалосьоткровение Billie Holiday. Мы умираливместе с последними отголоскамиблюза, но лишь для того, чтобывозродиться в бешенном напореразъяренного сакса, которыйнаходил свое утешение в ласковыхувещеваниях рояля. Кипящая,бушующая в нас страсть была темсамым необходимым и достаточнымусловием, чтобы... Но это чтобы уженаходится по ту сторону границы,там, где начинается непознаваемое,и, следовательно, слова совершеннобессильны. И когда музыкантыпоследний раз поклонились публике,исполнив приготовленное на бис,когда отгремели последниеаплодисменты и крики браво, когдана опустевший зал обрушилась тьма,это была тьма откровения, тогоединственного ОТКРОВЕНИЯ, котороеобъясняет все, делая любыеобъяснения ненужными.

Когда я вновьпревратился в себя, было уже темно.Судя по тому, как остыл песок,солнце село уже несколько часовназад. Анна ушла еще раньше, и ветерразносил по свету последниеостатки ее присутствия. Яприслушался. В обозримомпространстве (мои чувстваобострились настолько, что я могконтролировать территорию внесколько километров) все былоспокойно. Лес жил обычной своейжизнью. Хотелось пить. Однимпрыжком я очутился по пояс в воде ипринялся жадно пить чистую теплуюводу, втягивая ее свернутымитрубочкой губами. Напившись, я смылс себя песок, а затем так же, однимпрыжком выбрался из воды. Во мнепросыпались дремавшие векамиинстинкты, заставляющие напрямуюследовать истинной сути вещей,истинной природе, существующей всвоем вечном небытии, которая нерождается и не умирает, ибо жизнь исмерть есть не более чем символыобращения вокруг единственногоцентра, который–то и остаетсянеподвижным. Мои глаза обнаружилидвижение на краю сознания. Реакциятела была точной ибезотлагательной. Небольшой леснойзверек. Он жалобно пищал ивырывался. Я жадно прильнул ртом кего прокушенному горлу, чтобы ниодна капля его теплой, приятнопахнущей крови не пропала даром.Затем я разорвал его тельце руками,и быстро, с аппетитом съел теплое,еще пахнущее жизнью мясо. После едыя тщательно вымыл лицо и руки,посидел немного на берегу, чтобыправильно запустить процесспищеварения, потом вскочил на ногии побежал. Мой внутренний инстинктуверенно вел меня по ведомой толькоему одному дороге. Я бежал и бежалвперед. Когда во мне просыпалсяголод, я ловил зазевавшихся птиц изверей, когда же ко мне приходилаусталость, я находил безопасноеместо, чаще всего на вершине какого–нибудьдерева, и спал там ровно столько,сколько было нужно моему организму.Подобно знаменитому Учителю, я ел,когда хотел и спал, когда хотел. Яобрел ту самую целостность, окоторой раньше столько читал ислышал.

А однажды меняразбудил запах дыма. Это был дым откостра, на котором... Уха! Настоящаярыбацкая уха, которую дано готовитьдалеко не многим. Расстояние,направление ветра, уровеньбезопасности... Система работала,как дорогие швейцарские часы.

На маленькой леснойполяне сидел Рыбак из моего виденияи варил на костре уху. Я понял, чтоон ждет меня, что он знает обо мневсе, даже время моего прибытия.Именно сюда, на встречу с ним я шелвсе это время.

—Ты как раз вовремя, –сказал он, не глядя в мою сторону, –уха сейчас будет готова.

Я сел возле огня.

—Держи, – он протянулмне полную тарелку замечательной,вкусной ухи, которая превзошла всемои ожидания.

—Никогда не ел такуюуху.

—Настоящая уха,молодой человек, это даже неискусство, это мистерия. Здесь нестолько важно уметь приготовитьрыбу, сколько понять, подобрать кней ключик, постичь ее тайну,которую потом надо уметь ещевоплотить, наделить новой жизнью.Только чай может поспорить с ухой вбесконечности своих проявлений.Слышал легенду о чае?

—Какую из них?

—Бодхидхармамедитировал на горе Ти, когда нанего напал сон. Веки закрывалисьсами собой, но сон не входил в егопланы. Тогда он вырвал себе веки иотбросил их прочь. Веки не умерли.Из них выросли замечательные кустычая, названного так в честь горы Ти.С тех пор дзен–буддисты пьют чай,когда хотят сохранить бдительностьво время медитации. Еще ухи?

—Спасибо, я...

—Нет, ты еще не наелся.Ешь. И прекрати мне здесь своиусловности.

Вторую тарелку ухи ясъел даже с большим удовольствием,чем первую.

—Ну а теперь смотрисюда, и просто говори мне, да или нет.Хорошо? Смотри.

Он достал из костранебольшую ветку и принялся чертитьна земле какие–то знаки,одновременно похожие и непохожиена иероглифы. Стоило ему начертитьзнак, и он начинал светитьсяхолодным, зеленоватым светом до техпор, пока я его не принимал (да) илине отвергал (нет), после чего онмедленно, облачком дымарастворялся в воздухе, и Рыбакчертил новый символ. Я совершенноне представлял себе, о чем идет речь,но, тем не менее, знаки оказывали наменя потрясающее воздействие. Ясмеялся, плакал, испытывал радость,эйфорию, горе, злость. Каждый знакбыл чрезвычайно важным ичрезвычайно личным. Рыбак же толькодовольно кивал головой и чертил всеновые и новые знаки. Такпродолжалось целую вечность.

 

Похмелье было ужасным.Головная боль выводила бесконечноевиртуозное соло на моих бедныхнейронах (я знаю, это всего лишьспазм), во рту было сухо, словно я непил несколько лет. Сильно болелизубы и горло. К тому же меня билозноб. Плюс к этому я сильно разбилголову, и вместо волос у меня былислипшиеся кровавые комья. Плюс яобблевался и наложил в штаны. Душу,ежели она была все еще во мне,терзали отвращение и стыд.

—Отведи его на речку, –услышал я голос Тадеуша (так звалинашего гостеприимного хозяина), –пусть ополоснется.

—Давай помогу, – Романобуквально поднял меня на ноги, –дойдешь?

—А далеко? – унылоспросил я, так как перспективадолгих передвижений меня совсем нерадовала.

—Это в двух шагах, –ответил за Романо (который никогдане снисходил до объяснений) Тадеуш.

—Я постараюсь, –произнес я голосом, обреченного насмерть человека.

И точно, речка текласовсем рядом. От глаз ее закрывалневысокий, пологий холм, на склонекоторого располагались мы. Была онанебольшой, скорее, канал, а не речка,но для того, чтобы привести себя впорядок, а заодно хоть чуть–чутьоблегчить свое состояние, она былав самый раз.

Я долго отлеживалсяпрямо в одежде у самого берега,потом долго, с остервенением стирал,потом... Не хочу сказать, что мнестало совсем хорошо, но головнаяболь заметно поутихла, уняласьдрожь в теле, да и сухость во рту,после того, как я выпил добрыеполреки, стала значительно меньше.Мое душевное состояние тожепретерпело значительные измененияв сторону покоя. В принципе, не самже я так уделался? Я находил всеновые и новые смягчающиеобстоятельства, и стыд постепенноутихал, успокаивался, уступал местодосаде, которая, в свою очередь,свернулась клубком и отошла ко сну.

Пока я плескался, аРомано, образцовый папочка,бдительно наблюдал за мной с берега,Тадеуш справился с завтраком.

—На, поешь, – онпротянул мне тарелку, когда яподсел к костру.

Желудок тут же ответилспазмом, что незамедлительноотразилось на моем лице.

—Подожди, я сейчас, –Тадеуш, что называется, сгонял забутылкой, в которой на самом днеплескалась густая, мутная жидкость.

—Выпей, – он протянулмне бутылку.

Я шарахнулся от нее,словно это была змея.

—Пей, – приказал мнеРомано.

Зачем–то зажмурившись,я мужественно сделал глоток. Наэтот раз жидкость была совсем беззапаха и вкуса, зато эффект от неебыл поразительный. Мое состояниеполностью пришло в ному еще до того,как лекарство добралось до желудка.

—А теперь ешь, –Тадеушпротянул мне тарелку, полнуюприятно пахнущего, тушенного скореньями мяса.

—Этой ночью тысовершил очень важное путешествие,– обратился ко мне Тадеуш, когда седой было покончено, – постарайсявспомнить все, что происходило втвоих видениях.

—Я виделся с Рыбаком.Он угощал меня ухой.

—Почему ты назвал егорыбаком?

—Потому что в прошлыйраз он ловил рыбу в мертвом море.

—Ты видел его раньше?!

—Ну да. Тогда он сидел судочкой и ловил рыбу в мертвом море.

—Я же тебе говорил, –сказал вдруг Романо.

—Рассказывай, –приказал мне Тадеуш.

—Это долгая песня.

—А мы не торопимся. Ипостарайся ничего не забыть.

 

Они пришли на рассвете.Приехали на черных тонированныхджипах, набитых до отказа жратвой ипойлом. Высокие, стройные, в белыхполувоенных мундирах сизображением улыбающегося,сошедшего с креста Иисуса Христа.Только черные ботинки, большие,черные очки и черные автоматы. Ониостановились на самой большойплеши между домами, решив, наверно,что это деревенская площадь, инеторопливо вышли из машин. Их былотрое: Старший и двое помощников.Старший закурил сигарету, апомощники побежали от дома к дому,тарабаня прикладами в двери.

—Срочно всем собратьсяна площади, – говорили онииспуганным людям, – там вам всерасскажут.

А когда толпасобралась, старший достал мегафон,который несколько раз неразборчивохрюкнул, прежде чем навсегдазамолчать.

—Проклятие, – выругалсяон, – Ладно, буду говорить так. Всемслышно? – обратился он к народу, –хорошо. Дорогие мои сограждане...

Свершилось. НектоМигель де Карло, президентмеждународного комитета по борьбес преступностью и так далее былнайден утром у себя в кабинететакого–то числа сего года. Он былубит по всем правилам Ритуала.Кроме тела в кабинете былиобнаружены неоспоримыедоказательства того, что за личинойборца с преступностью итдскрывался ни кто иной, как самДьявол во плоти и крови. И воттеперь, с его смертью, закончилосьцарство зла на Земле. На смену злупришел Достойнейший. Насегодняшний день большинство странпризнали в нем Владыку Мира иСпасителя Душ человеческих. Первымделом Достойнейший объявил овсепрощении заблудших, тех, кто врезультате своей слепоты следовалволе Дьявола, но тут же добавил, чтонет и не будет прощения тем, ктосознательно помогал царствоватьзлу. Поэтому сам Достойнейшийобращается лично к каждому спризывом проявлять бдительность исообщать в храмовый комитет обовсех подозрительных лицах.

—... А это, – старшийуказал на продукты, – Достойнейшийжалует вам в честь праздника своеговоцарения. Далее Достойнейшийотменил все свои заповеди,дарованные нам как через Моисея,так и лично, сказав, что теперь онсам есть Закон и Заповедь, а нам,смертным, достаточно любить всемсердцем Бога на земле (то есть его) иследовать его воле, которая будетобъявляться через Храмовыекомитеты.

Вопросов ни у кого небыло.

—Я слышал, у вас живетчужак? – спросил Божий человек (такстарший велел себя величать) ипосмотрел Романо прямо в глаза.

—Да, – просто ответилтот.

—Что вы о нем знаете?

—Ничего, – ответилРомано.

—Да что ты говоришьтакое! – вмешалась в разговор Курица,– Как ничего! Вы знаете, – обратиласьона к командиру, – я первая, кто егозаметил. Мы были на речке, стиралибелье. Была пятница. Я всегда стираюпо пятницам, так уж у нас повелось всемье издревле. А на этот раз сомной увязались косая Марта и Катрин.Только мы, значит, разложились, какМарта как завизжит, а сама лицо вподол прячет, а из–под подола еестарческий срам торчит. Смотрю, а поберегу голый человек идет, молодойеще, ладный. Идет, а сам весь не всебе, в упор нас не видит, а самголый, ну абсолютно. Идет, в никудасмотрит. Свят, свят, свят, думаю, недай бог, степной странник. Того есливстретишь, так это смертьмоментальная. Никто еще встречу состепными странниками не переживал.Я тогда прошу его пощадить и ненапускать своей порчи, хоть ибесполезно это, но больно мне тогдажить хотелось. Обращаюсь я к нему, аон не реагирует, словно не слышитменя вовсе. И тут как раз камень унего под ногами. Он тогдаспотыкается и падает. Лежит, иподняться не может. Тогда я поняла,что никакой он не степной странник,а человек божий (старший скривился)...Ой, извините, я никого не хотелаобидеть. Просто у нас в народе такнемощных умом называли. Еще разизвините.

—Вы не отвлекайтесь, –недовольно буркнул Божий человек.

—Так вот, взяли мы его сМартой за руки, а он нас возьми испроси: где здесь лес? А я леса вжизни не видела. Только от людей онем слышала.

—Ближе к делу,пожалуйста.

—Взяла я его тогда ипривела домой, как ребенка за руку.Романо его выходил. С тех пор он унас живет и работает

—Вы видели егодокументы? – спросил командир уРомано.

—Да какие у негодокументы! – всплеснула рукамиКурица, – говорю же вам, совершенноголый.

—В полицию обращались?Вдруг он в розыске, или опасныйкакой?

—Обращались, – ответилРомано.

—Да какой он опасный! –опять затараторила Курица, – он мухине обидит. Зато работает хорошо.Загляденье одно. Одни мы с Романо. Стех пор, как Господь забрал к себемоего Дижана, царствие ему небесное...А он мне теперь как сын, – онаумоляюще посмотрела на Божьегочеловека.

—Да успокойтесь вы!Никто ему зла не желает. Просто ядолжен задать ему пару вопросов.Где он?

—Да вот, столырасставляет.

Я старался вертетьсяпоблизости, чтобы не пропустить ниединого слова. Это были те самыелюди, чье вездесущее, нагоняющееужас и тоску, дыхание слышал засобой все эти годы, с того самогомомента, с того самого проклятогомомента, когда я впервые услышал оМигеле. Я делал вид, что занимаюсьстолами, а сам пытался унять не нашутку разгулявшуюся внутреннююдрожь.

—Эй, ты!

—Я?

—Да, ты, подойди наминутку.

У меня внутри всеоборвалось. Решающий моментнаступил. Во мне вдруг что–тощелкнуло. На лице сама собойпоявилась глупая улыбка, и я легкойтрусцой подбежал к Божьемучеловеку.

—Как твое имя?

—Ираклий, – ответил я,превратившись, нет, облачившись вмаленького Ираклия, словно это былиспособные защитить меня доспехи.

—Документы?

Я стоял и тупоулыбался ему в лицо.

—Говорю же вам,совершенно голый, – затараторилаКурица.

—Помолчите, пожалуйста,– оборвал ее командир, – я хочу, чтобыон сам мне ответил. Где ты жил? –вновь обратился он ко мне.

—В лесу.

—В каком лесу?

—Там, – я махнул рукой.

—Но там нет леса.

—Там, – я махнул рукой вдругую сторону.

—Ты что, не в себе?

—Там.

—Говорю же вам, весьголый, и ничего не видит и не слышит...

—Вы можете помолчать?!А с кем ты жил в лесу?

—Я сам, – гордо ответиля, словно впервые сам завязалшнурки на ботинках.

—И что ты там делал?

—Жил.

—А что ел?

—Все.

—Что все?

—Все, что было?

—Да? И что же там было?

—Все.

—А как ты пришел сюда?

—По реке.

—Но здесь же нет леса?

—Да.

—Так как же ты пришелсюда из леса?

Моя улыбка стала ещеглупее.

—Ладно, иди занимайсясвоими делами.

 

—Однажды императору восне явилась смерть. "Я приду затобой на закате", – сказала емуона. Утром чуть свет он вскочил насамого быстрого коня и помчалсяпрочь, решив таким образом обманутьсмерть. Он мчался вперед, неразбирая и не спрашивая ни у когодороги, чтобы смерть не смогла егонайти, воспользовавшись егомыслями. Незадолго до заката, когдаконь больше не мог скакать,император остановился в небольшомселении на самом краю царства. Ноедва он спешился, как к нему подошласмерть. "О, я только собиралась затобой, но ты сам меня нашел".

—Ты хочешь сказать...

—Я ничего не хочусказать.

—Но не за тем жезабросила меня судьба на край света,чтобы я встретил здесь свою смерть!

—Земля круглая. О какомкрае ты говоришь? И не стоитпридавать такое значение своейперсоне.

—Да, но если бы в своевремя Франсуа не придал бы моейперсоне такого значения, меня быуже не было в живых.

—Не тебя, мой друг, нетебя. Ты давно уже не тотпосредственный психиатр, каким былкогда–то. Тот человек умер. Ты жеИраклий. Ты маленький Ираклий.

—По–твоему, я сталидиотом?

—Нет, мой друг, неидиотом. Ираклий совсем не идиот.Ираклий, если уж на то пошло – этосверхидиот, способный осознаватьвесь свой идиотизм. Будьте, как детималые... Это о таких, как ты.Маленький Ираклий, с одной стороны,это абсолютная свобода отпротиворечащей нашей человеческойприроде так называемойнормальности. С другой – этоосознание, осознание и еще разосознание.

—Ты говоришь орефлексии?

—Рефлексия – этосамопрепарирование интеллекта.Осознание же – это внимание ипозволение.

Внимание и позволение.С тех пор, как в деревню приехалигости, я только этим и занимался.Надежды мои не оправдались.Появление Божьих людей не былоразовой акцией заигрывания переднародом. Утром в деревне, на томсамом центральном пустыре, где доглубокой ночи шел пир, вырос ХрамГласа Божьего – армейская палатка,напичканная последнимидостижениями науки и техники.Интернет, спутниковое телевидение,спутниковый телефон. В нашемкаменном веке, где радиолапочиталась, как последнеедостижение науки и техники, этобыло воспринято, как настоящее чудо.Через пару дней Романо отправилменя к Тадеушу, помогать пасти скот,но и там, вдали от людей я продолжалоставаться маленьким Ираклием заисключением тех часов, когда мысиживали у костра под охранойтемноты и Колумба. Тогда Тадеуштоже снимал с себя маскутупоголового крестьянина ипревращался в высокоэрудированного, грамотно человека,способного во всем улавливать сутьвещей.

—Я на самом делепревращаюсь в маленького Ираклия. Япросто спускаю себя с цепи. Первоевремя из меня перло что–тоневообразимое. Я постояннотараторил всякую ерунду,бесконечно пукал, а однаждыпопробовал пописать по–собачьи,стал на четвереньки, поднял ногу... Уменя ничего не получилось. Яобписался чуть ли не с ног до головы,при этом был счастлив, как никогда вжизни. Ничто не приносит такойрадости, как выпущенные на свободуглупости. С меня словно бы каменнуюплиту убрали, и я впервые в жизнидышу полной грудью.

—Так кто же из вас втаком случае идиот? Ираклий илимистер Родис? Кто идиот?

—Здесь каждый из насмаленький Ираклий, – продолжил онпосле небольшой паузы, – взять, кпримеру, Курицу. На вид дура полная,на самом же деле она талантливейшаяведьма в округе, а ведьм здесь у насхватает, настоящих, хороших ведьм вдохристианском понимании этогослова. Она способна понимать языкирастений, а животные повинуются ейс полуслова. А Курица – это простоличина, игра. Мы играем вдеревенских дурачков, а теперь, сприходом этих, будем к тому жеславить на все лады Господа, будемстараться друг перед другом, потому,что это игра, постояннаяувлекательная игра в маленькихнезаметных людей.

—Но зачем?

—Чтобы не привлекатьвнимание. Если история нас чему–то иучит, так это тому, что всякий, ктопытается достучаться до народа,бывает убит или не понят. Иисус,Мансур, Будда... Они пытались всюдусеять алмазы своего понимания. Ичто получилось? Мы же предпочитаемхранить их подальше от постороннихглаз. Спички лучше держать в дали отдетей.

—А вы не боитесь, чторано или поздно ваши знанияисчезнут.

—Понимание, мой друг,понимание. В таких делах знанияничего не стоят. Для этого естьученики.

—И где же высобираетесь их брать?

—Цветок не бегает запчелой. Он испускает аромат, и пчелалетит сама за многие километры.Ученик – это человек с проснувшейсяв нем пчелой. Он начинает слышатьаромат учителя за многие тысячикилометров, и летит на цветок. Ты жеприлетел.

—Я никуда не летел. Иесли бы не эта чертова история, я быдо сих пор сидел у себя в кабинете ибыл бы счастлив.

—Так уж и счастлив?

—Ну, может быть, не такуж и счастлив, но, по крайней мере,ни о каких таких ученичествах я быне помышлял.

—И тем не менее, тыздесь.

—Увы, – вздохнул я.

—Увы? Маленькомукарапузу не дали посидеть вхолодной песочнице? Мамочкапозвала домой?

—Если честно, то я поддомом понимаю нечто совершенноиное.

—Тут ты прав. Тыпонимаешь, а если точнее, то непонимаешь. Ты упорно отказываешьсяпонимать.

—Такой уж я тупой.

—Ты не тупой. Тыслишком умный, слишком логичный,слишком начитанный. Ты слишкомперпендикулрно–прямолинейный. Тынормальный в геометрическомзначении этого слова. Ты нормаленсвоей природе вместо того, чтобыбыть с ней единым.

—Ну так разверни меня внужном направлении.

—Это невозможно. Никтокроме тебя не сможет этого сделать.Перестань быть умнее бога.Перестань постоянно его исправлять.Забудь все, чему тебя учили. Выбросииз головы все это дерьмо. Все твоизнания условны. В природе нетровных углов, нет прямых, нетидеальных окружностей. Кирпичникогда не упадет с ускорением «g».Это невозможно. Существуютмиллионы мелочей, которыми, да, вопределенных условиях можнопренебречь. Но нельзя пренебречьприродой вещей, ни своейсобственной, ни чьей–либо. Природане терпит пренебрежения и в лучшемслучае она станет вести себя, каксухие крошки на простыне. В худшем...Но с нас довольно и лучшего. Поэтомувыкопай яму, собери в кулек все своизнания и закопай. Забудь обо всем,не думай. Доверься Ираклию, и онприведет тебя к мудрости, поможеттебе раствориться в потоке, статьвсем и ничем.

—Не думать? Сейчас,когда начинается самое страшное...

—Для кого?

—Что?

—Самое страшное длякого?

—Для кого? – у меняперехватило дыхание, – да для всехнас, для людей. Для человечества.

—Знаешь, я никогда невидел человечество. Если честно, тоя понятия не имею, что это такое.Есть я, ты, Романо и многие–многиелюди, каждый со своей судьбой,надеждой, радостью, горем... Тыговоришь, начинается самоестрашное? Но это всего лишь новыйтиран, новый способ существования,новая игра.

—Слишком многим этаигра уже стоила жизни. Но ещебольшему количеству людей, хорошихлюдей, она принесет смерть.

—Ты опять пытаешьсябыть умнее бога. Смерть... Саморождение – это смерть. Смерть – этонаша гарантия. Но мы боимся смерти,как боимся всего загадочного инеизвестного. Мы не знаем, что настам ждет и зачастую цепляемся заужасные нелепые мифы, чтобы обрестихоть какую–то иллюзию понимания. Насамом же деле смерть не хорошая и неплохая. Она такая, какая есть. Онаповсюду. Каждое мгновение умираетбесчисленное множество существ. Ктому же... Ты когда–нибудь думал отом, что в момент зачатиясоединяется только одинсперматозоид и яйцеклетка.Остальные благополучно погибают.Каждое зачатие – это гибельпятидесяти миллионовсперматозоидов, живыхсперматозоидов, похожих намаленьких головастиков. И все этотолько ради того, чтобы одинединственный смог добраться донужного места. Один из пятидесятимиллионов! А теперь скажи мне:Является ли жизнь самоцелью? Некимблагом, отпущенным нам взаймы, илиэто все же неотъемлемаясоставляющая процесса подназванием жизнь–и–смерть?

—Нет, не смогусогласиться с тем, что эти смертиничего не значат.

—Они значат и не значат,как значит и не значит повороткалейдоскопа. Смотря, с какойстороны к этому подойти.

—Вот чего я никак непойму, так это слез умиления ивсенародной любви.

—Ну, во–первых, невсенародной. И потом, уводят ведьвсегда не тебя. К тому же это какрусская рулетка. У людей в кровибушует адреналин. Все спешат жить.Все полны энтузиазма. Страх, есликонечно его давать в правильныхдозах становится чем–то сродникайфа. Для других же подобныедиктатуры – это толчок кпробуждению, зарядка для души. Безтрудностей человек вырождается.

—Ты говоришь, как отец–инквизитор.

—О нет, я не говорю осамоистязании и аскезе. Это тожесон, но с другим знаком. Я говорю отрудностях, которые насылает на насжизнь.

—Таких, как ВсемирнаяРадость?

—Идеальная трудность.

—Расскажи это моимдрузьям.

—Они были неоправданносильными.

—Что?

—Они были сильными, иэто их погубило. Им не хватилослабости или безволия. Иногдабезволие сильнее воли, а слабостьвернее силы. Вода разбивает камень,а ураган вырывает с корнем великаныдеревья, но он не в силах ничегосделать с маленькими травинками.Маленький ручеек обходит каждыйкамень и каждая пылинка для негопрепятствие, но рано или поздно ондостигает океана. Будь маленьким инезаметным снаружи и большим исильным изнутри. Не бойся бытьслабым или смешным. Будь всегдаадекватным моменту, и тебя незаметят, как никто не замечаетудобной обуви или щетки, котораявсегда на одном и том же месте. Тыкогда–нибудь пробовал убить тень?Попытайся. Тень преподаст тебе уроквыживания. Тень всегда следует захозяином. Она моментальнореагирует на обстоятельства.Зажгли свет, и она переместилась, укостра она пляшет вместе с пламенем.Она становится то больше, то меньше.Она использует малейшие неровностиландшафта, малейшие лазейки. Она немешает, хотя присутствует всегда ивезде. И заметь, о ней думают толькомалые дети и художники. Серьезнымже людям о тени думать неполагается. И никто не знает, что унее на уме. Будь тенью, и ты будешьвсем. Не думай ни о чем. Все шелуха.Все проходит. Все не имеет значения.На самом же деле есть только цветы ипчелы. По крайней мере, только этоимеет хоть какое–то значение.



Добавить комментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.