Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Статьи
Архив номеров
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 

Двое

Автор: Зимина Марина  | 17.03.07

22 сентября, после полудня.

Рокотова Мария

Что-то дед мне второй день втирает про Марию Первую, Марью – моревну, морскую царевну. Проводит между ней и мной, Марией Второй, какие-то маловразумительные параллели. Идем мы сегодня под деревьями в Меланжевом, я курю, успокаиваюсь и объясняю:

-Понимаешь, дед, она дура. И двухкомнатная там квартира или десяти – без разницы. Мы с ней не уживемся.

-Ты бы красилась почаще в фиолетовый цвет. Скорее бы нашли общий язык, - усмехается он.

-При чем тут моя шевелюра? – с тоской спрашиваю я. – Её же я в фиолетовый цвет не крашу.

Два часа назад я в очередной раз разругалась с мачехой, хлопнула дверью, приехала к деду и разревелась. Ревела долго. Вперемешку с рыданиями выкладывала, как меня все вокруг достало. Его терпения хватило аж на сорок минут, потом он засунул меня в раковину, умыл, одел и вытащил гулять. Благо, что у него дом одной стеной выходит на Меланжевый и можно гулять от самого подъезда. Иду, рожу мою распухшую ветерком обдувает… Представляете? Сэр Джон в черном пальто и рядом Я! В кожаной юбке и с фиолетовыми лохмами. Причем боевой раскраски ноль. Он ее смыл. Испугаться можно. Я забралась пальцами под его теплый кашемировый локоть и грустно подвела итог:

-Стерва она, ваша Оксана Петровна…

-О! – сказал Сэр Джон, начиная сиять. – Слышу Марию Первую. В точности ее слова. Она мне это заявила при нашей первой встрече. Ей тогда было лет семь, и голова у нее была примерно как твоя, только рыжая. Представляешь, сижу я в беседке, настроение у меня – хуже некуда, а она подходит и говорит: “Стерва она, эта твоя мачеха…”

Дед у меня вообще-то блондин. Был. Сейчас поседел, а был блондин с римским профилем. Крайне вредная личность, наклонная к сарказму и даже, я бы сказала, к ехидству. А тут стою я, смотрю на этого обрюзгшего патриция, а он, созерцая размягченным взглядом какие-то дали, рассказывает про Марию Первую: дескать, не тебе одной, внук, досталась мачеха.

-Мою, - говорит, - звали Влада. Жили мы с ней как-то летом вчетвером на даче: мы с сестрой, Влада и тетя Нюся, домработница. Машка как раз оказалась ее внучкой. Вся эта наша жизнь называлась каникулами. К июлю месяцу этот сумасшедший дом довел до того, что сидел я в беседке и размышлял, как бы покрасивее и по возможности полегче отойти в мир иной. Настроение было хуже некуда. И вот, когда я дошел до двенадцатого способа, появилась она…

Он замолчал и уставился мимо меня. С крайне одухотворенным видом.

-Дед, - сказала я, - я дошла до четырнадцатого. Можно я поживу у тебя с недельку?

-Живи, конечно, - сказал он, возвращаясь на грешную землю.

Я снова уцепилась за его локоть, и мы пошли дальше, разгребая ногами сухие листья. В перспективе за решеткой голых ветвей светлело небо.

-Дед, хочешь, я тебя обрадую?

-Давай.

-Этот фиолетовый смоется через три дня…

И тут он стал медленно заваливаться на меня, бледнея и хватая ртом воздух.

-Деда!!! – завопила я на весь парк…

Потом мы сидели на скамейке с серыми лицами и сосредоточенно сосали валидол. Я держала наготове таблетку нитроглицерина и думала, кто же из нас двоих, я или Мария Первая, довел его до сердечного приступа. Решила, что все-таки я, потому что я шла рядом с ним и курила. А к Марии Первой он питал самые лучезарные чувства… Она у него с языка не сходит. Это нездорово. В самый раз сказать: “Ага!” - и взять на заметку. Я все понимаю про воспитательный процесс, но он ведь ее по десять раз на дню поминает. Причем в народе ходят неясные слухи, будто бы они с бабушкой развелись как раз из-за нее, из-за Марии Первой.

Чушь какая-то в голову лезет. Почуяла крышу над головой, растаяла, на романтику потянуло. Господи, какое счастье, что домой сегодня не идти…

22 сентября, вечер.

Рокотов Е.П.

Сейчас, наверно, одиннадцатый час. Только что звонила Оксана. Поздоровалась и спрашивает в третьем лице:

-Она у вас?

Я говорю:

-Ну, допустим.

Далее она мне сдержанно-истерическим тоном изложила условия ультиматума. Либо Машка немедленно возвращается домой, не делает того, сего, пятого, десятого, завтра же садится в машину и едет на осмотр к знакомому гинекологу Оксаны Петровны, регулярно ходит в лицей, все свободное время проводит дома, и т.д. и т.п… Либо у них на примете есть очень милое заведение закрытого типа (и не только оно).

И начала менее сдержанно зачитывать список воспитательных мер. Ей, дескать, восемнадцати пока нет.

-Кто вам ее еще отдаст, - сказал я. – У нее дед есть.

-Смотрите, - ядовито предупредила Оксана, - занесет она вам сифилис. Он бытовым путем тоже передается.

-Что, прецеденты были? – поинтересовался я.

-Будут. Не все же ей шляться с кем попало. Она домой раньше двух не заявляется. Вы знаете…

Я не дослушал и повесил трубку.

Минут через пять позвонил Антон и спросил:

-Пап, Машка точно у тебя?

-Точно.

Он там перевел дух, сказал:

-Тогда ладно. Пока, - и дал отбой.

“Психопаты”, - подумал я, отключил телефон и пошел спать.

Машка уже спала, свернувшись, как котенок, на диване. Вот поди ж ты. Восемнадцати нет. Вообще-то семнадцати ей пока тоже нет. Сколько вам лет, дитя мое? Шестнадцать, сударь… Однако, дитя мое, богатый же у вас послужной список для столь юного возраста.

И весь этот список, господа воспитатели, на вашей совести. Руки у вас не оттуда растут, не говоря уже о мозгах. А потом удивляетесь, чего это она на них так остро реагирует. Ужиться они не могут. Оно и понятно, что не могут, думал я, укладываясь под одеяло, оно и понятно, потому что Машка сильнее, глубже и ярче Оксаны во всех отношениях, а Оксана со своими претензиями на вечную женственность смотрится рядом с ней жалко, как мокрая курица. Уровень не тот. Обе они, что Мария I, что Мария II, люди особой породы, и не вам, милые мои курицы, запихивать их в интернаты. Не получится. Одну вы у меня отобрали, хотите теперь и вторую? Не отдам. Вам ведь лишь бы отделаться от нее, закрыть проблему, раз уж она вам не по зубам. Возможно, мне она тоже не по зубам, там видно будет, но надо же хотя бы попытаться. Не бросать же ее одну посреди дороги. Это как раз один из тех моментов, когда можно еще все изменить, у меня за время знакомства с Марией I на такие моменты нюх выработался, потому что я их обычно пропускал. В результате – выжженная земля и несколько искалеченных жизней. А со временем жизнь начинаешь ценить. И свою, и чужую.

23 сентября. Утро.

Рокотов Евгений Павлович.

В нашей чертовой семиэтажной коробке сломался лифт. Вышел я за кефиром, пока поднялся обратно на третий этаж, у меня все на свете скололо, не только что сердце. Стою перед дверью, прихожу в себя, вспоминаю Стаса: “Что такое ишемическая болезнь? Это когда поднимаешься по лестнице, первый – ничо, второй – ничо, на третьем свернулся буквой “зю” и думаешь: “ба, какая знакомая дверная ручка!”

Справка: Стас – бородатый толстый норвежец в вязаной шапочке, которого я увел из “Новостей” в свою “Юнону”, отличался юмором, тактичностью, неистребимой любовью к жизни. Умер три года назад от ишемии. “Друзья уходят как-то невзначай…” – поет Машка низким грудным голосом. У нее-то кто мог умереть?

Зашел, смотрю – она уже проснулась, сидит на окошке в кухне, курит в открытую створку. В моей пижамной куртке. Наверное, я все-таки был довольно серый, потому что у нее вытянулось лицо и она быстро спросила:

-Ты чего, дед?

-Ничего, - сказал я. – Ты бросала бы курить. А то будешь к сорока годам как сушеная ящерица.

Она выстрелила окурком в окошко.

-Все, - говорит. – Бросила.

И улыбается.

-Марья, вчера твоя мадам звонила. Предложила тебе на выбор либо вендиспансер, либо психодиспансер, либо просто закрытую спецшколу.

Машка погрустнела и сказала.

-А-аа. А можно я еще чуть-чуть поживу? Она, поди, спит и видит стук молотков по крышке моего гроба?

-Не знаю, - сказал я. – Мне другое интересно. Чего она вдруг решила тебя к венерологу свозить. Как ты их довела до этой мысли.

-Чего это я довела?

-А то я тебя не знаю. Ты же великий провокатор.

-А что она говорит?

-Что ты шляешься за полночь неизвестно где и с кем. А по области, между прочим, гуляет сифилис. Не говоря уже о СПИДе.

-Между прочим, если меня дома нет, то это еще не значит, что я с кем-то шляюсь. А на сифилис люди презервативы выдумали, - легко и просто ответила она.

-Ну-ну, - неодобрительно сказал я. – Ты кефир-то пить будешь?

-Буду.

-Доставай стаканы.

Она полезла в буфет за стаканами, поставила их на стол и сказала:

-Дед, ты же про меня все знаешь. Ну какая разница с кем я сплю? Ну неужели это важно?

-Да как тебе сказать. Жалко просто. Вот ты говоришь, что тебе это свободы прибавило, что стало проще общаться с людьми, в частности с мужчинами, ну и все такое, - вот оно, думаю, воспитание-то. Как вот ей объяснить, чтобы она поняла? Чтобы поверила? Чтобы убедить, но, не дай бог, не оттолкнуть? Думай, дед, соображай. Кто вчера проезжался-то насчет доморощенных Макаренко? То-то же.

-Ты, - говорю, подменяешь себе свободу – иллюзией свободы. Ты создаешь себе мир, который мало того, что необъективен, это бы ладно, но в нем нет того, чего ты ищешь. В нем нет свободы.

Машка покивала и ехидно спросила:

-А есть ли она вообще где-нибудь, свобода? Ты ее видел? Я – нет.

-Вопрос риторический, - сказал я.

-Ничего не риторический! – заявила она. – Ладно, это пока в сторону. Так что там о моем мире?

-У тебя там невозможно свобода. Там и жить-то вряд ли возможно, до того он у тебя серый и беспросветный. Там ничего, кроме саморазрушения, нет. Это уже проверено, подписано и скреплено печатью. Знаешь, у меня знакомая была, тоже свободы все искала, и ладно бы гипотетически, а то ведь на практике, своим лбом прошибая все встречные стены. Попала в мир типа твоего. Связалась с авторитетом, лет восемь пожила в “графинях”, нахлебалась досыта приключений, под занавес ее то ли отравили, то ли она сама хотела отравиться. Лежала потом в больнице, жаловалась мне: деструкция, дескать, полная, холодно, пусто, жить неохота… а ты говоришь – свобода.

Трудно же, однако, без привычки такие речи произносить. Аж взмок. Сижу, перевожу дух, она говорит:

-Дед, не хочу я саморазрушения, я жить хочу, а мне не дают, понимаешь? Я не согласна у нее жить на роли канарейки: да, Оксана Петровна, конечно, извините, спасибо, как это мило.

Смотрю, как у нее веки набухают, думаю: заплачет – не заплачет? А может, если б заплакала, было бы лучше?

Машка не заплакала. Она жестко сказала:

- А между прочим, дед, при полном отсутствии внешней свободы остается лишь одно – свобода саморазрушения.

Ну конечно. Уж если брать, то крайние точки. Меньше нам не интересно. Это состояние экстремума началось у нее бог знает когда, и не собирается заканчиваться. Дурная бесконечность.

-Во-первых, - говорю ей, - не только. Во-вторых, к чему ты придешь? Абсолютно тот же самый тупик, только кирпичи другого цвета. Просто ты дойдешь до него самым легким путем. Вы же вроде от легких путей с самого начала отказались: мы их, дескать, не ищем.

-Поэтому я этим путем не иду и никуда доходить не собираюсь! – сердито сказала она. – Вразнос я не пошла, на авторитетов меня не тянет, и зря ваша мадам собирается меня на сифилис проверять, у меня сейчас вообще никого нет. Не нужен мне никто, я от этого свободна.

-А волосатик твой?

-Димка? Да он уж полтора месяца как не мой!

Машка замолчала и завертела по столешнице полупустой стакан. Она всегда так. Когда ей надо прийти в себя, она вертит что-нибудь в руках или хватается за сигареты. Она мне как-то раз сказала: “Дед, если я буду курить, то заработаю себе рак. Но если я не буду курить, то я кого-нибудь убью. Тебе Оксану Петровну не жалко разве?” Девчонке шестнадцать лет, а она дымит, как паровоз. Плохо? Плохо. Запретить? Поди, попробуй. Не так-то просто ей чего-то запретить. Она такой привилегии пока никому не предоставляла. Вот если получилось бы разубедить…

Пальцы у нее перестали трястись, она отставила стакан в сторону и спросила:

-Скажите, сэр Джон, а эта ваша деструктивная дама часом не Мария ли Первая?..

23 сентября. День. Вечер.

Рокотова Мария.

Сплошная какая-то истерика второй день, разговоры: свобода, несвобода, один мир, другой мир, десятый мир, и непонятно, чем дело кончится. Господи, хоть бы не чем-нибудь страшным. А то живешь, а на дне что-то такое скребется, подзуживает, толкает под локоть… Неуютное ощущение.

Так вот и становятся маразматиками по типу Оксаны Петровны. Это она у нас в предчувствия верует. Мозгов у нее ноль, так она на интуиции выезжает. Хотя, может, и не ноль, просто они не на умственную деятельность ориентированны, а совсем на другое. Она же кошка, причем не простая, а сиамская, вот и ведет себя по-кошачьи? Вылизывает шкурку, чтоб блестела, метит на роль Прекрасной дамы. Прошлась загадочно, хлопнула пару раз ресницами, повела хвостиком - и штабеля ухажеров у ее ног. Ну чем не рыцарский салон? Главное, чтобы у всех мужиков на нее рефлексы срабатывали, как у собачек Павлова на звонок: слюна бы капала, желудочный сок выделался, ну и дальше по списку.

Все-таки такого я от нее не ожидала. Тюремный режим. Ничего себе, кошечка… Что делать, непонятно. От них ведь даже не уйдешь, они объявят розыск на всю страну, найдут и упекут в интернат. И куда идти? Не-ку-да. Кто у меня остался? Сэр Джон. Больше никого. У матери – ее второй, я ей до фени. Отец? М-да. Промолчим. Слабость характера – скверная штука. Уродует она людей. На них потом смотреть страшно: родной же был, куда все делось? Времена сменились, леди и джентльмены, теперь во всем права его Оксана Петровна, мягкая, добрая, белая, пушистая, воспитанная, женственная, одним словом – прекрасная дама. А я не пушистая и никак не белая, уродище лесное, как такое выродилось – непонятно. Аномалия. А Оксана Петровна ему с усталым и в чем-то даже трагическим видом: “Антон, я понимаю, она твоя дочь, но надо же что-то делать…” И парой тонких намеков даст почувствовать разницу между собой, веющей “Шанелью №5”, и мной, шлюхой в бандане, которая домой заявляется под утро и на которой пробы ставить негде.

Неприязнь? О чем вы? Забота, искренняя теплота и сочувствие. И нигде не ошибется. Ни на полтона. Виртуоз. Я на его месте тоже бы ей поверила.

Кто у меня остался? Только сэр Джон. Кого я люблю? Сэра Джона. Остальные мне по фигу. Живите, жрите, пейте, размножайтесь, только ко мне не лезьте. Рассуждайте о любви. Благо вы не знаете, что это такое, и можете плести все, что хотите.

К вопросу о мирах. Сэр Джон, хочу вам сказать, что да, вы правы, мой мир раскрашен в серый и черный, там холодно, одиноко и все люди – чужие друг другу, но я же от этого не собираюсь прыгать в окошко. Вы скажете, что я дура, но я люблю его, этот мир, он меня вполне устраивает такой, как есть: серый, черный, с проплесками красного, инеем белого и теплом свечи, горящей на твоем подоконнике. Наверное, только такая любовь и возможна: человека к человеку и человека к миру, а то, что наплели о мужчине и женщине – подделка, туфта…Сублимация. Точка. Хотя, если послушайте того же сэра Джона, который то и дело поминает Марию Первую, то может показаться, что и не сублимация.

Ему сегодня пообедать спокойно не дали. Явился со студии Малышев, говорит: “Палыч, попер матерый спонсор, косяком прям идет, срочно требуется твое присутствие”. Дед влез в костюм и уехал, а я в его отсутствие забралась в его телефонную книжку и нарыла там адрес и телефон Марии Первой. Попрыгала минут пять от радости, оделась и рванула к ней. По дороге сделал крюк, заехала в “Социум” к Пашке, взяла у него пачку каких-то анкет, чтоб хоть не с пустыми руками заявляться в гости, а под благовидным предлогом. Думаю, хоть посмотреть, какая она есть и за что ее можно 50 лет подряд любить.

Мария I жила в районе РТП, в самой обыкновенной хрущевке. Подъезд без кодового замка. Сосны. Воздух. Просторно, дыши и дыши. В подъезде несет кошками и жареной картошкой. Лестница ободранная. На площадках через одну света нет. В общем, все как обычно. Дверь у нее тоже самая обыкновенная, не железная и без глазка.

За дверью – тишина.

Стою, думаю – позвонить, не позвонить. Позвонила. Должны же параллельные прямые когда-то пересечься! Да здравствует неэвклидова геометрия!

Дверь открыла женщина среднего роста, в брюках и черном свитере, красивая она или нет, я не успела разобраться, потому что у меня поехала крыша от присутствия чужой пропасти.

Слава богу, в нормальной жизни пропасти встречаются редко. Со своей я вроде уже освоилась, знаю, где там у нее дно, выступы, ловушки и все прочее. А вот когда заглядываешь в чужую… Понятно, короче, почему дед до сих пор ее любит. Такие не забываются.

Я вручила ей свои анкеты, скороговоркой объяснила, что к чему, пообещала через пару дней зайти, забрать, попрощалась и помчалась вниз. И только на середине лестницы поняла, что она удивительно красива. Хотя ей уже 57. Она, наверное, и в семьдесят будет такой же красивой и с такой же бездной в глазах.

Я вышла во двор и зашагала под соснами. Иду, ничего вокруг не вижу, в горле комок, состояние абсолютно ненормальное. Похоже на счастье, но, во-первых, откуда бы ему взяться, а во-вторых, если это счастье, то почему тогда так тяжело? Непонятно. Вокруг сплошные вопросы. И ни одного ответа. Раз они с дедом друг друга любят, то почему у них все так навыворот? Или это всегда так и против танка не попрешь? Или просто они сами вывернутые, ненормальные, поэтому так все и получается? И кто рассудит, что такое ненормальность, хорошо это или плохо. Я точно знаю одно – что норма никогда не гений. И чем расплачиваются за бездну, за отклонение от нормы? Изломанной жизнью, одиночеством, отсутствием любви? Кстати, о любви. Надо что-то решать насчет пропавшего Димки. Димка-то ладно, черт с ним, куда он там делся – мне малоинтересно, вопрос в другом. Трехнедельная задержка – это приговор или причуды организма? Хватит с меня пофигизма, завтра куплю тест, проверю. Может, простыла, а может, Димчик, сам того не зная, добавил остроты в мою нудную серую жизнь. А то она без него не походила на американские горки. А вдруг я правда залетела, что тогда? От одной мысли ноги отнимаются.

Хотя вообще-то Мария I имела вполне спокойный и довольный жизнью вид. А вдруг это знак? Ведь дед утверждает, что мы с ней похожи…

23 Сентября. Вечер. Рокотов Е.П.

Машка пришла затемно. Мы с настольной лампой уже собирались обзванивать всех знакомых, больницы и камеры предварительного заключения. Ее же невозможно предсказать. Может, она чай где-то пьет, может, влипла в историю, а может, ее по голове в подворотне тюкнули – и все дела. И все варианты имеют право на жизнь. Ключ в замке повернулся, думаю: слава богу, вернулась живая. Пошелестела чем-то в прихожей, подошла, обняла, чмокнула в макушку и говорит.

-Дед, давай я заберу у них Леннона и перееду к тебе. А?

-Давай, - сказал я. – Ты где была?

-Не помню, - сказала она, задумчиво шмыгнув носом. – Так, ходила где-то, - и кивнула на мои бумаги: - Это у тебя что?

-Отчетность по “Юноне”. Копии договоров, планы, проекты.

-Да, - неодобрительно сказала Машка. – Дед – директор студии. Ну и завал.

-Разберусь, - пресек я ее попытку уйти от темы. – И не страшно тебе одной ходить?

-А кого в нашей деревне бояться? – удивилась она.

Инстинкт самосохранения у ребенка атрофирован полностью. Интересно, это у них у всех так или только у моей дурехи? И она еще хочет, чтоб за нее не волновались.

-Ну ты нашла деревню, - пробурчал я, сильно желая прочитать ей нотацию минут на сорок. И тут она задумчиво спросила:

-Слушай, дед, а у вас с Марией Первой что было? Любовь?

Ничего себе, думаю, вопросы. Так и заикой сделаться можно. От неожиданности. Живешь, живешь, а потом бух тебе таким вопросом по голове! Я прокашлялся и честно ответил:

-Идиотизм у нас был! Любовь! Мы с ней знакомы уже лет пятьдесят, и за все время прожили вместе самое большое – год. А припомнить все да посчитать хорошенько, так и года не наберется. Ты считаешь, что это любовь?

-А если нет, то что тогда? – спросила она, глядя на меня испытующим взором Марии Первой.

-Да бог его знает, - сказал я. – А тебе зачем?

-Просто. Я ее видела сегодня.

…Второй удар под дых. Молодец, внучка. Гвоздишь умеючи. Хотя и наугад. Она промокнула платочком мой взмокший лоб и испуганно спросила:

-Ты чего так бледнеешь? Что, я по дурости поперлась куда не надо? Дед! Тебе плохо?

Плохо? Сижу я и размышляю: если после энного количества лет упоминание о Марье Федоровне Вавиловой посылает меня в нокаут, то это что-нибудь да значит? Может, и правда, любовь? Ну и что, что слово громкое. Это Машке в её 16 к лицу шарахаться от громких слов. А мне-то зачем? Любовь, говорите?

-Ну и как она там?

-Да ничего, - сказала Машка. – Выглядит неплохо.

Ну, если она неплохо выглядит, то это еще ни о чем не говорит. У нее вопрос чести: всегда и везде выглядеть неплохо. Вот у Машки такого нет, но она у меня вообще пофигистка. Она не притворяется, она играет. Разделяет весь мир на себя и на зрительный зал: вы – там, а я – здесь. Уж не знаю где, на сцене или на эшафоте. У нее получился какой-то жуткий гибрид этих двух пространств. Легко ли жить, когда ты пришпилена к переборке лучом прожектора? А живет же ведь. Ее хватает. Не отдам я вам, граждане, Машку. Пусть забирает Леннона и переезжает жить ко мне. Зарплаты моей на двоих за глаза хватит. С ней хоть поговорить есть о чем, в отличие от вас. Она уже сейчас понимает, что такое комедия жизни. Правда, пока что считает ее трагикомедией и постоянно забывает, что кровь всего лишь томатный сок, но это у нее пройдет. С возрастом.

Она сидит напротив, молчит и смотрит. Взор по-прежнему испытующий.

-Извини, - говорю. – Отключился.

-Да ладно.

-Понимаешь, Маш, - сказал я, - она все время жила отдельно от меня, какой-то там своей жизнью. Наверное, от нас это не зависело. Наверное, это закон природы. Сохранение равновесия. Наказание за упущенные возможности. Все-таки возможность – то была, в самом начале, но я ее упустил самым бездарным образом. Не знал тогда, что второго шанса не будет. Ей тогда было 16, а мне 25, она была умна и прекрасна, ну и… Сама понимаешь…

Я постыдно замолк на середине фразы, у меня кончились слова.

Что тут можно рассказать? Она, наверно, ждет чего-нибудь красивого и печального. А на самом деле все было сложно, страшно и пусто. Была девочка, которая никого не боялась и никогда не плакала. Я видел, что с нею стало, я знаю – почему и знаю, что мог бы этого не допустить. С этим знанием, в принципе, можно жить, если как следует привыкнуть.

-У меня к тому времени были уже жена и сын. А шестнадцать лет – несерьезная цифра.

-И что?

-И все. Как-то меня это сразу отрезвило.

-А дальше? – нетерпеливо спросила Машка.

-Что – дальше? Ничем хорошим это, как видишь, не кончилось. Ее понесло по жуткой кривой от полюса к полюсу, а я в один прекрасный момент развелся.

-Из-за нее?

-Не знаю. Не только. Просто слишком уж тошно стало. Запомни, Машка: если уж тебе придется выбирать, то не лезь ты в петлю из моральных соображений. Оно, конечно, красиво, да ведь висеть-то потом тебе придется, не кому-нибудь, тебе!

Я замолчал и непослушными пальцами полез во внутренний карман за валидолом.

-Воды дать? - каким-то странным голосом спросила Машка.

Я замотал головой: не надо, уйди, отвернись, не стоило все это ворошить… Она ушла на кухню и включила воду.

24 сентября, утро. Рокотов Е.П.

Проснулся сегодня, чувствую: как-то мне плоховато, сердце жмет, слово “работа” тошноту вызывает. Позвонил секретарше, сказал, что приеду попозже, оделся и пошел гулять.

Машка с утра пораньше куда-то ускакала, оставила записку: “Жду к обеду. М.” Лаконично до предела. Информации ноль. Хотя вообще-то сегодня понедельник, может, в лицей пошла? Заглянул вчера на кухню, она сидит на подоконнике и в окошко смотрит.

-Ты чего? – говорю. Ничего, отвечает, думаю. Так весь вечер там и просидела. Вот вам, пожалуйста, разговоры о любви. Любовь, господа, страшная штука, это вам не цветочки собирать. Это со всего размаху в бетонную стенку, и хорошо, если уцелеешь, но это вряд ли, обычно – вдребезги.

Странно это все, господа. Да того странно, что голова кругом. Все сразу плюс Мария Первая. А если уж замешана эта дама, то обязательно что-нибудь случится. Вроде землетрясения. С разрушениями и большим количеством жертв. Симптом стопроцентный. И поди потом разберись, что делать: то ли трупы собирать, то ли орать от счастья, что она все еще жива и, может быть, когда-нибудь вернется. Наши встречи всегда почему-то выпадали на осень. Как видите, осень налицо, значит, все остальное тоже на подходе. Хочется подвести итоги и починить громоотвод. А вдруг случится что-нибудь хорошее? В виде исключения. Надо бы к ней съездить, она, оказывается опять живет по старому адресу…

В конце аллеи показалась Машка. Так. Лицей, увы, пока отпадает. Ну ничего, это у нее еще впереди, ученье, как говорится, свет, на том стояли и стоять будем. Идет моя красавица с видом профессионального зомби, родного деда не замечает. Я пощелкал пальцами у нее перед носом и говорю:

-Здравствуй, внук. Ты что такая убитая?

Думаете она очнулась? Если бы. Посмотрела на меня замороженным от ужаса взглядом и безо всякого перехода сказала:

-Ой, дед, я, оказывается, беременна.

…так. Кто тут хорошего-то дожидался?

-Ты серьезно?

-Да.

Стоим, сморим друг на друга. Ее трясет. Меня тоже начинает потряхивать.

-Что теперь будет? – спросила она белыми губами.

-Ничего. Ты бросишь курить и ходить по темноте без сопровождения, - сказал я. – Марш домой. Я скоро приду.

Хорошо этак – то отсылать с уверенным видом… Она побежала домой, а я побрел до ближайшей скамейки, посидеть, успокоиться. Что же ты с собой натворила, Машка? Экспериментатор хренов. Эксперимент – палка о двух концах: сила действия равна силе противодействия. Ты не задумывалась, что тебя тоже можно проверять на прочность? Держись, родная моя, держись… Зря я тебя одну отпустил. Когда идет дождь – я не успел тебе сказать, послушай, это важно: кода идет дождь, мелкий, серенький, холодный, и вокруг тебя деревья, то вода собирается на ветках тяжелыми каплями… Так вот, если ты идешь, то большинство капель шлепается мимо; но если ты стоишь, то вся вода будет у тебя за шиворотом. Запомни, главное – не останавливаться…

26 декабря (господи, почему декабря, сентябрь же). Мария.

Сэр Джон, а профиль ваш на фоне цветов и белых кружев, ваш римский профиль с опущенными веками выглядел просто ангельским. Ангельским. Странное слово, но другого не подберешь. Именно ангельским. Таким спокойным. Таким светлым. Таким бесконечно добрым.

Оксана потрясла меня за плечо. Чего ей? Протягивает платок. Боже, какая заботливость на личике написана. Какая скорбь. И как она хороша в трауре. Стерва. Народу много, отчего ж не поиграть в убитую горем. Отца где-то нет. Тоже весь в заботах, занят организацией этого действа. Вроде как дед в Барнауле не последним человеком был, им теперь надо соблюсти должный уровень. А люди идут и идут, второй день, и откуда столько? И зачем столько? Одна какая-то дамочка лет 25-ти рыдала в голос с самого порога, ее потом нашатырным спиртом отхаживали. Навоняли этим спиртом по всей квартире, я даже теперь пальцы нюхаю – кажется, что пахнут. Потом через нашатырь стал понемногу проступать другой запах, запах смерти, тяжелый, как шаги Командора: слышите? Я уже близко. Вошла, сверилась по списку: здесь лежит такой-то? Все, закругляйтесь, кому надо уже простились. Понесли!

Дед тихо улыбается.

За окном чувствуется какое-то движение. Медленное. Незаметное. Сверху вниз. Третий этаж, ничего такого быть не должно, либо в глазах плывет, либо глюки. Я повернула голову, посмотрела, оказалось – снег. Медленные, неслышные хлопья снега. Если на них долго смотреть, то заснешь и замерзнешь.

Что-то мне нужно было сделать, еще с больницы, что-то срочное, и не помню – что. Сижу, смотрю в окошко, вспоминаю. И тут мне как булыжником по макушке стукнуло: блин, думаю, ей-то ведь никто не сказал, она-то там ничего не знает! И два часа до выноса. Я рванула на остановку, села в автобус и поехала на РТП. Там от остановки до ее дома и вверх по лестнице – тоже бегом. Отдышалась. Вытерла лицо и позвонила. Она открывает.

-А, - говорит, - вы за анкетами. Подождите, сейчас принесу.

И ушла. Стою в прихожей, жду. У нее чисто, уютно и тикают часы. Какие, к черту, анкеты? Где она там?

-Мария Федоровна!

-Да? - отозвалась она. – Сейчас, минутку.

Жду. Наконец, она появляется с листками в руках, говорит:

-Держите.

-Мария Федоровна, - говорю я, и время начинает растягиваться, как резиновое, делая промежутки меду словами все длиннее, а движения все медленнее, как во сне.

-Мой дед, Рокотов Евгений Павлович, умер позавчера от острой сердечной недостаточности… Вынос гроба через час с четвертью. Мы еще может успеть.

-Рокотов? - переспрашивает она, и я вижу, что ей вовсе не хочется никуда успевать. – Это тот Рокотов, который журналист?

Чпок. Время растянулось до предела и лопнуло со слабым звуком лопнувшего мыльного пузыря. Аминь, пузырь, ты был недолговечен. Я развернулась, вылетела из квартиры и побежала вниз по ступенькам, слыша вслед.

-Постойте! Как это случилось?

-Никак! – крикнула я.

Снег на улице уже успели размесить сапогами, я брела по этому месиву и рыдала, как вчерашняя дамочка, в голос. За что ему такое? Сэр Джон, то, что вы хранили под семью замками и вокруг чего строили всю вашу жизнь, оказалось всего-навсего иллюзией. А вы говорили – любовь, вы говорили – стоит верить. Если не в кого больше верить и некуда больше идти, то что остается? Свет в твоем окошке погас, ты больше не ждешь меня, ты переехал и не оставил адреса. Вокруг темнота. Прощай, дед.

 



Добавить комментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.