Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Статьи
Архив номеров
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 

Вова Таракан

Автор: Лушников Андрей  | 17.03.07

ВОВА ТАРАКАН

Рассказ

Если рассматривать прогресс как Бога-творца, а общество как податливую обезличенную глину, то Вова Таракан был самым никчемным продуктом переработки цивилизацией этого сырого человеческого материала. Он был даже уже и не продуктом, а использованной упаковкой от него, опустошенной помятой формой - короткие руки и ноги, непропорциональная голова - только при ближайшем и внимательном изучении отдаленно напоминающей человека. Он каждый день - от дома к дому - ходил отчужденный по городу и заглядывал в квадратный космос мусорных контейнеров, открывая в нем новые и новые планеты. Утром 17 сентября, вглядываясь в его бездну неутомимым астрономом, он открыл к великой своей радости планеты Сухая Корка и Бутылка Из-Под Кока-Колы.

Как рак-отшельник, шевеля рыжими усами, он просунул из своей тесной замызганной скорлупки-пальтеца в тайну миропорядка зловонного контейнера треснувшую от грязи клешню, раздвинул астероидный пояс Туалетной Бумаги с налипшими на нем гирляндами Очистками, и одним коротким движением подцепил оба эти открытия. На его молью побитом лице разверзся черный провал рта и оттуда, запинаясь о пни зубов, синий язык вытолкнул со свистом:

- Ессь-ть! Америка нам помогла...

Вова Таракан бережно опустил свои открытия в полиэтиленовый пакет с тертыми девушками с обложек "Cosmopolitan" и "Top Model", бывшими до этого такой же пустой формой цивилизации, как и он сам. Девушки, не морщась, проглотили Сухую Корку и Бутылку Из-Под Кока-Колы и приняли их благородные очертания.

Его ежедневные путешествия проходили всегда строго определенным маршрутом. Утром, выбравшись из люка коллектора теплотрассы, в котором ночевал он последние месяцы, Таракан шел “конем” в поисках пустых бутылок с окраины города через несколько кварталов, потом обходил по кругу мусорные вселенные и возвращался домой также “конем”. Гарри Каспаров утренних гамбитов городского “дна”. Утонченный аналитик, проникающий ниже общественной канализации. Холодный логик, возвращающийся с полным пакетом звезд в холодные осенние вечера. Вова как голодный хищник каждый день держал нос по ветру и бессознательно метил свою территорию. По стойкому запаху после его выписывания сухими ногами с варикозными венами в пределах шахматной доски города ясно читалось на латинице: “VOV”. Не хватало одной только А, чтобы навсегда поставить точку в кадастре, помеченном Вовой Тараканом. Он перешел на латиницу бессознательно и, очевидно, для того, чтобы не только лоху, но и образованному англоману, покусившемуся на бывшую муниципальную собственность, стало понятно, что эта территория - Вовина. А для “шакалов” с атрофированным природным обонянием, вторгающихся в его мусорные владения, у него были иные аргументы - две мощные клешни, торчащие из коротких рукавов пальто.

От прошлой жизни у Вовы Таракана осталась только его скорлупка-пальтецо. Да и та, потертая приливами и отливами о песок бытия, прохудилась в нескольких местах, и в ее прорехах была видна нагая, еще не совсем окостеневшая одинокая Тараканья душа. Никто не знал, что Вова вступал вместе с природой в свою золотую пору. Осень только начала кружить на асфальте опавшие листья, обозначая границы вокруг квадратного космоса Вовы Таракана. Небо было ясное, как когда-то его глаза, но радости от этой ясности в них не было. Среди пронзительной поэтической синевы его помутневшему взгляду единственное осмысленное выражение давала тревога о том, что скоро зима, и что ему надо искать убежище понадежней. И в сердце Таракана была стужа. Ставшая зимой осень со ссохшимися прожилками листвы, расползшимися от его потемневших глаз к небритым скулам и толстым ушам. К сорока двум годам крепкий дуб быстро начал осыпаться трухой. Рыжая густая пыль по утрам у многоэтажек, огромные трухлявые буквы латиницей рядом с расставленными в шахматном порядке мусорными контейнерами: V-O-V-A. Где А - точка, в которой сойдет когда-то Вовин хаос на нет.

Сейчас он ни о чем не думает. Он думает “ни о чем”. Человек-растение, как бы о нем сказал Ламетри, живи он вместе с ним в душном подземелье теплотрассы. Без света выросшее растение. Бледное, с тонким вытянувшимся из тесной кожуры стеблем, с косматой и продолговатой, как початок кукурузы, головой. Ужас селекции. Единственное, что теперь Вову связывает с миром людей, - это его имя и титул. Титулом за способность выживать и быть незаметным его наградили после нескольких облав на вокзале оруженосцы из транспортного отдела внутренних дел:

- Ну, ты, бомжара, прямо как таракан! Тебя топчешь-топчешь, а ты опять откуда-то из щели выползаешь.

С этим титулом и сломанным ребром Вова решил перебраться подальше от людей. Подальше от греха - поближе к природе. Адам - репатриант. Он забыл только, что за время его отсутствия Эдем стал тесным подземельем, стал вентиляционной шахтой ада. “Вова будет новым человеком”, - сказал тогда себе Таракан, открывая, как танкист, люк в бетонной башне своего нового жилища. И вот уже полгода, как он держит в этой башне круговую оборону. Долгими вечерами где-то там, в глубине узкого жерла шахты, как в отсеке подводной лодки, запалив огарок свечи, он лежит на старых тряпках, листьях, газетах, обессмысленных мыслях, наложенных начинкой гамбургера на трубы, и слушает, как шумит под ним вода. Капитан Немо, плывущий на своем “Наутилусе” назад - к Эдему, Ваше Степенство Таракан, Способный Выживать. Будда, Лучащий Невозмутимость.

Как Земля вращается вокруг своей оси или Волга впадает в Каспийское море, так и Вова в тесном коллекторе теплотрассы пребывал в неизменном настоящем. Бытие его не имело перфекта. Он оставил его за скобками памяти, как ящерица оставляет свой хвост в когтях змееяда. Чтобы жить налегке. Прошлое Таракана выпало из алфавита и укатилось туда, где Бог был до “начала” - до первой фразы, которой он позволил себя уловить в тенета Библии.

По обретенной в теплотрассе натуре Вова Таракан - удачливый бомж. К вечеру у него набирается с десяток бутылок и банок из-под майонеза, пара-тройка аппетитных сухарей, упакованных почти по евростандарту в туалетную бумагу, и витаминизированные овощи, в которых с июля и августа недостатка у Таракана не было. Город набивал сусеки дарами земли, вываливая в мусор остатки прошлогоднего урожая. Вова аккуратно отмывает бутылки от налипшей грязи под пожарным гидрантом и сдает их всегда в один и тот же маленький киоск на углу улиц Антона Сытых и Энтузиастов. У Сытых Энтузиастов. Под окнами этих откормленных клакеров фарисейского коллективизма.

Меланхоличная киоскерша определяла вид Таракана уже по лицу, а точнее, по усам, которые, будто межпланетный аппарат “Пионер” - антенны, он просовывал в маленькое окошечко, ощупывая ими незнакомое космическое пространство.

- Бутылки, банки берем? - спрашивали усы, протягиваясь к ее магнетическому бюсту.

Отстранив их и досадуя на то, что ее отрывают от интеллектуального занятия, киоскерша морщила носик:

- Берем, берем. Что, читать не умеешь?

И откладывала истрепанный томик Александры Марининой. Таракан, довольно гыкнув, выстраивал перед ней по ранжиру свой сборный взвод.

Выручив мелочь, он делал свои скорбные покупки: спички, пакетик концентрата или китайской лапши быстрого приготовления, а когда хватало - то и свеча для долгих катакомбных сумерничаний. В круглой башне его подземелья, как жертвенная чаша, как Грааль, хранилась маленькая, словно из набора детской посудки, мятая прокопченная кастрюлька. Вова приносил из гидранта в пластиковой бутылке воду, ставил кастрюльку на два кирпича среди полуосыпавшихся охряных кленов за круглой бетонной башней и варил себе вечерами на костре ужин. К ночи на небе над одиноким рыжим таракашкой высыпал Млечный путь, и звезды лились и лились рекой в Тараканово варево. Вова помешивал их в кастрюльке, улыбался от дыма до слез и жалел лишь об одном: о том, что эти звезды - не щедрая небесная манна.

А после, лежа в своей домовине и не в силах справиться с ночными страхами, он подтягивает колени к подбородку и плывет эмбрионом в тесноте по трубе теплотрассы, как по маточной трубе к тупику жизни, назад, к Эдему. И тогда полусон-полуявь выстригает из темноты подземелья короткие панорамы Тараканьего детства, и перед каждым их обрывом темно, словно причетами какого-то заговора разговаривает с Вовой некто невидимый:

- А Вова зубки почистил? - звонко спрашивает Некто.

- Почиссь-тий, - ворочает синий Тараканий язык на черных пнях зубов.

- А кем будет Вова, когда вырастет? - задает Некто вопрос низким голосом.

- Дядь-ей, - улыбается на темном полустанке яви Таракан и шевелит довольно усами. Некто заглядывает в полузакрытые Вовины глаза и видит в них звезды.

А в первом утреннем гамбите Таракана конем “c1-d3” между домами 5 и 19 по улице Энтузиастов сопровождает его взглядом узкоплечий парень в застиранном китайском “Адидасе” и верхонках. Известный энтузиастам семи многоэтажных домов как Серега Куценко - обладатель поэтического видения и способности всюду различать сокрытое в очевидном. Он следит за тем, как склоненный над контейнерами Вова Таракан неистовствует, будто Зевс, вырывающий из пасти Кроноса своих несчастных братьев-титанов. Он следит за Тараканом и несет свой санитарный пост. Потому как, окончив университет без единой тройки, работает здесь по специальности. Дворником.

Серега Куценко стоит с метлой в отдалении и смотрит, как Вова, перегнувшись через край контейнера, выбрасывает фокусником из своего макрокосма ленты туалетной бумаги и блестящие цилиндры из-под консервов. Из одного контейнера в другой. А потом наоборот. Не рассыпая, кроме своей киноварной трухи, ни грана мусора. Таракан, будучи бит за ночлег на вокзале, за публичное предстояние катакомбным архиереем среди отбросов, за каждый свой вдох и выдох на виду у пышущих здоровьем парней в камуфляжах и золотых перстнях, аккуратен и корректен в своих звездных картах. Серега Куценко не окрикивает и не ругает его за то, что Вова, как и он всего лишь год назад на филфаке, любовно исследует и приводит в порядок свою Вселенную.

Утром 17 сентября к Сергею Куценко, разминая задеревеневшую сигарету, подошел слесарь ЖЭУ Васильев:

- Смотри, опять этот бомж в контейнерах роется. И чего ты его не гонишь к едреной матрене?

Сергей дал слесарю прикурить:

- Все мы, Петрович, бомжи. Лишенцы определенного понятия “место жительства”. Кто возьмется за его определение, когда одни живут одновременно в подмосковном поместье, служебной квартире и в маленьком домике на Майорке, а другие - в коробке из-под телевизора? Значение этого “место жительства” настолько размыто и условно, что сегодня любая канализационная труба может стать таковым. И почему городские власти еще не догадались собирать коммунальные платежи с обитателей подвалов, бойлерных и теплотрасс? А в паспортах ставить штампы с номерами коллекторов? - за год служения метле Серега, как набравший в рот камней Демосфен, соскучился по риторике.

Слесарь ничего не понял и только нашелся сказать, пыхнув сигаретой:

- Ну, ты, Серега, и даешь! Он так тебе всю площадку мусором завалит.

- Не, он порядочный. Я его за это уважаю...

Пора уважения Таракана пришла к Сереге как-то быстро. Он чувствовал в нем родственную душу изгнанника, метэка, благородного Иова, восседающего на куче навоза. Из уважения он даже пытался заговорить с Вовой, но Таракан как истинный исследователь космоса был немногословен. Теперь Серега Куценко наблюдает Тараканьи повадки издали. А когда, увлекшись работой в магистратуре метлы, он его не замечает, то о нем свидетельствуют, как четыре евангелиста, четыре стороны света. Дурно пахнущим бризом.

Пока Таракан семенит в пределах видимости Сереги Куценко, он, как и у крепких камуфлированных оруженосцев, вызывает своим видом к бытию его мысли, но совсем иные, чем у тех, рожденные где-то под урезами коротко стриженных затылков. Куценко думает о том, что Таракан совсем бессознательно несет в своем пакете с топ-моделями с обложки "Cosmopolitan" Порицание и Позор. Две собакоголовые Эриннии, шипящие в мешке Вовы-Ореста. И эта ноша ему невыносимо тяжела. Серега думает о том, что когда и за какое такое убийство наказан Вова Таракан преследованием? За убийство в себе человека? В беспамятстве и бездумии шагает Вова мимо дипломированного дворника по ойкумене города. И вперед его влечет колея сюжета Орестеи к воскрешению, мудрости и покою.

Вечером 17 сентября Вова Таракан пошурудил суковатой палкой в контейнере, набитом тысячами килокалорий у седьмого дома энтузиастов, и поднял сломанную грибную корзину. За ней прицепом, как прохудившаяся емкость эротизма, полезли рваные, обросшие туалетной бумагой колготки. Из спрессовавшегося за несколько дней мусорного хаоса следом потянулось радостное Тараканьему глазу овеществление: Пакет Со Скукоженной Морковью, Пластиковая Бутылка “Ideal”, в которой еще на палец оставалось масло первого холодного отжима, Рыбьи Головы в свежей газете и - о чудо! - с Десяток Жареных Фисташек, по невероятной случайности застрявших в яркой хрусткой оболочке от супермаркета “Ермак”. Счастливый Таракан греб и греб со дна контейнера золото своего призрачного бытия, откидывая в сторону пустую породу. Среди прочего шлама он вычерпнул наверх жестяную коробку из-под цейлонского чая. Жестянка упала на Тараканьи развалы и глухо звякнула. Вова повел головой, прислушиваясь к этому звуку. И с детским любопытством на волосатом лице, разыскав ее среди мягкого зловония, осторожно раскрыл в широких ладонях. Внутри коробки на колодке, обтянутой потертой серой, с двумя синими жилками муаровой лентой, лежала черненая временем медаль “За отвагу”. Вова покрутил ее в кургузых, липких от грязи пальцах:

- Тут, гля-ко, и номер есть - 2471497, - задвигал он силиконовыми губами. - Денег, наверное, стоит! А?! - восторженно спросил Вова у облезлого кобеля, ждущего рядом с контейнером своей очереди. Пес, уловив интонацию, отпрыгнул от Таракана.

Ничто так позитивно не влияет на действительность, как бесплодные мечтания.

Вова Таракан стоял в задумчивости с медалью в кулаке и смотрел, как улица Сытых Энтузиастов начала медленно надевать вечернее платье. Как из его темнеющего декольте на крышу небоскреба вползла медленная луна, как вдоль территории Таракановых столований гроздьями зажглись фонари и вечные его спутники - грязные лохматые кобели потянулись к местам своих ночевок. Созвездье Диких Псов - конкуренты его астрономии. Что-то не поделив, они с визгами сцепились в наградном дворе. Вова вздрогнул и упал из облака мечтаний в свою скорлупу.

Трезво поразмыслив, он пристегнул медаль на истертый отворот пальто и, задрав подбородок к небу, довольный находкой пошел короткой дорогой к своей тараканьей амбразуре. Через полтора километра и два часа при свете луны, похлебав на бетонном приступке своего дома варево из звезд, Таракан опустился по заржавленной лестнице в темноту сознания. Ему приснился сон. Огромный Некто сидел у открытого окна, яркий свет слепил Таракану глаза, и он никак не мог разглядеть лица этого Некто - его голова тонула в большом облаке табачного дыма. От смазанного портрета оторвалось крохотное облачко и коснулось Вовиного лба:

- Как жизнь, наследник?

Вова зашевелил усами и, пустив слюну, промямлил:

- Каласо. А ты хто?

- Я-то? - удивился Некто внутри облака. И с удивлением начал таять, как июльский пломбир. Вова потянул к исчезающему видению руки и царапнул ногтями бетонную стену коллектора, заворочался на маточных трубах, сбивая пальто на бок. Под сердце ему попала медаль, и он проснулся. По ушам, смешавшись со слезами, катились капли пота. До утра Таракан этот коктейль так и не высушил.

Перед рассветом, выглянув на свет божий из своего бункера, Вова Таракан посмотрел по сторонам и приободрился: медаль сквозь молочную кисею между деревьями раскрывала перед ним туманные перспективы. Выпив холодного чая и прицепив ее позаметней, Таракан пустился в неизведанные палестины.

Пятная листвой воздух и смешиваясь с Вовиной трухой, сентябрь протискивался в щель нового дня. И он, проделав половину своего ежедневного терренкура, не стал закрючивать его на “глагол”, а пошел прямо - в осеннюю пестроту шумящего города.

У трамвайной остановки Таракана торкнуло:

- Что ж я пехом-то? У меня ж теперь проездной, - он потер рукавом медаль и делово высморкался, подсаживаясь на подножку трамвая.

- Ну-ка, браточки, дайте место ветерану, - пошел он гоголем по вагону. Пассажиры в брезгливом молчании расступились. Лишь кто-то тихо сказал:

- Господи, помойка на прогулке.

Таракан победно оглядел всех и сел на сидение. Тотчас с соседнего с гримасами избиваемых апостолов спорхнула парочка. Вова хмыкнул и стал смотреть в окно. Когда трамвай отгрохотал несколько остановок, к Таракану подошел кондуктор и сморщился:

- Слушай, кавалер вонючий, покинь вагон.

Таракан дернулся на сидении.

- Как же, мне ж можно! - Вова поднялся и воззвал к народу, - Я участник!

- Вот и хорошо! - бодро сказал кондуктор и, зацепив Таракана за ворот, потащил к выходу. Вова завертелся, закрутил рыжей бородой:

- Не имеете права! Я до мэра дойду!

- Иди! - сказал кондуктор и опустил Таракана на асфальт.

Когда красный жук трамвая сполз с пейзажа, Вова увидел, что оказался у вокзала. Таракан потер пальто в области сломанного ребра и, набрав в легкие воздух, нырнул в привокзальную сутолоку. У островка с замусоренной лужайкой он вынырнул и сел передохнуть на скамейку. Мимо него, клацая по асфальту коваными ботинками, с дубинкой наперевес прошел сержант-оруженосец.

- Во, а я тебя знаю, - оглянулся он на Вову Таракана. - Что, героем Куликовской битвы стал? Документ на медаль есть?

Таракан не ожидал такой стремительной атаки:

- Я ... это... Я это в память об отце ношу... Он у меня, войною искалеченный, умер на руках. Мне эту медаль генерал передал. Вот, говорит, сынок, носи за своего отца-героя, гордись им, - Вова для пущей убедительности пустил слезу.

- Если тебе верить, так тебе уже и все шестьдесят есть. А на пальцах-то что наколото?

Вова спрятал руки за спину:

- Ничего такого не наколото.

Милиционер снисходительно усмехнулся.

- На правой руке - “Вова”, а на левой: “1958”. Тебе генерал на грудь медаль вешал, когда ты у папы-героя еще в мошонке болтался? Ну-ка давай ее сюда, - сержант потянул руку к отвороту Вовиного пальто.

Вова движением фокусника, отработанным над своими контейнерами, сорвал с груди медаль и швырнул ее за спину:

- А никакой медали нет, командир.

Сержант сжал узкие губы и замахнулся дубинкой.

- Сейчас врежу по башке, и сразу станешь, как папа, инвалидом, - процедил он сквозь зубы.

Вова зажмурил глаза и замер. Сержант, выматерившись, пошарил дубинкой в жухлой траве и, ничего не найдя, ушел в сторону вокзала. Таракан дослушал мелодию кованых ботинок, резонирующую в неправильно сросшемся ребре, и пошел искать свою несносную награду.

Совсем вызывающая и непрактичная вещь вторглась в соразмеренное Тараканье существование, из-за которой он чуть было не пострадал дважды. Найдя в луже грязную муаровую колодку, Вова не стал больше испытывать судьбу, сунул свою отвагу в карман и зашел в ближайшую привокзальную рюмочную. Обмыть медаль и от нее избавиться.

Из рюмочной текли перистые облака тошнотворного табачного дыма. Вова зашел в центр циклона, огляделся и шагнул к стойке, вынырнувшей из тумана старой раздолбанной калошей, на мостике которой за бутылкой водки восседал кто-то, как одинокий капитан.

- У меня вот здесь, - Вова похлопал себя по пыльному пальтецу, - есть медаль старая. “За отвагу”. Говорят, что ценная.

- Давай, показывай, - капитан налил в стакан водки и придвинул его к Таракану. Вова, не пивший алкоголя с самого Дня Потери Памяти, засомневался - стоит ли? Но все же, поборов нерешительность - что не сделаешь ради медали? - выпил. И закашлялся.

Капитан сунул ему кусок хлеба и проворчал:

- Что ж ты, кореш, и пить-то по-человечьи что ли не умеешь?

Вова тупо улыбнулся и полез в карман пальто за отвагой. Он обшарил боковые и внутренние карманы, но все они были вызывающе пусты, как его одинокая душа. Таракан извлек из пальто только густую осыпь своей киноварной трухи.

- И где медаль? - похолодели глаза капитана.

- Да вот же... только что у вокзала показывал ее мен... одному мену, - все еще обыскивал себя Таракан. - Он хотел ее у меня взять, но я передумал ... Вот же только ... у вокзала.

- Ты что, урод, на халяву решил проскочить? - капитан сошел с мостика и загородил перед Вовой весь мир.

Таракан хотел сказать, что он не урод, и что не..., но капитан, даже не размахнувшись, откуда-то снизу ударил Таракана в челюсть и он, клацнув остатками зубов, свалился в угол рюмочной.

Бармен перегнулся через стойку и сказал гневно:

- Эй, бомжара, вали отсюда, пока я тебе сам еще не добавил!

Вова, глупо улыбаясь, размазал по бороде кровь и, оберегая искалеченный бок, выбрался из душной забегаловки.

Смывая под гидрантом на углу Сытых Энтузиастов засохшую на бороде кровь, Таракан впервые думал за последние полгода. Он думал о силе притяжения несчастья, которая, помноженная на одиночество и возведенная в степень отчаяния, равна его жизни.

День был неудачным. Как набросок perpetuum mobile да Винчи. Вернувшись в фазу растения, Таракан сжег остатки этого дня на огарке свечи в своем бетонном подземелье. Укладываясь на трубы спать, он почувствовал, как съехала в подреберье провалившаяся за дырчатую подкладку медаль, и уснул умиротворенно сном агнца накануне неведомого ему заклания. И от потухшей плавильни парафина и до вспыхнувшей вновь, но уже - зари, на глубине трех катакомбных метров в его насекомьем сознании не промелькнул ни один образ.

 

Утром следующего дня Серега Куценко удивился, когда, сметая падаль на своем участке, увидел Вову Таракана, прошедшего мимо геометрии своего мусорного рая и даже не взглянувшего в ту сторону. Таракан шел, как лосось на нерест. Мимо Энтузиастов, мимо Сытых. Рядом с какой-то школой Вова остановился, прочитав невзрачную табличку на ее углу: “Здесь находится музей боевой славы 372-й Краснознаменной стрелковой дивизии”.

В школе шли уроки. Где-то было слышно, как по доске чертит мел, и приглушенные детские голоса диссонируют с взрослыми. Таракан приоткрыл дверь учительской и замер на пороге, высмотрев внутри только одного человека. За столом, увидев в дверном проеме истертого о жизнь усатого таракана, учительница испугалась:

- Вы что здесь ищете?

И смерила его подозрительно сквозь очки.

Вова Таракан смутился, впервые постеснявшись своего вида, и пробубнил:

- Я вот... тут для музея принес, - протянул он на серой ладони тусклую медаль.

Учительница вышла из-за стола, подошла и осторожно взяла ее с Тараканьей клешни за грязную колодку.

- Она ваша? - мелькнуло в ее очках любопытство.

- Нет, ее кто-то в мусор выбросил. А я нашел. - Вова почувствовал себя в чем-то виноватым.

Учительница в нерешительности замерла посреди кабинета.

- Может, это?.. - двинулась она к своей сумочке.

- Нет, не надо, - сказал Вова и отступил к двери.

Женщина растерялась, но, быстро овладев собой, выговорила с жаром:

- Скажите тогда хоть как вас зовут! Мы вас внесем в список дарителей нашего музея.

Таракан удивленно посмотрел на нее, нахмурился, посветлел и тихо, неуверенно проговорил, вытягивая из мусорного контейнера памяти, по буквам, по словам зацепившееся за медаль:

- Вова... Владимир... Владимир Павлович ... Владимир Павлович Сельцов.

Клены ярко светили листвой в окна школы. Владимир Павлович Сельцов вышел на солнечный школьный двор и беззащитно, по-детски улыбнулся.



Добавить комментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.