Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Статьи
Архив номеров
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 

Женитьба в начале мая

Автор: Лушников Андрей  | 17.03.07

ЖЕНИТЬБА В НАЧАЛЕ МАЯ

На газете - натюрморт Сезанна, приукрашенный мастерски Олегом Селивёрстовым бутылкой Русской водки. Подпирая его с трех сторон голыми коленками, студенты-выпускники института культуры, "три богатыря" библиотечного факультета: Муромец из Среднесибирского - Иван Терехин, суровый Добрыня - Сергей Буковский и сын бывшего второго секретаря горкома комсомола Попович Селивёрстов, горячась и остывая, пытаются удержать смысл возле понятий "мужчина" и "женщина" при помощи логической связки "женитьба". Получается пока одна непролазная логомахия.

Месяц цветень мается в ветвях слегка опушившихся ив, в вымытых берегах реки, играет солнечными зайчиками, брошенными Гераклитом вниз по течению. После недели не по Сибири муссонных дождей - жара, как в июле. Лубочные герои разделись до трусов, подставив солнцу тощие бледные спины. На бугристом от прыщей лице Ивана Терехина мечтательная улыбка. Он смотрит сквозь прищур на брызги света на воде и чувствует кончиками ушей, что все сейчас на свете panta rei, кроме всепоглощающей и всепрощающей Любви. Но Буковский сбивает его с чувства, некстати вплетает в разговор тему о Вражде, размахивая перед его носом надкушенным яблоком:

- Яблоко грехопадения, яблоки Гесперид, молодильные, наконец, яблоки - и все, как это, с червоточиной женской самости. Я бы сказал не самости, а самкости. В итоге паучиха съедает паука. Биология!

- Ты еще вспомни яблоко Ньютона, арахнолог доморощенный, - иронизирует Селивёрстов. И, звякнув горлышком бутылки о стаканы, возвращает диалог к его эйдосу. - Итак, она звалась?..

- Светланой Владимировной, - встрепенувшись, выходит из мечтательности Иван. - У нее были волосы цвета ахейских лат, блестящих на солнце, и родинка над верхней губой, как метка от стрелы Эроса. Она носила очки с хрупкими линзами и брюки, курила "Мальборо" и пила с нами водку в спецхране. Этакий окуклившийся Жорж Санд в третье тысячелетие. Она была старшим архивариусом в городском архиве, где мы проходили практику. В малину я тогда попал классную! Три девчонки-второкурсницы, а над ними на стремянке в широких брюках Светлана Владимировна. "Эсвэ", как они ее за глаза называли. Как Сафо на Лесбосе.

- И ты промеж них - Алкей! - страдальчески закатив глаза, делано гнусавит Сергей.

- Вам смешно, а мне такой энергетический массаж сделали! До сих пор как вспомню - так мороз по коже! Она предложила помочь ей разобрать архив какого-то журналиста, якобы знавшего Бунина и Набокова. "Эсвэ" сама лезла на стремянку, поворачивалась ко мне спиной, и я видел, как ниже ее, изнутри, ломая ровный ландшафт брюк на евклидовых полусферах, раскрывала крылья чайка или же распускался бутон лотоса, из которого прорастала ее тонкая талия, наметанная посредине позвоночником. Три дня игры воображения в этом черном подрагивающем колчане Эрота! Я только потом понял, почему она не хотела, чтобы я лез на стремянку. Такой шанс, ребята! А? Такой шанс! - с горечью в голосе говорит Иван.

- А ведь ей было за тридцать.

- Любви все возрасты покорны, ее порывы благотворны, - бычит шею и намеренно фальшивит арию Гремина Буковский. - Иди теперь утопись с горя. Река рядом.

- Река рядом... - смотрит то ли рассеянно, то ли разочарованно Терехин на волны, как на метафору катарсиса. Река от середины к берегам перекатывает на волнах ослепительные блики, как будто по ней плывут с золотым руном аргонавты. Терехин видит, как взмахивают десять весел, роняя крупные капли, и Линкей стоит у кормила, как Ясон и Медея угадывают за излучиной Эридана дыхание Тирренского моря и как на корме сладкозвучный Орфей перебирает чуть слышно струны золотой кифары.

- У меня есть стихотворение! - вскинув брови, говорит Иван после минуты созерцательного молчания. - Хотите прочту?

И не дожидаясь согласия друзей слушать его поэзы, Терехин поднял стакан и с робкой, застенчивой улыбкой начал изменившимся голосом:

Уже душа полна и грусти, и печали.

С туманом, растекаясь улыбкой над рекой,

Как из небытия, мне машет на причале

Через плечо Харона предательской рукой...

- Э-э-э... - толкает он, как буксиром, усилием воли сквозь алкогольный туман в замерзающем мозгу вихлястую мысль. - Забыл, - сокрушается Иван. - Это я ЕЙ посвятил.

- Эсвэ что ли? - улыбнулся Сергей.

- Нет. ЕЙ! - Иван вскинул руку вверх, расплескав водку. Олег придвинулся к Терехину и приобнял его:

- Ты талантлив, Ваня. Стихи вот пишешь. А попадется какая-нибудь Людмила Дербина - и ррр-аз тебя ножом в живот! - стукнул он стаканом в стакан Терехина. - Брось ты это дело. Смотри: вот она - Природа! - обведя стаканом реку и лесок за ней и как бы чокнувшись с ними, как с собутыльниками, шумно выдыхает Селивёрстов.

Берег реки пустынен, лишь несколько выше по течению, у излучины, где река делает резкий поворот, на противоположной стороне в воде отражается панама и висит над осокой бамбуковое удилище. У рыбака бесклевица. За все время, что сидят на песке сокурсники, он всего два-три раза взмахнул в воздухе удилищем, меняя обомлевшую на крючке наживку. Тень от замшелого ствола ивы обошла по гипотенузе половину треугольника "ТБС", подбираясь к горлышку бутылки, как к некой оси песочного циферблата в несколько десятков квадратных метров. Время и пространство сцементировались, утратили объем, зажимаясь, по мере опорожнения бутылки, в распаленном алкоголем и беседой воображении друзей между небом и песком, переходя в какую-то бесконечную, дурную перспективу. Она искажалась вместе с тенью от деревьев, и на песке в полуголой троице новоиспеченных библиографов начинало сквозить что-то рублевское. Терехин опустил руку в чашку с огурцами.

Сергей, сидя на корточках на песке, как каратист перед схваткой на татами, поднял стакан, посмотрел на него и, секунду поразмыслив, сказал вдруг, делая ударение на каждом слове:

- В ней жизни нет!..

- В чем? - не поняв, к чему относится глубокомысленное изречение Буковского, повел в его сторону взглядом Терехин.

- В жизни, Ваня. Абсурд только один. Вот ты жениться захотел. Не абсурд ли? - исподлобья посмотрел он на Ивана. - Молчишь? То-то. Женитьба, Ваня, не лучшее средство от одиночества...

Селивёрстов махнул перед лицом Буковского ладонью:

- Брэк! Не омрачай любви его рассудком. Ваня, - повернул он лицо к Терехину, - хочешь совет старого холостяка на ком тебе жениться можно?

- Хочу, - мотнул головой Терехин.

- Если, Ваня, ты решил жениться, то выбирай жену по ногтям!

- Как это? - изумился Иван.

- Очень просто, - Олег устроился поудобней, вдавив угол газеты в песок. Натюрморт Сезанна сдвинулся в перспективе и стал походить на раннего Лентулова. - Если яркий маникюр на ногтях в два сантиметра - лентяйка и выпендрежница. И мама ей стирает нижнее белье. Если обкусаны -...

- ... пассатижами... - хохотнул довольный Буковский, вставив словцо.

- ...урнинг неотесаный, злюка-гадюка, - продолжил как ни в чем не бывало Олег. - От такой беги, как от чумы. Если острижены, то скорее всего не чурается работы по хозяйству. К этой стоит присмотреться.

- А как же пушкинская формула: "Быть можно дельным человеком и думать о красе ногтей"? - Терехин искренне пожал плечами.

- Это же о мужиках сказано! - возмутился наивности Ивана Буковский.

- Как сказал кто-то из древних... м-м... не помню, кажется Питтак, - мучаясь вспомнить, наморщил нос Олег. - Бери жену из рода-ровни. Если она выше тебя - будешь у нее в рабах. Если она ниже тебя - будет твоей рабой. - Селивёрстов сделал умное лицо, как рефери филологического бокса. - И все это, ребята, восходит к той очевидной вещи, что у мужчины и женщины различные жизненные ориентиры. Женщине важна процессуальность жизни, мужчине же ее принципиальная итоговость. Мужчина живет конечной целью, и поэтому его человеческое призвание эсхатологично. А женщина живет бесконечным нарождением поколения на поколение. Это как новая краска ложится поверх старой.

Солнце, зацепившись за эклиптику, лезет в зенит. Олег бороздит вперед-назад песок пяткой. После дождей он еще холодный и влажный, темные борозды ложатся рядом, как траншеи лилипутов на берегу пролива, где они нашли Человека-Гору. После выпитого Олег чувствует себя Гулливером:

- Женитьба, Ваня, должна стать необходимостью, а не блажью. Она должна быть выстрадана, иначе ты в последний момент сбежишь через окно, как гоголевский Подколесин. И не смотри на меня так. Сбежишь, сбежишь как миленький! Женитьба - она, брат, избавляет от страданий, а не приносит их, все страдания следует перенести до нее. Человеку должно умереть в страдании, раствориться в нем, а уж после возродиться к новой жизни. Вот возьмем Лермонтова. Вот это был титан! Настоящий эталон волевого страдания. Такой заряд забил он в пушку туго, что нормальному человеку пережить все, что Лермонтов выстрадал за свои 27 - еще столько же надо прожить. А я, ребята, не Байрон, я другой. Нормальный! Обыватель-обытователь. В хорошем смысле этого слова. И поэтому, друзья мои, я женюсь не раньше чем в пятьдесят четыре, - подытожил с улыбкой он.

- Женщина черпает в мужчине силу интеллекта, - сделав глоток воздуха, подхватил под мышки мысль Селивёрстов, - а мужчина заряжается женской красотой и сексуальностью. Вот именно здесь рождается гармония Интеллекта и Красоты - то, чего цивилизация не имеет уже со времен эллинизма. Когда мужчине пятьдесят или около того, он, познав весь ужас миропорядка, нуждается только в непреходящем идеале красоты, отраженном в женщине. И женщина это чувствует и томится, поддавшись магии Интеллекта. Морщины и старческие пигментные пятна на его коже ее не страшат - она очарована его мягким, вкрадчивым голосом, упругой интонацией, качающей море Интеллекта. Это, Ваня, разумом понять очень трудно, почему? Это некий вечный феномен Сократа, некая тайна очарования. Ты взгляни, к примеру, на фотографию Артура Миллера и Мерилин Монро. Он - старый и некрасивый, она - молодая и сексапильная. Его лицо бесстрастно, как скала, а она на несколько метров вокруг обдает все своим запахом. Даже фотография пахнет ею.

- Их брак был непрочен, - рубит Буковский фразу Селивёрстова, чертя пальцем по песку.

- Да, ты прав. Но, как сказал старик Вольтер, редкие исключения ничего не отнимают у силы законов. Стремление к союзу Красоты и Интеллекта, разъятому в пространстве и во времени, и есть единственная разумная цель всякой женитьбы.

Белый, как личинка жука-короеда, Терехин откидывается на спину, смотрит на облака, летящие по опрокинутому над ним небу - на сорванные ветром с какого-то вселенского одуванчика пушинки-зонтики, и, все больше утопая в небе, как в детстве в маминых баюшках, слушает рокот голоса Селивёрстова. Алкоголь ртутью разливается по его телу, с шумом в ушах приливает к голове, отчего освещенные солнцем части майского дня, попавшие в поле зрения Терехина: клок неба в раме ивовых ветвей, разбегающийся от бокового зрения по пляжу песок, недопитая бутылка водки и снедь в натюрморте на газете, колени его друзей - слепляются, как разноцветные пластилиновые игрушки в кулачке озорного мальчика, имя которому Терехин, ударяя языком в нёбо, никак не может подыскать. Голова у него закружилась, ему стало тяжело дышать. Пересилив слабость, Терехин резко сел.

- Тебе плохо? - приблизив лицо, спросил его Селивёрстов.

- Да нет, все пустое. Просто детство вспомнил, - обернул все в шутку Терехин.

Иван встал, потянулся блаженно, хрустнул суставами:

- Красота-то какая! - крикнул он через реку. У поворота в ответ на крик Терехина нервно дернулось удилище одинокого, вросшего по панаму в берег, рыбака. Отряхивая с трусов песок, Иван пошел к реке за второй бутылкой, которая, как жирная хищная рыба, нежилась на мелководье. Иван потянулся за ней, присев на корточки, не удержался и ткнулся руками по локти в реку:

- Вода-то - теплая, - стоя нараскаряку и глядя себе промеж ног, весело бросил он друзьям. - Искупнемся? Но Селивёрстов и Буковский его не слышали, о чем-то внезапно и громко заспорив в этот момент. Два обреченных динозавра библиомании, два выбросившихся на пустынный берег словесности самоубийцы-кита махали плавниками на желтом песке - смешные "сигнальщики", выписывающие в воздухе знаки непонятно какой сигнальной системы.

Когда Терехин вернулся с бутылкой к друзьям, он вступил, как в жаркую парилку, в начатый без него новый дантовский круг разговора на "проклятую" тему. Вергилием был Буковский:

- ... Так что? Молодой человек желает вкусить мистерии дефлорации? - наседал он на Селивёрстова. - Мы, Олег, живем с тобой в такое время, когда девственниц уже нет! В восьмом классе - все уже женщины. У них сначала идут прыщи, а потом сразу рота солдат! Я таких "перчиков" на практике в школьной библиотеке видел, Олежка! У нее еще дворник в голове не подметал, а она уже может тебе лекцию о контрацептивах прочитать. И вообще, как говорил Акутагава, девственность не лучшее достоинство женщины.

- А что? - с наивной улыбкой спросил его Терехин, свинчивая пробку с бутылки.

- Ум, Ваня.

- И доброта. Добрые безотказны. Так ведь, Серега? - вставил ремарку Селивёрстов.

- Вот за это давайте и выпьем! - предложил тост расчувствовавшийся Буковский.

- И закусим. Друзья познаются в еде.

- А Ницше вот сомневался в уме женщин... - разлил фразу по стаканам Иван, как бы и сам сомневаясь в сказанном. Как будто он выудил эту фразу из какого-то загашника, о существовании которого он до этого момента не подозревал, поразившись тому, что алкоголь в одночасье открыл все его интеллектуальные сусеки.

- Ага, сомневался... - скривился Буковский, выпив за доброту и безотказность. - И сам с ума сошел.

Водка не успевает согреваться в толстостенных, как кремлевский фасад, стаканах. Друзья пьют ее с гусарским ухарством. Молодо-зелено. Как говорят старики - соплями.

- Да и зачем мне жена кандидат наук? - вслух отвечает на свой же в "сусеках" встряхнувшийся от пыли вопрос Иван. - Я возьму простую девушку из среднерусской полосы.

- Из Среднесибирского, - уточнил Буковский.

- Не забывай, Ваня, что, во-первых, простота граничит с глупостью и эта граница весьма условна и, во-вторых, что без стыда не вынешь рыбку из пруда: женитьба преодолевает телесный стыд. Но где нет стыда, мой друг, там и нет познания. А вообще, Ваня, всякая женитьба есть результат продолжительной и плодотворной дружбы, - закусывая огурцом, изрек Олег как оракул.

- Ты, Ваня, дружишь с какой-нибудь девушкой? - посмотрел на Терехина он искоса.

- Нет, - конфузится Иван. И тут же светлеет лицом. - А может быть, того... С Наташкой Калашковой? С хореографического? Она скромная девушка. И у нее такие ноги!

- Это какая такая Калашкова? - насторожился Буковский. - Из одиннадцатой группы?

- Да-а, - розовеет лицом Иван.

- Буратина ты, простофиля! С этой Калашковой - уже все! Кроме тебя. Тоже нашел себе Коломбину! Лучше выпей водки и забудь все это. Выкинь из головы!

Иван опрокидывает в себя полстакана водки, закусывает помидором. Из него на его впалую грудь, с едва пробивающейся растительностью, брызжет сок. Иван размазывает его по груди, как индеец боевую раскраску, и, заулюлюкав, бежит к реке. Подняв фонтан брызг и уже стоя по пояс в воде, он повернулся лицом к друзьям и, щурясь, улыбнулся задорно:

- Нет братцы, женюсь лучше на русалке. Нарожаем с ней ведро карасей!

В ответ ему с берега на берег несколько раз ударил дуплетом хохот.

- Смотри, Иван, сейчас как раз русальная неделя! - просмеявшись, крикнул Терехину в спину Селивёрстов.

Иван, погружаясь в хмель, как в реку, ныряет, громко хлопнув о воду, как доской, своим сухопарым телом, долго плывет, выкидывая в всплесках желтые пятки. На секунду он показывает свою круглую, как у котика, голову, ныряет еще глубже. Река нагой наядой бесстыдно разверстывает перед ним свое лоно, принимает Ивана в него целиком, без остатка. Длинные водоросли, как волосы русалки, опутали Терехину руки и ноги. Истома мягкими толчками прошлась по его телу от пяток к голове. Иван разлепил веки - его окружили со всех сторон зеленые смеющиеся глаза. Черные ветви топляка растянулись в улыбку: "Милый," - послышалось ему. К этой улыбке потекли его безвольные руки. В сознании Терехина шелохнулось отдаленное "с туманом растекаясь улыбкой над рекой, как из небытия, мне машет на причале..." Круги - желтые, красные, голубые, вращаясь все быстрее, поплыли перед его взором. Он, завороженный, все больше и больше хмелея, стал созерцать этот набирающий скорость хоровод. И он уже не слышит, как сверху бухают в реку два молодых живых упругих тела, не видит, как шарят его друзья в воде руками, ощупывая каждую коряжку, выныривают, отдуваясь, и с покрасневшими, полными ужаса глазами ныряют вновь в глушащую все звуки толщу воды, скребут по песку, вздымая со дна целые облака. На секунду за хороводом русалок, перед Иваном мелькают их распяленные пальцы и лодыжки, он хочет сказать им сквозь обволакивающую его сознание дрему: "Что вы суетитесь? Здесь же я!" У него получается только: "Чт-о-о-о..." - большим пузырем выходит из Терехина последний воздух. Иван, потеряв волю, опускается на темное, давящее холодом дно. С мелким речным мусором течение повлекло тело Ивана Терехина мимо пляски русалочьих волос.

14 мая, на девятый день, Селивёрстов и Буковский пришли вечером на тихий берег реки. Сели на том же самом месте. Выпили за помин души скитальца по Аиду Ивана Терехина. Олег Селивёрстов привинтил двумя шурупами к стволу старой ивы металлическую табличку, на которой было выгравировано:

"На обороте земли, от отчизны далеко, великий

Принял его Эридан и дымящийся лик омывает.

Руки наяд-гесперид огнем троячзычным сожженный

Прах в могилу кладут и камень стихом означают:

"Здесь погребен Фаэтон, колесницы отцовской возница;

Пусть ее не сдержал, но, дерзнув на великое, пал он."



Добавить комментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.