Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Статьи
Архив номеров
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Тексты

Главная» Тексты» Проза» РАССКАЗЫ, НОВЕЛЛЫ, МИНИАТЮРЫ» Ссадины, смазанные зелёнкой

Ссадины, смазанные зелёнкой

Автор: Лушников Андрей  | 17.03.07

ССАДИНЫ, СМАЗАННЫЕ ЗЕЛЁНКОЙ

Память топчется у парадного моих переживаний, как седой, в фуражке с цветом вороньего крыла околышем, услужливый швейцар.

Вот он поклонился мне, звякнув медалями, жалованными Мнемозиной за выслугу лет, и открыл дверь с одной только ручкой - снаружи.

Воспоминания не управляют вечностью, и из табакерки моего "Я" ни цвета, ни цветов будущего они не узрят, они только и смотрят, как Нарцисс в реку, разрушают каждый раз сами себя за этой дверью и вновь создают. И морок этот нескончаем, и разорвется его крепко спаянное кольцо лишь смертью.

Ветер уходит к югу и переходит к северу, кружится и возвращается на круги своя.

Как и собака возвращается на свою блевотину. Неужели для того, чтобы прочитать книгу Екклесиаста, надо забросить всякое чтение и презреть в себе любознательность? А для того, чтобы понять Сократа - обязательно выпить цикуту? Догоните, догоните меня, друзья мои, Критон и Федон. Удержите меня за этой распахнутой дверью. Корабли еще не пришли с Делоса. И я уже слышу, как о мол моего "Я" разбиваются волны ваших голосов. Ваши голоса такие же звонкие и чистые, как и двадцать пять лет назад. Они обступают меня в темноте у глыбы стола, и я уже не только слышу их, как тогда, но и чувствую, как толкают они воздух на мое лицо.

Смятение окружило тогда нас внезапно - мы впервые начали угадывать в себе мужскую природу. Это было летом в пионерском лагере "Салют". И нам было по одиннадцать.

С утра разыгралась гроза. Молнии, как рейсфедером, чертили над бором промокший и весь залитый чернилами ватман неба. Воздух сгустился и окостенел. Мы сидели в шестом отряде большой кучей вместе с девчонками и рассказывали друг другу в сумраке страшные истории.

- Две девочки пошли купаться на озеро, - начинала жуткую историю Томка Михальченко, сделав страшные глаза. - Было раннее утро, над озером еще стоял туман. Одна девочка была постарше - ее звали Марина и она умела плавать, а другую звали Оля - ей было восемь лет, плавать она не умела и поэтому всегда купалась на мелкоте...

Сосны к середине Томкиного рассказа, казалось, подступили ближе к окну, все более затеняя комнату, - так была велика тяга ее страшной истории.

Я сидел на кровати, обхватив руками колени, и, когда Томка, нагоняя жути в своей страшилке, начала дико таращить глаза, надувать щеки и размахивать руками, - к моему локтю прижалась спина Светки Колмаковой и я почувствовал через платье ее от страха гусиную кожу. Что-то неясное повлеклось во мне навстречу ее животному страху - такое же звериное, раздувающее ноздри и обдающее жаром тело, от чего становилось труднее дышать. Я заозирался, ища спасения в ваших взглядах - Критон и Федон, но и вы сидели тесно среди девчонок с шальными глазами и обескровленными лицами и жадно ловили воздух вывернутыми, как у Сократа и у меня, ноздрями. На секунду наши взгляды пересеклись – и тогда я вдруг понял - не умом, нет, а всей своей обожженной Светкиной спиной кожей, - что вы прикоснулись к той же тайне, что и я.

Все это неясное мальчишеское напряжение мне представилось какой-то ни разу не игранной игрой. Как стайка казаков-разбойников, затаившись от преследователей в шатре из сосновых лап и стеблей папоротника, мы сидели в полутьме тесным кругом и выхватывали из Томкиных слов неизъяснимый восторг.

Светка повернула ко мне лицо, и я увидел в нем то, что впервые смог осознать много лет спустя, - магнетизм страха, слепляющий, как две капли воды, Инь и Янь - всечеловеческую телесность. Тогда я впервые узнал, что у девчонок влажными могут быть не только ладони. Вельветовые шорты и клетчатая рубашка мне сразу стали малы. Холодея подмышками, я понял, что в одночасье вырос из них, стал большим, взрослым. Это ощущение держалось во мне несколько минут, затем лопнуло, как "хэпибездный" шарик, и я уронил дрожащую руку на Светкино колено.

- ... Марина заплыла за камыши и совсем забыла про Олю. А в это время что-то возле нее как булькнет страшно! Она подумала, что это рыба какая-нибудь...

Пространство и время померкли с небом и выгнулись за лагерем вдоль береговой линии Лебяжьего озера. Гроза, устрашась Томкиного рассказа, уходила за бор. Молнии были похожи на лапки огромного пульсирующего плазмой насекомого, завязшего в тучах и пытающегося вытащить их то по одной, то все одновременно. Мог ли я знать тогда, что эта гроза уходит в твой дом, Критон, и в твой, Федон? Ведь воспоминание так и остается мальчиком-Нарциссом. В том тысяча девятьсот счастливом году я был растворен в окружающем меня "здесь и сейчас". (Господи, что от него осталось через двадцать пять лет? Все его островки затопило Время. И на том месте, где стоял сосновый бор, уже не река течет для одиннадцатилетнего Нарцисса, а целое море отражает его глаза).

То лето было урожайным на ссадины и шишки. Мы ходили по лагерю с локтями и коленями, щедро смазанными зеленкой. Лагерный врач, сердобольная тетя Зина (фамилии уже и не упомню - да простит она меня), ахала, когда, отловив по одному, вожатая приводила нас в медпункт со свежими "ранениями":

- Опять вы, дартаньяны!?

Она доставала из белого шкафчика большой темного стекла флакон, опрокидывала его над ватным тампоном, торчащим на палочке, как эскимо, и, когда он зеленел, мазала, мазала и мазала наши локти, колени и плечи. Иногда, уже много лет спустя, облетев романтическими эмоциями и волосами, я представляю тетю Зину как некоего бога Асклепия, врачующего зеленкой воспоминаний о детстве ссадины моей души. В такие минуты мне щиплет сердце и веки.

- ... Вдруг из воды как выпрыгнет Зеленая рука! Хвать Олю за волосы - и на дно ее потащила! Марина увидела, что сестренки нет - поплыла от страха к берегу, а Зеленая рука ее за ногу - цап! - Томка Михальченко, бешено сверкнув глазами, схватила Светку Колмакову за колено. Та подпрыгнула на кровати и вскрикнула. Томка обвела всех жутким взглядом:

- А потом девочек долго искали... И Зеленую руку тоже нашли в озере... Отрубленную... - прошептала она почти одними губами.

С последним, чуть слышным из-за бора, раскатом грома стих в зловещем шепоте голос Томки Михальченко. Мы сидели, раздавленные жуткой историей, боясь посмотреть друг другу в глаза. Или нам было стыдно за свой страх перед другими ребятами? В повисшей тишине вдруг раздался какой-то недобрый сдавленный смешок. Я бросил быстрый взгляд в угол комнаты - на дальней кровати Толик Ненашев, пряча от всех лицо, уткнулся подбородком в грудь и, довольный чем-то, потер свои цыплячьи лапки.

Толика Ненашева в нашем отряде недолюбливали. Маленький, даже по сравнению с нами - одиннадцатилетними, лопоухий, с узкими плечами и веснушчатым покатым лбом, был он какой-то скользкий, неискренний. То прикидывался простачком, выведывая у нас, где мы прячем пойманных в бору ежей, то выпячивал нижнюю губу, рассказывая о своем отце - майоре милиции, и цыкал, как приблатненный, между зубами слюной. Все знали, что он таскает ночью со столовой хлеб и курит в кулак, сидя на корточках за туалетом и подсматривая за девчонками. Я не сторонник теории Ломброзо, но сейчас, имея двадцать пять лет наслоений, думаю, что, когда он писал о преступной наклонности патологических личностей, то имел в виду именно его - Толика. И этого стигматика-Толика Томкина история чем-то развеселила.

Чем? Тогда я понять не мог. Понял позже, когда уже было поздно. Да и мог ли я тогда что-то сделать? Пойти к вожатой и наябедничать? Но что я мог внятно ей и до нее донести? Рассказать о своих смутных подозрениях и догадках - этаких апориях детского рассудка? Сейчас, с высоты прожитых лет, мальчик на берегу своих воспоминаний кажется едва различимым, туман стелется над водой и трудно отыскать во Времени истинных мотивов поступков.

К обеду небо над лагерем совершенно очистилось от туч, по нему плыли редкие с патиной облака. Июльская гроза коротка, как первая любовь. Шлепая сандалиями по лужам и спотыкаясь о корни сосен, пионерский лагерь, отряд за отрядом, строем пошел на обед.

- Есть хотим! Есть хотим! Открывайте шире двери, а то повара съедим! - блажил кровожадно второй отряд, топча остатки травы у лагерной столовой.

- Спортом мы позанимались и уже проголодались! - это уже мы плотоядно выстукивали зубами речёвку. (Каким спортом? С утра, накрытые грозой, все отряды не высовывали носов из своих домиков). Эпоха казарменного социализма катилась к закату, и с нестройной, без пафоса, строевой песней "Взвейтесь кострами синие ночи! Мы пионеры, дети рабочих!" и с ритуальной обеденной речёвкой "Ничего не будем слушать! Дайте кушать, кушать, кушать!" мальчиши-плохиши, митрофанушки и пантагрюэли шли под бой барабанов из этого звонкого лета на пушечное мясо в Афганистан и в рэкет. Как вы, Критон и Федон.

Как и кому объяснить, что сбылось совсем по-иному предначертание Времени-архонта, что выпитая цикута не умертвила меня, а перенесла в другую систему координат. А вы, друзья мои, остались навсегда под развалинами огромного полиса, именуемого ЭСЭСЭЭР. И ты, Критон - старший сержант Игорь Татаринцев, и ты, Федон - особо опасный преступник Женя Стасюк. Ваши лица - одно в маленьком окошке красного пенала, другое в зарешеченном - следственного изолятора, - ваши лица, совсем еще детские, но обескровленные и суровые, навсегда врезаны в мою память, как в кору той сосны в "Салюте" наши инициалы: "И.Т","Ж.С" и "А.Л".

- Не хочется уезжать из лагеря. Дома с Ленкой надо возиться, - Игорь качнулся со скрипом на качелях.

Мы сбежали из-под надзора квочки-вожатой и обсуждали, кто чем станет заниматься после смены. Ленка была пятилетней сестрой Игоря Татаринцева, и его можно было понять: в городе его ожидает кабала.

- А что если остаться на третий сезон? Можно жить на чердаке в нашем корпусе. И я знаю, где Толик Ненашев прячет сухари, - сказал Женька.

- Нет. Мать с ума сойдет. Отец до сентября в экспедиции, я один буду у них.

- А я поеду в деревню пить молоко! - сморозить такую глупость тогда мог только я.

Детство подошло ко мне сзади и дышало в прореженную временем макушку. Я чувствовал, как шевелятся редкие волосы от его легкого дыхания, и боялся двинуть ручкой по чистому листу бумаги. Зачем вызвал я вас, друзья мои, как на спиритический сеанс, из запредельного, недоступного мне мира и заключил в сократический диалог? Не потому ли, что с ухабов своей проселочной дороги вдруг выскочил на перекресток со скоростным шоссе Толика Ненашева? Теперь уже не просто Толика, а Анатолия Константиновича.

После обеда лагерь затаился в тихих играх. В штабе начался четвертьфинал по шахматам на приз "Белая ладья", и все наши знайки - Валя Кошелев, Оксана Быстрицкая и Ромка Готвих ушли отстаивать честь отряда в гамбитах и эндшпилях. В клубе меланхолично стучал о стол шарик пинг-понга. Ребята из второго и третьего отрядов лениво перекидывали его через теннисную сетку.

Крупные капли застыли на листьях акаций, сбежались в целые озера в зеленые чаши лопухов за центральной аллеей лагеря, блестели алмазами в траве. Сырость пропитала воздух над лагерем, и он стал тяжелым и гулким. Даже дворняга сторожа, черный как смоль раскосый Чингиз-хан, который постоянно отирался возле столовой и собирал "ясак" - и тот сидел у бани под навесом и вбирал ноздрями теплый, с антрацитовым запахом воздух. В лагере негласно воцарился День-сидень.

Мы были тогда еще совсем зеленые. И не знали, что наши взгляды не всегда так же искренне и открыто будут встречаться. Не потому, что впоследствии мы изменимся к худшему и утратим существо нашей дружбы, а потому, что всякому взгляду свойственна однобокость и однонаправленность. Я еще не знал тогда, что буду видеть Игоря, а он меня из своего красного пенала - нет, что буду таскать Женьке в следственный изолятор передачки, не видя его, и что уж не увижу никогда. Последний раз наши взгляды встретились, когда нам было по восемнадцать. Меня в армию не взяли по причине моих слабых легких. Игорь пенял мне за "волчий билет", а я ему откровенно завидовал - он на гребне штормового патриотизма шел выполнять интернациональный долг. Он всю юность готовил себя к десанту. На краевом сборном пункте, от сержанта-десантника, приехавшего со старшим лейтенантом-"покупателем", он узнал, что попадет в учебку в Фергану. А это, как он знал, "верняк Афган". Он просил нас с Женькой не говорить об этом его маме. Сам, говорил, потом напишу.

Озеро Лебяжье, вытянув шею - узкое и красивое, как лебединая песня популярного тогда певца Евгения Мартынова "Ты прости меня любимая... за такое зло... что мое крыло...", в оперении сосен, на несколько километров протаранило бор вслед уходящей от лагеря грозе. Вода в нем парила. Легкий туман заползал на берег библейским змием-искусителем и звал окунуться в теплую стихию Воды. Озеро после грозы, сливаясь с прозрачным небом, становилось безбрежным Океаном, и нам казалось, после Томкиного рассказа про Зеленую руку, что оно таит в себе сонмы зеленоруких океанид, зеленых человечков в желтой подводной лодке и обязательно огромное, обросшее тиной, лох-несское чудовище.

- Пойдемте купаться. После дождя вода в озере стала теплее. Я уже проверил, - бросил предложение Толик, как горсть дрожжей в опару нашего пресного послеобеденного времяпрепровождения.

- А как же тихий час? - спросила вечно сомневающаяся во всем Светка Колмакова.

- Успеем до тихого часа. Все равно все вожатые сейчас телевизор смотрят у начальника лагеря. - Аргумент Толика был железным.

Нас набралось шестеро купальщиков: мы втроем, Толик Ненашев, Светка Колмакова и Лорка Алкнис.

- Девчонки, вы идите вперед. Если увидите у озера вожатых, скажите им, что гуляете, а потом повернете назад. Полотенца не берите - я сам возьму, - Толик нырнул в тумбочку и вытащил свернутое рулоном полотенце. Внутри его что-то булькнуло.

Девчонки ушли к озеру, мы, выждав, пошли по узкой тропинке следом. Дойдя до ограды лагеря, шедший впереди Толик остановился и сказал:

- Подождите, пацаны я за папиросой сбегаю. У меня тут недалеко спрятано, - и шмыгнул в кусты акации.

За нашими спинами, натужно вминая в сырой воздух звуки, труба прогнусавила лагерю "отбой". Мы подождали Толика минут пятнадцать. Первым не выдержал Игорь:

- Да ну его... надоело... Пускай нас на озере ищет!

Воздух в лагере после дождя набух, как фасоль, бумага на моем письменном столе стала рыхлой, авторучка от этого начала оставлять в словах пробелы, и мне потребовалось большее усилие, преодолевая временную близорукость, разглядывать сквозь толщу лет в зарослях акации за оградой "Салюта" три стриженые макушки, одна за другой мелькающие на едва заметной тропе, ведущей к озеру-Океану. Я, царапая руки о ветви акаций, отстал от вас, друзья, на расстояние протянутой друг другу через двадцать пять лет руки, выбрел на опушку, омытую дождем, и не решался, как на чистом листе бумаги, оставить на ней свои следы. И начал обходить, как часовая стрелка, опушку по периметру.

По мокрой траве прошли несколько человек, и еще долго, пока не поднялось над горами солнце, бежал ящерицей по узкой долине темный след от десантных ботинок. Все должно было быть именно так, как в кинофильме "В зоне особого внимания", на котором мы были воспитаны. Темный след уходил все дальше и вниз - в ущелье, в подземное царство мертвых, куда не проникал солнечный свет и куда стремил свои воды Коцит, и там, в широких полях, в примятых бледных головках асфодела, терялся из виду. Я смотрел вдаль, путая воспоминания с вымыслом, заросшим мифотворчеством, как наше Лебяжье озеро ядовито-зеленой тиной, и вымысел с рассказом пьяного капитана, который привез "груз 200". То, что было раньше Игорем. За письменным столом я зябко ежусь, как на его поминках, и пытаюсь восполнить лакуны в тексте жизни.

- В разведку их послали семерых. Он был старшим - старший сержант Татаринцев. Они спустились с горы в долину, - капитан начал нервничать. - Метров сто не дошли до "зеленки", - капитан заиграл желваками. - И тут из "зеленки" "духи" по ним, - капитан стукнул кулаком по столу, - из ... б.... ! Прямо на наших глазах... Всех семерых...

Я смотрю в угол моей пустой комнаты и вижу, как Игорь - отчаянная голова - без бронежилета - поворачивается, как мишенью, к "зеленке" мокрым от пота пятном на хэбэ в белой окантовке высохшей соли и, сняв каску, машет мне ею снизу - почти с самого берега Коцита. Он что-то говорит, но его слов мне не слышно из-за шума реки. А я не могу ему крикнуть "Назад!" - у меня рот, как кляпом, заткнут какими-то ненужными словами, и я нахожусь только пролепетать виновато:

- Прости, друг... Прости.

Прости за то, что мне сегодня часто приходится пресмыкаться, приобретать естественный цвет хамелеона и ползать перед начальством на четвереньках. От этого на локтях и коленях появляются свежие ссадины. И я с улыбкой имбецила иду один, без тебя и Женьки, в медпункт к тете Зине замазать-залить зеленкой мои раны. Иногда у тетки МнемоЗины не хватает зеленки и тогда я заливаю ссадины души водкой в кафе "Старые пруды". Раны дерет.

Пол-литровый флакон с зеленкой я также всегда держу наготове на кухне квартиры, которую снимаю на Комсомольском проспекте.

Изредка ко мне заходят сослуживцы по "Молодежи Сибири", и я, вживаясь в роль Асклепия, мажу их забубенные лбы, как миро, пахучей жидкостью, иссушающей слезы их душ. Затем репортерская братия спит вповалку на моем астматическом диване. А я в одиночку, чтобы никто не подсмотрел нашу дружбу, пью за тех, "кто пропал, кто пан". Женька пропал. Канул в воду Коцита.

Он пришел ко мне в три часа ночи, притащил полусонного на кухню и заставил пить с ним водку. В темноте. Я, было, потянулся к выключателю, но он задержал мою руку и сказал:

- Не надо. Я в бегах.

Захмелев, он все рассказал. Два дня назад они с подельником пытались перехватить в почтовом отделении инкассатора с выручкой и наганом для Женьки. Но инкассаторов внутри оказалось двое, и они сразу почуяли неладное. В перестрелке подранили его подельника, а сам Женька ушел через окошко, в которое подвозят почту.

- Дома засада. Я - к тебе. Схоронишь? - в темноте его глаза сверкали лихорадочным блеском. - Дня два - не больше. Пересидеть только! А после я в Горный Алтай рвану. До Артыбаша мне бы добраться, а там я знаю одну избушку - ни одна душа искать не станет...

Но не выполнил я просьбу друга. Не схоронил его. Последний раз его бледное лицо мелькнуло в маленьком зарешеченном окне следственного изолятора через полгода после тех двух ночей, которые он прятался у меня на кухне. Женьке дали восемь лет. Срока своего он не высидел - сгинул где-то в тундре на севере Красноярского края. Последнее его письмо со штемпелем Норильска я получил 26 марта 1985 года. И все: ни могилки, ни крестика. Растащили, наверное, Женькины косточки песцы по всему Таймыру.

Тропинка, по которой мы шли последний раз втроем, упиралась в берег озера и здесь, на пляже, терялась. Как было знать, что через этот пляж до воды, и от воды - до вечности каждый из нас проделает путь в одиночку? Озеро было пустынным, лишь за грядой камыша торчали головы наших девчонок. Они замахали нам руками:

- Ма-альчики, ма-альчики! Сюда-а!

Я быстро разделся, зашел по пояс в парящую стихию, нырнул и, легко разрезая зеленоватую воду, поплыл от берега. Игорь и Женька неспешно начали стягивать одежду. Вдруг я услышал сзади крик. Я оглянулся и увидел, как из воды выскочила Лорка, и, размахивая руками, что-то дико кричала. Я саженками быстро поплыл к берегу. Ребята стояли ошалелые, а Лорка бледная тряслась, ревела и кричала сквозь слезы:

- Зеленая-я рука-а! Зеленая-я рука-а!

- Что, что, что!? - тряс я ее за плечи, пытаясь добиться от нее вразумительного ответа.

- Зеленая рука схватила Свету-у-у!

Только сейчас мы заметили, что Светки Колмаковой нет ни в озере, ни на берегу.

- Говори толком, что произошло! - тормошил я ее, но Лорка только и твердила:

- Зеленая рука-а-а! Зеленая рука-а-а!

Пораженные страшной догадкой, мы бросились в воду.

- Лорка, беги в лагерь, зови на помощь! - крикнул Женька.

Мы накурялись до одурения, но никак не могли найти Светку. Но в один момент, нырнув, я наткнулся ладонью на что-то округлое и скользкое. Я опрометью выскочил из воды, поняв, что прикоснулся к Светкиному колену. В это время на берег уже прибежали взрослые. Я только и смог ткнуть в то место пальцем и просипеть:

- Там...

Лагерный спасатель вытащил Светку. У нее были открытые глаза.

Раздавленные случившимся, мы пришли в отряд. Никто не обратил внимания на то, что у Толика перебинтована кисть правой руки и что он надел глухую, с длинным рукавом, рубашку. Все молчали, девчонки закрылись в палате, и оттуда изредка был слышен тихий плач. Лишь перед ужином вожатая спросила Толика:

- Ненашев, что у тебя с рукой?

- Так... ободрал.

- Был в медпункте?

- Да нет, я сам тут перевязал.

- Обязательно сходи. Или, может, тебя сводить?

- Нет! Я сам! - испугался чего-то Толик.

Ненашев до вечера куда-то пропал, а на следующий день почему-то приехал на черной "Волге" его отец, и Толик уехал, даже ни с кем не простившись. После его внезапного отъезда я нашел в его тумбочке пустой флакон темного стекла. Тот самый - из медпункта, в котором была зеленка. Светку Колмакову в тот же трагический день увезли в город. Целая неделя до конца смены в лагере прошла в трауре.

То лето впервые осветило нам грозой этот непроницаемый занавес жизни, и мы, увидев маленькую лазейку между тяжелыми портьерами, бесстыдно припали к ней втроем и разглядели, как, освещенная вспышками молний, за декорации убегает босоногая девочка. Мы пытались высмотреть сквозь сосны, как она, разметав по плечам волосы и тесня темноту острыми ключицами, влечет грозу за Лебяжье озеро, но гроза уходила быстро. А мы стояли растерянные возле лазейки и, переглядываясь, комкали в руках края портьер. И сколько мы так простояли? Вы, друзья мои, Критон и Федон, - вечность, я же всего тридцать с небольшим. И сейчас, разгребая свое прошлое на окаменевшем на грани времен столе, я иногда выхватываю этот черный бархат, цепляюсь за него и чувствую, как трещит занавесь, лопаются где-то там, вверху, куда никогда не проникал мой самый дерзкий взгляд, непрочные подвязки. В исступлении теребя занавес жизни, как за грудки должника, я ищу тепла, оставленного на нем в то лето вашими детскими ладонями и, не ощутив его, превращаюсь на этой каменной плите в сфинкса. И тогда мне уже не кажется странным, что к тайне своего пола и к тайне жизни человек призван прикоснуться в одну пору.

Прикоснуться, видимо, для того, чтобы сохранить это детское воспоминание, как клад, и до старости понуждать своего швейцара-память в любую погоду скрипеть дверью и пускать его в темные своды, как Скупого рыцаря к сундукам. И для того, чтобы не роптать и понимать: за то, что я, подобно Сизифу, приковавшему на короткое время к скале бога смерти Танатоса, вызвал из небытия и удержал в этом тексте тени ваших душ, друзья мои, вынужден до скончания веку катить в гору камень одиночества.

То лето в короткой грозе явило телесный магнетизм, родившийся где-то под диафрагмой или внутри моих тесных шорт, или на матово блестящей коже Светки Колмаковой, и вовлекло меня в неизведанный и невысказанный мир огненной стихии. Она обжигала мои ладони, и уже никакая зеленка не могла залечить на годы и годы ссадины, оставленные Светкиным коленом. Я, вместе с памятью о вас, друзья мои, запал монетой в прорези автомата, в моей механической безотчетной жизни меж двух реальностей. Как горячие каштаны, я выхватил два касания к Светкиному колену: в палате, во время Томкиного рассказа, и в темной воде Лебяжьего озера. Одно колено и два касания его - раскаленного как сковорода в преисподней и омерзительно осклизлого, источившего тепло в несметные воды озера-Океана, подвели к пониманию самого сакрального, мистериального единства двух стихий - стихии тела и стихии смерти. К пониманию того, что гениталии в одночасье стали не только источником лекарства для уринотерапии, но и еще чем-то - тем, от чего можно уловить только неясный намек на то, почему они теснятся и двигаются в шортах, как в Мировом яйце.

Толик Ненашев уехал на следующий день после смерти Светки Колмаковой из лагеря и из нашего мифа с папой на черной "Волге", а вернулся на серебристой "Тойоте" и просигналил три раза редактору "Молодежи Сибири". Шеф, откровенно лоббируя молодого кандидата в депутаты городской Думы, отправил меня с фотокорреспондентом взять у него интервью. Но если бы я знал, что сопливый недомерок, притаившийся с окурком "Прибоя" за девчачьим туалетом, и председатель благотворительного фонда "Апокалипсис II" одно, детально описанное Чезаре Ломброзо, лицо - пришел бы я с диктофоном в его офис? Пришел бы! Обязательно бы пришел! Ради вас, Критон и Федон. Ради Светкиного колена.

Длинноногая секретарша при нашем появлении цокнула коготками по зеркалу стола и встала, растягивая улыбку в изучающую паузу:

- Вы из газеты?.. Присядьте, пожалуйста! Анатолий Константинович сейчас вас примет. А пока, может быть, ... кофе? - секретарша, собрав в тенях у глаз сеточки морщин, превратилась в Лису-Алису. Я посмотрел ей за спину - но хвоста, торчащего из-под мини-юбки, не увидел.

Мы с фотокором кивнули. Секретарша прошла сквозь зеркальную дверь и тут же вернулась из зазеркалья с подносом, на котором стоял кофейник, чашки, сахар, конфеты и сливки. Поставив поднос на столик, она вновь растворилась за одной из зеркальных дверей, из которых, казалось, состояла вся комната. Развалясь на диване, мы пили мелкими глотками кофе и оглядывались.

- Зело круто! - не удержался фотокорреспондент.

- А ты представь, каково в кабинете у этого ... благотворителя, - я глянул в блокнот, - ... Анатолия Константиновича.

И тут вышел он. Как на зов. Безупречный фиолетовый костюм, ослепительная сорочка и галстук от "Леона". Чашка в моей руке дрогнула. Я сразу его узнал: покатый лоб и взгляд бабуина. За двадцать пять лет пядей во лбу Толика не прибавилось. Вот только волос на голове почти не осталось. Да ведь и я уж не Ален Делон. Толик приветливо вскинул свои павианьи брови:

- Заходите, товарищи!

Он пропустил нас вперед, указал жестом барина на два кресла.

- Толик... - я осекся. - Э-э-э... Анатолий Константинович, хорошо бы сразу сделать снимок и отпустить нашего фотокорреспондента, а то у него сегодня еще две съемки.

- Хорошо, хорошо - как скажете. - Толик сел за свой огромный дубовый стол и занял позу делового человека. - Так?

- Отлично! Замечательно! А теперь руку под подбородок! - щелкая "Никоном", фотокор выполнил вокруг Толика свой профессиональный танец, сложил аппаратуру в кофр и ушел.

- Давай без дураков сразу на "ты". Я всегда с подчиненными на "ты"...

Я пристально посмотрел Толику в глаза и сдержал вместе с усмешкой: "Я тебе не шестерка".

- ...И тебе легче будет вопросы задавать. Ведь так?

- Так, - я выложил диктофон на его стол.

- Закуривай, - Толик пододвинул мне пепельницу и пачку "Парламента".

Я сел в кресло, достал из помятой пачки "Космоса" сигарету. Толик через стол протянул мне зажженную зажигалку. Я прикурил и сказал сквозь дым:

- Так что, поговорим об Истории?

Я все так же пристально смотрел в его спрятанные где-то в глубине черепа глаза - спрятанные настолько глубоко, что невозможно было определить их цвет.

- Давай! - Толик повеселел, предвкушая экскурс к подножию своего Олимпа.

Стоит ли вспоминать, о чем мы с ним говорили эти полтора часа?

Говорил, любуясь собой в каждой фразе, он, я молча курил и делал вид, что слушаю. Пленка в диктофоне уже закончилась. Я пытался изобразить на лице внимание, а сам слушал ваши голоса, Критон и Федон, хлынувшие сквозь зеркальные стены этого паноптикума с редким экспонатом. И вы, подхватив меня в кресле, увлекали течением вашей речи все дальше и дальше от дубового стола и Толикова рыбьего рта. Я уже различал ворота нашего лагеря, над которыми, крашенное небесной краской, сливалось с облаками слово "Салют".

- Слушай, Толик! - перебил я его. - Ты помнишь пионерский лагерь "Салют", когда тебе было одиннадцать лет? У тебя еще что-то с рукой было. Помнишь?

Толик осекся и начал внимательно меня рассматривать, по-собачьи наклоняя голову то в одну сторону, то в другую.

- Лагерь "Салют"?.. В одиннадцать лет?..

- на его лице обозначилась мука воспоминания. - Помню... Да-да, помню...

- И про Зеленую руку помнишь?

- Какую Зеленую руку? - насторожился он.

- Там в лагере одна девочка - Томка Михальченко - рассказывала жуткую историю про Зеленую руку.

- А-а-а,- протянул он, - что-то припоминаю...

И здесь, прямо глядя в его бесцветные глаза, я понял, что он не помнит, что он совершенно ничего не помнит. Я затушил окурок и встал:

- Мне пора.

- Ну что ж, хорошо поговорили, - Толик засуетился. - Вы... ты... мне покажешь что получится?

- Позвоните редактору.

Толик деланно, по-американски улыбнулся и протянул мне руку.

Я с неохотой ее пожал. Придя домой, я долго, с остервенением, мыл с мылом ладонь под краном. Мне казалось, что она была измазана в зеленке.

А интервью с Толиком Ненашевым, председателем благотворительного фонда "Апокалипсис II" и молодым кандидатом в депутаты городской Думы, я так и не написал. Написал рассказ.



Добавить комментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.